ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы, определяются цели и задачи, а также методы исследования, раскрывается научная новизна, теоретическая значимость и практическая ценность диссертации, формулируются положения, выносимые на защиту, описывается структурное строение работы.

Несколько слов о том, в какой научной парадигме выполнена работа. Это – когнитивно-дискурсивное направление в лингвистике (Е.С.Кубрякова). Когнитивно-дискурсивная парадигма является эволюцией идей теория речевой деятельности А.А.Леонтьева, теория перформативности или теория речевых актов (Дж.Остин, Г.П.Грайс, Дж.Сёрль и др.) и теории номинации. Отличие ее от других парадигм проявляется, с одной стороны, в отказе от «узкого когнитивизма», ставящего во главу угла исключительно ментальные репрезентации, реализуемые в конечном счете в виде компьютерных программ. С другой стороны, в преодолении известной ограниченности коммуникативной парадигмы с ее теорией речевых актов и анализом прагматических условий последних (см. [Лузина 2006 : 41–49]).

Отличительной чертой этой парадигмы является синтез идей вышеназванных направлений. Поскольку язык как когнитивный феномен связан со всеми областями жизнедеятельности человека и отражает взаимодействие психологических, культурных, социальных и других факторов, изучение языка должен быть предметом междисциплинарного исследования[1]. Кроме перечисленных подходов к изучению языка, следует назвать еще один –язык как действие, который рассматривается в рамках лингвистической прагматики (прагмалингвистики). Такой подход к изучению языковых явлений не только вполне оправдан, но и приобретает в последние годы все большую актуальность, считают ученые (см. [Кубрякова 2004], [Кобозева 2003]). К эмпирическим задачам когнитивно-дискурсивного направления относятся разработка когнитивной модели производства и понимания речевых актов, а также коммуникативного взаимодействия.

Таким образом, эвфемия рассматривается нами в контексте когнитивно-дискурсивной парадигмы современного языкознания, т.е. особого синтеза смежных наук. В русле этой парадигмы лингвистика, психолингвистика, философия языка, литературоведение и методика преподавания русского как иностранного изучают мышление и общение, различные способы воздействия (в том числе – персуазивности) в процессе общения, роль языка в интеллектуальном созидании и в переработке знаний о мире. Для нас важно отметить, что в современной научной парадигме коммуникативность понимается не просто как передача информации, но как процесс взаимопонимания, как диалог в платоновском смысле, что приобретает особое значение в контексте изучения эвфемизмов, которые рассматриваются нами как речевой акт; когнитивность же понимается как способность языка отражать (т.е. концептуализировать и категоризировать) мир, а также анализировать явления самого языка. В последнее десятилетие проблема эвфемизмов неоднократно рассматривалась российскими учеными в связи с актуальностью проблемы воздействия в политической коммуникации. Эффективность этого способа манипулирования в языке СМИ не вызывает сомнения [Баскова 2007, Прядильникова 2007, Ковшова 2007, 2009 и др.].

Первая глава «Эвфемия в коммуникативном пространстве языка» посвящена обоснованию методологической модели, определению когнитивных, языковых и коммуникативных основаниий эвфемии. Дается краткий анализ механизма коммуникативно-речевого воздействие в непрямой коммуникации.

Когнитивным основанием эвфемии выступает способность языка навязывать мировидение. Так, в политических дискурсах эвфемия оказывается сродни языку «политической лжи», который активно анализировался как российскими, так и зарубежными лингвистами (Д. Болинджер, Р. Барт, Х. Вайнрих, Е. Шейгал, А. Баранов и др.). Отмечалась особая роль номинаций в создании нужной картины мира. Когнитивным механизмом эвфемии, думается, может быть следующий. В процессе коммуникации происходит онтологизация знания (Баранов), т.е.

Основной языковой предпосылкой эвфемии как коммуникативной практики выступает возможность различных способов описания одной и той же ситуации с помощью языковых форм. Это явление получило название вариативной интерпретацией действительности – ВИД [Баранов 2007]. Языковые механизмы ВИД существенно шире простых синонимических преобразований и охватывают такие языковые и коммуникативные феномены, как конверсия (покупать – продавать), точка зрения (победитель при Иене – побежденный при Ватерлоо), некоторые виды антонимии (ср. полный и пустой во фразах бутылка наполовину полна/пуста), номиинализация (Полиция жестоко расправилась с демонстрантами – Расправа с демонстрантами) и многое другое.

