50-Е ГОДЫ: ПРОТИВОРЕЧИВЫЙ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ, ИДЕЙНЫЙ И ДУХОВНЫЙ КОНТЕКСТ РАЗВИТИЯ ФИЛОСОФИИ

Особую историческую ситуацию, сложившуюся в нашей стране в первой половине 50-х годов прошлого столетия, нередко описывали, да и сейчас описывают как однозначную, непротиворечивую.

Впоследствии, когда началось ниспровержение культа личности, а потом осуществился соответствующий пересмотр истории, критики столь же однозначно объявили вторую половину 40-х — первую поло-вину 50-х годов XX века мрачнейшим историческим периодом, когда взвинчивание культа личности достигло своего апогея, когда снова начались прерванные войной политические репрессии и идеологические проработки, когда сталинизм безраздельно царил во всех сферах культуры, включая философию.

Между тем внимательное исследование позволяет набросать более сложную, противоречивую картину — в частности, относящуюся к развитию философии. Здесь мы сталкиваемся с уже очерченной во Введении характерной антиномией, которая, скорее всего, может быть обнаружена и в других областях культуры. Теперь эта антиномия будет проанализирована подробнее.

Одна сторона антиномии — оформление целой системы установлений и постановлений, подготовки и назначения кадров, работы институциональных образований, контроля со стороны партийных инстанций и т. д., — словом, всего, что должно было бы способствовать сплошной «большевизации», а вернее, «сталинизации» процесса деятельности в духовной, в частности, философской сфере.

Действия, отношения в сфере официальной марксистско-ленинской идеологии — а значит, и в философии, поскольку ее развитие подпадало под влияние идеологии, — приобрели почти что религиозные черты.

Во-первых, значение главной «философской Книги» придавалось канонизированной IV главе «Краткого курса истории ВКП(б)», авторство которой приписывалось Сталину, а также другим работам «великого вождя», особенно появившимся после войны. Их цитирование, к месту, а чаще и не к месту, сделалось обязательным ритуалом.

Во-вторых, философское и, шире, идеологическое значение непосредственно и заведомо приписывалось партийным документам, и прежде всего — решениям съездов КПСС и пленумов ЦК КПСС. Эта практика закрепилась столь прочно, что просуществовала вплоть до 80-х годов и надолго пережила развенчание культа личности. Все, кому пришлось тогда защищать диссертации, хорошо помнят, что их, независимо от темы и области знания, непременно следовало начинать со ссылок на такие решения — иначе бдительная Аттестационная комиссия могла диссертацию «зарубить».

В-третьих, все единицы печатной продукции по проблемам философии (а также экономики, истории, права и т. д.) — книги, статьи, рецензии и т. д. — следовало оснащать цитатами из классиков марксизма-ленинизма, указаниями на якобы несомненные и заведомые преимущества марксизма-ленинизма и его философии перед «буржуазной философией эпохи империализма». Мало кто мог обойти эти «правила», которые, возможно, не были где-то записаны черным по белому, но на практике соблюдались неукоснительно и свято. Фактически главная обязанность руководства и редакторов издательств заключалась в том, чтобы следить за их соблюдением. Но и авторы в тот период (а также и в последующие десятилетия) часто соблюдали эти и подобные предписания; одни искренне верили в их необходимость, а другие (думаю, таких было куда больше) прагматически расценивали такой ритуальный жест как относительно небольшую жертву во имя публикации и сообщения некоторого проблемного содержания.

В-четвертых, преподавания философии, совершенно свободного от обязательных диаматовско-истматовских программ, не существовало и существовать не могло. Это в особенности касалось профилирующих лекционных курсов (тогда как семинары, спецкурсы, спецсеминары предоставляли несколько большую свободу, которой в 50-60-х годах широко пользовалось — помню по собственному опыту — немало пре-подавателей). И когда в университетах и вузах уже читались (причем, как будет показано, довольно рано) лекции, проводились семинары бо-лее свободного стиля, преподаватели все-таки должны были считаться с возможностью идеологических проверок, опасных и для них самих, и для студентов. (Именно отсюда проистекало стремление молодых неортодоксальных философов организовывать семинары при каких-либо «маргинальных», менее бдительно контролируемых институциях.)

В-пятых, отряд обществоведов, включавший «философские кадры», был к началу 50-х годов столь значительным, что правящая партия не жалела сил для контроля — по всей системе партийных и министерских вертикалей — за его работой.

