Письмо первое

Претрудную комиссию вы возложили на меня, государь] м[ой], требуя, чтоб я сообщил вам свои мысли о новой философии, известной под именем критической, которую основал славный Кант.

Кант разделил свою философию на три части. В первой рассуждает он о пределах человеческого ума и о предметах, кои подлежат его познанию. Во второй философствует он о должностях и обязанностях человека. В третьей — его чаяниях и надеждах. Первая часть составляет у него логику, вторая — нравоучение, а третья — естественную религию. Самая важнейшая из них есть первая, известная под именем «Критики теоретического ума» \ ибо в ней находятся те мысли, по которым столько Кантова философия отличается от всех прочих.

В рассуждении познания предметов чувственных утверждает он, что мы познаем вещи не так, как они сами в себе суть, но только как они нам чрез наши чувства во времени и пространстве являются. Что, по моему мнению, значит то же, что мы о вещах чувственных, собственно, никакого познания иметь не можем, а только о их явлениях.

Сие основывает он на понятии времени и пространства, о которых утверждает, что отнюдь от вещей не происходят, а имеют основание в свойстве наших чувств и по поводу ощущения внешних предметов в душе нашей возбуждаются, почему он и называет их формою нашей чувствующей способности. Итак, ежели пространство и время основаны в нашей душе, то мы о предметах не более будем иметь познания, как сколько они ограничивают (modificieren) сии души нашей понятия о времени и пространстве; иначе говоря, мы чувствуем и познаем не вещи, а изменения находящихся в нас понятий о времени и пространстве.

Вот, г[осударь] м[ой], тайна, которую предоставлено было открыть критической философии! Вот чем наконец решились все многотрудные философов о естестве вещей изыскания! Без сомнения, стоит того, чтоб вникнуть поближе в сию столь важную материю, которая служит основанием всей Кантовой критике и его последователям непроницаемым убежищем, в котором мнят они себя быть безопасными от устремлений дог-матиков и сцептиков!

В рассуждении сего Кант умствует следующим образом:

«Представления чувственных вещей суть продукты (произведения) их действия на наши чувства и свойства самих чувств.

Переменяемое в представлениях происходит от предметов, а непеременяемое и во всех общее — от свойства чувств.

Общие принадлежности всех представлений суть пространство и время.

Следовательно, понятия времени и пространства основываются на свойстве наших чувств» 2.

Что представления вещей в образе своем много заимствуют от свойства и устроения наших чувств, сие не подлежит никакому сомнению.

Из сего, однако ж, никак еще заключать неможно, что оные в рассуждении вещей суть ничто или что вещи вовсе не имеют тех качеств, с каковыми представляются. Искусственное превращение цветов, напр[имер] из голубого в зеленый, в красный или желтый, доказывает, что и вещи нечто в себе имеют, почему производят в нас о себе такое, а не другое чувствование. Мы только не знаем положить пределов, сколько представления наши заимствуют от самих вещей и сколько от свойства наших чувственных органов; короче говоря, мы не знаем, почему и каким образом чувствуем да и к чему бы такое знание нам послужило? К бли-жайшему познанию вещей? Но видно, что другое, а не какое имеем, познание оных совсем несообразно было с намерением природы и бесполезно для человека, когда она снабдила его такими чувствами, а не другими. Далее Кант утверждает, что переменяемое в представлениях происходит от самих предметов, а непере- меняемое и во всех общее — от свойства чувств. Но желательно бы знать причину, почему непеременяемое и общее в представлениях происходит единственно от свойства чувств, ибо с таким же нравом, а притом и с большею вероятностию можно сказать, что оное происходит от общего свойства предметов.