Коммуникативные основания эвфемии как одного из способов речевого воздействия обусловлены самой прагматикой общения на естественном языке. Начиная общение, участники вынуждены основываться на многочисленных предпосылках, имплицитных договоренностях о структуре диалога: роли участников (спрашивающий/отвечающий); максимы Грайса; условия успешности речевых актов; социально и культурно обусловленные правила смены коммуникативного хода и пр.

Из вышеизложенного ясно, что совершенно нейтральное, или «объективное», описание ситуации средствами языка вряд ли достижимо. Существование вариативной интерпретации действительности приводит к тому, что говорящий не только имеет возможность выбирать различные варианты выражения мысли, но он просто вынужден осуществлять этот выбор.

Вторая глава «Категориальный статус понятий эвфемизм, эвфемизация и эвфемия» посвящена изучению ключевого понятия работы – триаде «эвфемизм-эвфемизация-эвфемия», составляющих ее элементов.

На примере эвфемистического выражения места не столь отдаленные выявляются обязательные признаки и функции эвфемизмов, анализируются механизм создания и принципы классификации эвфемизмов, существующие на сегодняшний день в лингвистике.

По существу, разделяя эвфемизм и эвфемию, мы подчеркиваем важное для нас различие системности и дискурсивности: эвфемизм – это вторичная лексическая номинация[3], имеющая свои особые, зависящие от потребностей общения и коммуникативной тактики, языковые способы сокрытия «проблемных зон», в то время как эвфемия – это коммуникативная стратегия, способ воссоздание мира в иной конфигурации (миф, легенда, политический миф, мифологема, идеологическая доктрина), но обязательно с нейтральной или положительной коннотацией. Эвфемия – это подмена содержания формой, при этом сама эта форма напрямую зависит от социальной и исторической действительности. Таким образом, эвфемия – явление глубоко социальное, можно сказать, что эвфемия – это коммуникативная система или язык, на котором члены каждого конкретного сообщества ведут диалог между собой.

Эвфемия в своем приукрашивании истинного положения дел опирается на удивительное свойство естественного языка – скрывать мысли, эксплицировать одно, а подразумевать при этом другое, т.е.

Эвфемия – это также способ говорить непристойности, не нарушая этикетных норм.

Специфика эвфемии, по нашему мнению, состоит в том, что она применяется в случае, когда говорящему на пути к достижению основной цели – изменению представлений адресата о предмете – приходится уходить от отрицательных коннотаций, уменьшать риск коммуникативной неудачи, создавая собеседнику комфортные условия восприятия и сознательно размывая, при этом, семантический контур денотата, вплоть до подмены последнего. Другими словами, эвфемия[5] – это стратегия адаптации мира к нашему представлению о нём в условиях, когда окружающий человека реальный мир оказывается агрессивным или слишком сложно организованным, непонятным, непредсказуемым, а значит, опасным. И проявляется она на разных лингво-социальных уровнях – от бытового до идеологического.

Предметом эвфемии может быть практически любой смысл, передаваемый словами, а в определенном контексте – даже значимым молчанием.

Итак, мы разводим эвфемизмы как речевой акт и эвфемию как адаптативную речевую стратегию по функциям в коммуникации: эвфемизмы – смягчают, руководствуясь принципом уместности, эвфемия – под воздействием адаптационного механизма и в результате подмены денотата мифологизирует предмет мелиорации, а временами, грубо говоря, лжет.

Вернемся к определению эвфемии. Эвфемией мы называем речевую стратегию оптимизации воздействия на адресата путем размывания семантического контура денотата или его мелиорации вплоть до подмены последнего. Целью эвфемии является такое языковое воздействие, которое изменяет (хотя б отчасти) образ мира адресата, влияет на изменение адресатом оценки модели мира, т.е. совокупности представлений об устройстве действительности.

Попытаемся продемонстрировать, как работает механизм эвфемии. Сделаем это на примере текста Л.Н.Гумилева из его труда о древних тюрках: «Для того, чтобы написать историю древних тюрок, исходя из реального хода событий, потребовалось критическое переосмысление всех приведенных в китайских хрониках фактов.