В-шестых, контроль был предельно жестким и неусыпным в случаях, когда речь шла о центральных философских учреждениях или об учебниках по философии, рекомендуемых для широкого пользования. Поэтому Институт философии АН СССР, философские факультеты крупных уни-верситетов находились под особым контролем. Для всего этого нужен был мощный аппарат в партийных инстанциях и министерствах. И он постоянно пополнялся и расширялся. Например, к концу 40-х годов в Управлении агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) работало около 300 со-трудников. Что характерно, с 1939 по 1947 год управлением руководил историк философии Г.Ф. Александров. Высокий пост, кстати, не спас его самого от идеологических проработок (об этом далее).

В-седьмых, надо специально сказать про такого рода идеологические проработки. Именно в конце 40-х годов под бдительным руководством самых высоких органов партии неоднократно проходили, даже гремели па всю страну идеологические процессы вокруг философских тем, причем — поразительно! — и таких специальных, как история философии. Партийный аппарат (а за кулисами всегда был «мудрый вождь») «вни-кал» и в частные процессуальные детали .

В-восьмых, вся атмосфера довоенных и послевоенных лет способствовала тому, чтобы из среды тех, кого именовали «философами», выделился «боевой отряд» ревностных идеологических работников — «советских философов» в полном смысле этого слова: они добровольно брали на себя нелегкий, вообще-то говоря, «труд» партийно-идеологического надзора за развитием отечественной философии (и не только ее, но еще естествознания, искусства), выполняя его весьма ревностно.

Об одном из таких деятелей, М.Б.

Перечень горестных примет исторической ситуации, сложившейся в концу 40-х и в первой половине 50-х годов в идеологии, в духовных сферах, включая философию, можно было бы продолжить.

В плане проводимого нами в этой работе исследования — в духе социологии познания, социологического, социально-философского анализа развития философии — важно отметить: все перечисленные и подразумеваемые обстоятельства, факты, аспекты характеризуют объективно существовавшие социально-политические и в то же время институционализированные структуры, которые сложились в эпоху после Октября и образовали ту часть «советской власти» (не путать с ролью безвластных Советов), которая была непосредственно повернута в сторону духовной деятельности, науки, культуры. В то же время существовали и не институциональные, а обращенные к индивидам, частично внедрившиеся в их сознание, добровольно или и под давлением принятые нормы- рамки действия, поведения.

Не означает ли все сказанное, что дело философии как профессионального исследования оказалось безнадежно проигранным? Может быть и об этом периоде следовало говорить то же, что А.П. Огурцов сказал о ситуации 30-х годов: «Философская жизнь на одной шестой части планеты была подавлена» ? Как это ни покажется парадоксальным, удивительным, неожиданным после всего ранее перечисленного, но как раз в 50-е годы наметились и особенно в 60-е годы стали пробиваться, а затем и укрепляться, шириться тенденции, на разных проблемных направлениях способствовавшие оформлению исследовательских начал и критериев в философии, чему способствовали некоторые конкретные особенности сложившейся исторической ситуации и более общие черты российской культурной жизни, российского духа и культуры.

Во-первых, победа в Великой отечественной войне способствовала укреплению патриотизма, чувства единства с народом, а вместе с тем и веры в себя, чувства собственного достоинства тех людей, которые на полях сражений и в тылу благодаря своей самоотверженности, величай-шему напряжению всех физических и духовных сил добывали нечелове-чески трудную победу. Не в первый раз в истории наши соотечествен-ники, выковывавшие победу в общеевропейской войне, возвращались с европейских полей сражений с недоуменными вопросами и сомнени-ями : если в значительной степени благодаря жертвам, понесенным на-шим народом, Европе была возвращена свобода от нацистского рабства, то почему так плачевно обстоит дело со свободой в нашей собственной деятельности и свободой мысли? Официальная пропаганда так или иначе учитывала это. Приходилось считаться с тем, что бывшие фронтовики принесли с поля боя новые устремления, ценности, среди которых на первое место выдвинулись ценности самоуважения и свободы. Судьба философов — вчерашних фронтовиков З.А. Каменского, Т.П. Ойзерма- на, В.Ж. Келле, Э.В. Ильенкова, А.С. Богомолова, А.В. Гулыги, Е.Г. Пли- мака и многих, многих других — является убедительным тому подтверждением. Так, война забросила А.В. Гулыгу в Кенигсберг, на могилу Канта — и это в немалой степени стало стимулом к появлению отечественного кантоведа мирового класса.