Однако ж, чтоб сей довод несколько подкрепить, то присовокупляют к нему пример, т. е. что все представления заключают в себе многоразличие; но все сходны в том, что соединены с понятием времени и пространства! Иначе говоря, мы никакой вещи представить себе не можем, не поместив ее где-либо и когда-либо. И потому время и пространство в представлениях вещей есть неизменяемое и общее. Но про- тиву сего примера, приводимого в подтверждение и объяснение большей посылки, заметить можно: 1) что он же самый составляет и меньшую посылку силлогизма. Но возможно ли, чтоб меньшая посылка доказывала и объясняла большую; 2) в самых сих понятиях — быть где-либо или когда-либо — заключается уже многоразличие и особенность. Следовательно, понятия времени и пространства, вмешивающиеся в представление каждой вещи, суть только общи и неизменяемы в смысле их рода или повсемствепности, а не в смысле приноровления их к самим вещам, как бы по разуму большой посылки быть надлежало; 3) равным образом мы никакой вещи представить себе не можем, не придав ей каковой-либо фигуры, вещества, каких-нибудь свойств образа, происхождения, отношениях оных к другим вещам и проч.; посему следует, что и сии понятия получаем мы не от вещей, но имеем основанными в нашей способности представительной. Однако ж Кант о них не говорит ничего, а только что о времени и пространстве.

Кажется гораздо вероятнее, что как переменяемое в представлениях, так и непеременяемое и общее происходит вместе и от свойства вещей, и от свойства чувств наших: от свойства вещей потому, что они имеют способность известным образом действовать на наши чувства; от свойства чувств потому, что оные, судя по своему устроению и качествам, известным образом сии действия предметов в себе изменяют, на-

tl

пр[имер] в рассуждении степени их напряженности; а общее в представлениях — от общего свойства всех предметов.

Что ж касается до времени и пространства, столь тесно соединенных с представлением каждой вещи, то оные не суть ли паче необходимые принадлежности бытия вещей, нежели свойство или образ наших о вещах представлений? Ибо почему мы бытие свое ощущаем? Потому что чувствуем продолжение оного, [потому] что чувствуем себя в некоей части повсеместного пространства.

Итак, в сем умствовании критической философии примечаются следующие недостатки: 1) большая посылка не доказана, даже и не объяснена надлежащим образом; 2) меньшая посылка подставлена доказательством и объяснением на большую, что значит делать круг в доводах (circulus in demonstrando); 3) меньшая посылка тако ж не доказана в том смысле, в ка-ковом разумеется большая, ибо каждая вещь представляется с своим особенным временем и особым пространством, и притом обоими изменяемыми; 4) не доказано в ней также, что понятия времени и пространства, вмешивающиеся в представление каждой вещи, суть принадлежности только наших представлений, а не общего свойства представляемых предметов. Почему заключение, что понятия времени и пространства основываются на свойстве нашей способности познавательнойу а не на свойстве самых представляемых вещейу доколе чем-нибудь другим не будет доказано, долженствует почитаться за произвольное и никак вместо основания служить не может. Для чего не удивительно, что критические фило-софы сами признаются, что учение их о времени и пространстве сначала весьма затруднительно для начинающих просвещаться таинствами критической философии,— что и очень естественно. Ибо, конечпо, надобно иметь долговременное напряжение и крайнее усилие, чтоб приучить свой к чувствам привязанный ум к чудным Лейбницевым монадам, Вольфову пред- определенному согласию и Кантову превратному против общего разумения понятию о времени и пространстве. Для того учение о времени и пространстве составляет важнейшую статью критической философии. Защитники ее, чувствуя, может быть, слабость своего вышеприведенного довода, стараются подкрепить оный доказательствами косвенными, которыми думают они оправдать свое мнение, что понятия времени и пространства нами получаются не от предметов, но основаны в самой душе.

Первый из таковых их доводов есть следующий:

«Конечные вещи не могут нам дать понятия о бесконечной величине, о бесконечной делимости.

Но понятие пространства заключает в себе понятие бесконечного протяжения, бесконечной делимости.

Следовательно, понятие о пространстве получено не от конечных вещей, каковы суть все чувствуемые предметы, но основано в самой душе».

Противу сего довода, во-первых, то заметить надлежит, что здесь говорится уже о повсеместном пространстве, а не о таком, понятие которого соединено бывает с представлениями вещей.