Другой пример из современной действительности. На информационном плакате, выпущенном ко Дню Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг., изображен ведущий тяжелый бой бронепоезд, построенный, как следует из краткого текста, на деньги работников московского метрополитена. Надпись на плакате гласит:

5–7 июля 1943 года бронепоезд «Московский метрополитен» вел тяжелые оборонительные бои на Курской дуге и выполнил одну из боевых задач, определивших исход сражения.

Исход грандиозного сражения на Курской дуге известен. Пытаемся выяснить дальнейшую судьбу бронепоезда, которая, как можно предположить, была героически короткой: на третий день боев, нанеся существенный урон противнику, бронепоезд был разбомблен армадой вражеских самолетов. Но эта информация нарушила бы общий плакатный стиль и поэтому остается за кадром, не вербализуется. Плакатный текст несет исключительно положительно окрашенную информацию: вел оборонительные бои (т.е. противостоит агрессии), выполнил одну из боевых задач (несмотря на тяжелые бои, выполнил поставленную задачу, не дизертировал, не сдался) и тем самым определил исход сражения (внес существенный вклад в победу). Информация о полном разрушении поезда умалчивается. Умолчание как риторическая фигура смерти – древний принцип эвфемии. Здесь претворен ритуальный принцип: «о мертвых или ничего, или хорошо». Плакат выполнен в стиле высокой эвфемии (в древнегреческом смысле этого слова) – благоговейного молчания.

Таким образом, эвфемию как речевую стратегию обслуживает целый ряд разноуровневых языковых механизмов – вторичная номинация (или именования), номинализация (Победа русской армии под Бородином), синонимы и квазисинонимы, некоторые виды антиномии (полупустой – наполовину полный), стилистическая тональность; и когнитивный явлений – интерпретация, оценочность, идеологемы, наконец.

Существует, безусловно, и механизм нахождения истинного смысла или подоплеки эвфемистического высказывания. Это – выявление интенции, намерения собеседников с помощью таких инструментов, как дискурсный анализ и лингвистическая рефлексия. Одна из задач, стоящая перед нами, – выявление механизма этой интерпретации, исходя из имеющейся у слушающего информации о говорящем, месте, времени, уместности сказанного и перлокутивного эффекта. Например:

«В Чечне деньги не были украдены. Было нецелевое использование средств. Это статьи разные и сроки разные» (Из выступления С.В.Ильясова, министра Российской Федерации по координации деятельности федеральных органов исполнительной власти в Чеченской Республике // Аргументы и факты. 2002. № 50).

Здесь эвфемистическое выражение нецелевое использование средств дает возможность интерпретировать события в гораздо более мягкой форме, что особенно важно, когда дело касается судебного расследования и грозящего серьезного наказания за расхищение бюджетных средств, выделенных на восстановление республики. В последнем примере ярко проявляется адаптивный эффект эвфемии: когда невозможно изменить ситуацию, говорящий, пытаясь избежать наказания, приспосабливает с помощью эвфемии наше представление о ситуации к нужной ему (говорящему) модели. Похожим эвфемизмом – перераспределение средств – кемеровские чиновники обозначают ситуацию, когда выделенные на благоустройство детских дошкольных учреждений деньги пошли на покупку представительских автомобилей чиновникам, мебели и гигантских плазменных телевизоров в кабинеты тех же чиновников, при этом 12 детских садов в городе было закрыто с формулировкой «из-за отсутствия средств финансирования».

Каждое сообщество по-своему «окультуривает» референты, по-разному организует семную (т.е. состоящую из минимальных семантических элементов) палитру последних. На примере семной организации понятийного поля «хищение государственной собственности» можно проследить, как в «чиновничьем» мире у нас на глазах при посредстве эвфемистических выражений «нецелевое использование средств», «манипулирование финансовыми потоками», «перераспределение средств» и под. образуется новое, эвфемистическим образом организованное и «окультуренное» пространство. Именно этот социокультурный аспект также является важным в плане изучения эвфемии.