Во-вторых, по целому ряду причин, вдаваться в которые здесь невозможно, последние всплески сталинизма, попытки самых крайних тоталитаристских сил прибегнуть к репрессиям уже не шли ни в какое сравнение с размахом и смертоубийством довоенных репрессивных акций, в ходе которых политические, идеологические преследования, как правило, заканчивались казнями или ГУЛАГом. Уже к началу 50-х годов, еще до смерти Сталина, стал постепенно уходить страх за саму жизнь; теперь люди не были готовы любой ценой доказывать свою лояльность по отношению к репрессивной власти и ее беззакониям. А после смерти Сталина в 1953 году вообще стала рассасываться накрывавшая все черная тень (хотя многие, многие люди эту зловещую тень искренне оплакивали...). Итак, принципиально важный, именно эпохальный момент жизни нашего народа состоял в следующем: если до войны любое проявление свободы в идейной области было опасно для самой жизни, то теперь непосредственная опасность для людей, бравших на себя, скажем так, дело более свободного размышления и исследования, не исчезла полностью, однако значительно смягчилась, что объективно способствовало расширению свободы духа в различных областях жизни и творчества. Значит, не на пустом месте, а на фундаменте различных попыток первого послевоенного поколения реализовать возможности духовной свободы возникла оттепель второй половины 50-х и 60-х годов.

Bo-третьих, нельзя не учитывать, сколь мало склонны и сколь мало умеют российские люди безупречно выполнять постановления, инструкции, веления свыше, особенно в духовных, творческих областях. Немцы, скажем, способны к этому в значительной степени (почему, в частности, философия в ГДР была куда более идеологически гомогенной и послуш-ной, чем в СССР). Отсюда парадоксальное, на первый взгляд, явление: чем шире и, казалось, плотнее становилась — напомним, в условиях по-вышения ценностного значения свободы — сеть партийно-идеологиче-ского контроля над философией, тем большим было недовольство партийных, государственных чиновников достигнутыми результатами. Ранее упоминалось о том, что именно к началу 50-х годов эта сеть могла считаться наиболее разветвленной. И что же? Каков был результат? Гадать не приходится: он никак не мог удовлетворить блюстителей, ревнителей «партийной чистоты и идейной зрелости философии». Ни о какой тоталитарной результативности идеологических контроля и сыска говорить не приходится.

Любопытен факт, который описывается в цитированной ранее статье Г Батыгина и И. Девятко. Вначале 1949 года Минвуз осуществил проверку кафедр общественных наук 213 университетов крупных горо-дов СССР. Проверявшие сигнализировали: 23 % преподавателей «не внушают политического доверия»; из 2018 проверенных преподавателей 81 примыкал ранее к антипартийным оппозициям, 57 привлекались к суду по политическим мотивам, 65 состояли в других партиях, 117 исключались из ВКП(б), 150 имели партийные взыскания «за притупление бдительности» (Батыгин Г.С., Девятко И.Ф. Указ. соч. С. 175). Да и как могло быть иначе при широте развернувшихся накануне войны репрессий? Но ведь получался весьма досадный для идеологов парадокс: при жестком, неусыпном контроле «прокол» — с точки зрения требований власти — произошел именно на политико-идеологическом фронте!

Другой факт, о котором упоминают те же авторы: «...С января 1940 года, когда в Институте философии стали проводиться защиты кандидатских и докторских диссертаций, предпочтение отдавалось историческим темам...» (Там же. С. 177). И даже в самые страшные 1937-1938 годы из 36 защищенных кандидатских диссертаций 27 были посвящены истории философии (большая часть, правда, истории философии народов СССР) и только 15— диалектическому и историческому материализму. Неудивительно, что добровольные доносчики и проверяющие из различных инстанций постоянно докладывали, что имеет место «отрыв философской работы от практики социалистического строительства» (Там же. С. 178).