Очень справедливо, что конечные вещи сами но себе и непосредственно не могут дать нам понятия о бесконечном. Однако ж самая их конечность показывает, что пределы их могут быть распространены или уменьшены. И когда мы без противоречия в понятиях не можем остановить распространения или уменьшения пределов, тогда по необходимости приобретаем понятия о бесконечном возрастающем или умаляющемся. Итак, не самая ли конечность вещей содержит в себе основание понятия о бесконечности, основание, на котором мы, утверждаясь, тотчас образуем в себе сии понятия? И без понятия о предельности каким бы образом могли мы достигнуть до понятия бесконечности?

По закону воображения всегда противоположенные между собою понятия одно другое возбуждают. Почему непосредственно понятие конечности возбуж- дает или рождает понятие о бесконечности. Но сей закон воображения откуда получил свое начало, как не от ощущения многоразличия и противоположности в предметах? Если бы в свете никаких других вещей не было, кроме одних людей, то бы, конечно, разум не мог образовать в себе никакого представления, коего бы объект был вещь, от людей отличная. И по сей-то причине мы планетных жителей3 да и самых духов всегда представляем под видами земными, по сей-то причине некоторые в отдаленных и отделенных местах живущие люди не могут себе представить, чтоб вправ-ду можно было на другом языке говорить, нежели на каком сами говорят. Не оттого ли и у нас произошло название немцев, что предки наши не понимали, как можно разговаривать по-немецки, и притом понимая разговор?

Итак, понятие бесконечности приобретаем мы, рассматривая свойства предельности; а хотя и достигаем до него посредством умозаключений, ио к оным материю, а следовательно, и основание подает опыт. Почему несправедливо, что конечные предметы никак не могут дать нам понятия о бесконечности, а равным образом не доказано и то, что понятие о бесконечном пространстве не могло быть получено от чувственных предметов.

Второй косвенный их довод состоит в том:

«Поелику представления внешних предметов всегда одно последует за другим, то бы никак не можно было предварительно определить, что оные долженствуют быть соединены с понятиями времени и пространства».

Но против сего сказать можно:

Поелику представления внешних предметов последуют одно за другим, а душа, примечая их, пребывает одною и тою же, то из сего непременно и долженствует она приобрести понятие о времени. Ибо время обыкновенно мы исчисляем и измеряем, приноровляя перемены наших чувствований к какому-либо менее изменяющемуся чувствованию. Понятие пространства также в нас родиться должно как по различию чувствуемых отношений к нам представляющихся вещей, так и по тому, что представления вещей мы помним и, повторенные, признаем теми же, каковы прежде были. Предварительно же определяем, что все пред-ставления долженствуют быть соединены с понятиями времени и пространства, оттого что по опыту собственному и постоянному знаем, что все наши прежние представления с сими понятиями соединены были, а посему наводительным образом (inductive) судим и о прочих будущих. Итак, приводимый сей довод ничего еще не доказывает.

Далее:

«Ежели бы, далее говорят, понятие времени и пространства происходило от опыта, то бы не можно было дать ему никаких постоянных примет, как, напр[имер], протяженности во все стороны, потому что приметы, от опыта получаемые, всегда непостоянны».

То правда, что явления опытов всегда заключают в себе много разнообразного и изменяющегося; однако ж нельзя отрицать и того, чтоб в них не было одинакового и общего, несмотря на всю их изменяемость. В противном случае физика была бы не иное что, как только мнимая наука. А постоянные явления во всех опытах суть пространство, продолжение, или время; кроме же их непроницаемость, упорность, тяжесть тел и многие другие; так посему надлежало бы заключить, что и последние понятия имеем мы не от опыта, а что оные основаны в самой душе.

После всего можно сказать, что желательно бы было, дабы славное учение критической философии о времени и пространстве основано было на лучших доводах, нежели каковые для утверждения его приводятся. Ибо оные ничего почти не доказывают и даже некоторые из них служить могут еще подтверждением, что понятие о времени и пространстве получаем мы от опыта, от ощущения внешних предметов и что вещи не представляются нам только, но и действительно суть во времени и пространстве.

Будущий раз о сей же материи буду иметь случай продолжать далее.