Отметим, что задача интерпретации не так проста, как может показаться на первый взгляд. Помимо того, что эвфемизмы в стремлении смягчить передаваемый смысл сами тяготеют к неопределенности, размытости своего значения, еще и в самой природе языка заложено свойство (его можно назвать, вслед за М.Ю.Лотманом, «мерцанием смыслов»[6] или стремлением к неопределенности), не всегда дающее возможность эксплицировать передаваемый в коммуникации смысл один к одному: в каждом случае мы либо что-то теряем, либо домысливаем за автора (поощряя тем самым возникновение так называемой «паразитарной» парасемии или двусмысленности). Достаточно частотна и сукцессивная парасемия, при которой коммуниканты по-разному воспринимают и интерпретируют значения слов и выражений [Киклевич 2008: 44]. Предоставляя «человеку говорящему» множество способов изложить свою мысль, язык, выражая одно, скрывает другое[7].

Если допустить, что поведение человека в норме является целенаправленным, то знание целей и мотивов «человека говорящего» может объяснить выбор языковых средств, в частности – эвфемизмов.

В этом контексте особый интерес представляют те языковые механизмы, которые, создавая скрытые смыслы, имплицитно воздействуя на сознание, зачастую определяют наше поведение. Так, может оказаться интересным семантический анализ той части «скрываемого», которая всё же проявляется в асерции, т.е. в «выражаемом», в эвфемизме. К примеру, в романе Достоевского «Идиот» дается следующая характеристика одного из персонажей: «Афанасий Иванович никогда не скрывал, что он был несколько трусоват или, лучше сказать, в высшей степени консервативен». Здесь первое определение – несколько трусоват - раскрывает сущность второго – в высшей степени консервативен, т.е. демаскирует этот окказиональный эвфемизм. Консервативность и трусость, не являясь языковыми синонимами, могут играть роль синонимов контекстных, что и позволяет перекинуть смысловой мост между этими двумя словами: консерватизм как доктрина сохранения традиций общества и степенные консерваторы, отвергающие революционные действия, а также связанные с последними насилие и риск, - именно здесь стыкуются благородный консерватизм и низкая трусость – в неприятии риска. Без наличия таких общих сем невозможна идентификация фрагментов мира. Само по себе несколько трусоват является эвфемизмом «трусости», что достигается дублированием приуменьшения качества с помощью слова несколько (вместо достаточно) и суффикса неполноты свойства –оват-. Таким образом выстраивается своеобразный синонимический ряд эвфемизмов трусливого характера: трус – несколько трусоват – в высшей мере консервативен[8]. Если на первой стадии смягчения все еще эксплицирована трусость, то на последней – респектабельный консерватизм. Дальше подвергать эвфемизации качества «героя» не представляется возможным. Забегая вперед, отметим, что важнейшим свойством непрямой коммуникации (НК) является именно продуцирование смыслов или, другими словами, навязывание ценностей и стоящей за ними аксиологической шкалы (а если прослеживать всю цепочку продуцирования смыслов, то – опирающиеся на определенную аксиологическую шкалу идеологемы и оперирующие этими идеологемами идеологии).

Важно отметить, что в современной прагмалингвистической литературе наравне с понятием «языковая личность» присутствуют также «речевая личность» (Л. П. Клобукова), уходящая корнями в соссюровскую дихотомию «язык – речь», и «коммуникативная личность» (В. В. Красных), постулирующая базовой эпистемой современного гуманитарного знания диалогичность, которая обеспечивает активность субъектов в коммуникативном процессе.

В прагмалингвистике сложилась традиция связывать стратегии общения с правилами, конвенциями, созданными для оптимизации общения (Лич, Грайс, Демьянков, Остин, Рождественский, Формановская и др.). В применении к нашей теме исследования мы предполагаем связать оптимизацию общения с эвфемией как коммуникативной стратегией.

Значительное место в диссертации отводится проблеме прямой и косвенной коммуникации, рассматриваемой в аспекте поставленной задачи – изучения эвфемии как коммуникативной практики. Интерпретация скрытых смыслов в речи позволяет описывать процесс эвфемизации и эвфемию как явление дискурса, в отличие от эвфемизмов, описание которых традиционно проводилось на системных уровнях языка – морфологическом, лексическо-грамматическом или семантическом. В непрямой коммуникации реализуются тактики, опирающиеся на непрямые речевые ходы – на эвфемию, иронию, намёк и пр.