В-четвертых, удары высших инстанций и идеологических доносчиков нередко обрушивались как раз на наиболее благонадежных в идеоло-гическом отношении работников «философского фронта». Одних били за то, что они слишком «умничали» (партработника Г. Александрова взгре-ли за «академизм»!); других — за отсутствие так или иначе предполагаемого элементарного уровня квалификации; третьих, что любопытно и по- своему неожиданно — за одиозный марксистский, вернее, «ленинский» фанатизм, перераставший в неудобные, крайние формы вульгаризации и доносительства (случай проф. З.Я. Белецкого, которого Г. Батыгин и И. Девятко справедливо, полагаю, назвали «отчаянным комиссаром» в душе). Отсюда — пришедшееся как раз на конец 40-х— начало 50-х изобилие громких публичных разборок, так называемых дискуссий, партийных постановлений, обращенных в сторону философских дисциплин. Это, например, постановление ЦК ВКП(б) от 1944 года «О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала XIX веков»; дискуссия по книге Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии» (январь 1947 года). «Ждановщина» распространяла свой разрушительный контроль на всю культуру. Но несомненно, что один из самых сильных ударов пришелся именно по философии. (Вспомним: вся эта возня, суета в «идеологии», а вернее, в сфере духа, культуры была развязана в те годы, когда только что вышедшая из войны страна задыхалась от насущных проблем элементарного выживания) .

При этом, если в литературе или музыке непосредственными объектами «жандармских», по выражению Э.Ю. Соловьева, идеологически-програм- мных выступлений Жданова стали выдающиеся писатели, поэты, композиторы ранга Ахматовой, Шостаковича, Прокофьева, то в философии удар пришелся по вполне ортодоксальным, с точки зрения идеологии марксизма-ленинизма, философам. Таким был, например, упомянутый Г.Ф. Александров, чья «История западноевропейской философии», пусть и лишенная явного идеологического криминала, осуждалась, если выразиться слогом отчета-доноса тогдашнего директора Института философии АН СССР Г.С. Васецкого, в ряду других проявлений «аполитичности и безыдейности» . Если к тому же учесть, что Г. Александров был боль-шим партийным начальником, дело становится совсем загадочным. В свете новейших архивных изысканий ряда авторов и еще сохраняющихся воспоминаний оно, однако, постепенно разъясняется.

Ибо, в-пятых, о монолитности официозной идеологии и сплоченности разрабатывавших, защищавших ее кадров можно говорить с очень большой натяжкой. И дело не в какой-то идеологической неблагонадежности «проверенных кадров» или подозрениях на сей счет, а в том, что сами «кадры» не на жизнь, а на смерть бились друг с другом за власть в философии. Исследования показывают, что философские дискуссии второй половины 40-х годов были во многом инициированы из «философского лагеря» и что партийные инстанции скорее были принуждены реагировать на взаимные склоки внутри «боевого отряда» философов-ленинцев. Последние бомбардировали ЦК КПСС доносами друг на друга, причем каждый случай такого доносительства, разумеется, сопровождался на-клеиванием на противников идеологических ярлыков. Чтобы убедиться в этом, достаточно проследить за развитием событий в философии. После разгрома «меныпевиствующих идеалистов» во главе с Дебориным решающую роль в руководстве философией стали играть М.Б. Митин, П.Ф. Юдин (и их соратники), в руках которых «находились и журнал «Под знаменем марксизма», и Институт философии, и центральные из-дательства...». Когда в начале 40-х годов «на философском небосклоне взошла новая звезда — профессор Г.Ф. Александров», то вначале он, благодаря разгромному постановлению партии по III тому «Истории философии», добился дискредитации своих противников Митина и Юдина, которые были всего лишь «почетными», т. е. реально не работавшими членами редколлегии трехтомника (больше всего, однако, пострадали авторы и действительно трудившиеся над книгой — вполне качественной, кстати, — члены редколлегии, настоящие философы, не идеологи

В.Ф. Асмус, B.C. Чернышев). Потом под удар попал, как сказано, сам

Александров, чем не преминули воспользоваться для своего группового реванша Митин и Юдин. (См.: Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век. 20-50-е годы. Кн. I. С. 195 и далее.

С. 209 и далее.)

Другое дело, что борьба внутри верхушки официального философского сообщества в конце 40-х годов (как, впрочем, и раньше) была более чем на руку верхушке идеологически-партийной. Что касается конца 40-х годов, то в тот период (по причинам, которые здесь не могут быть проанализированы) партийная верхушка собрала все силы для той мас-штабной идейной акции, которая по имени главного исполнителя была названа «ждановщиной». Необходимо держать в памяти все формы и стадии, свидетельствующие о задуманном размахе «партийной» борьбы против того лучшего, что постоянно рождала история нашего народа — против отечественной культуры, против самых талантливых людей, со-ставивших великую славу страны. «Из постановлений», как выразился кто-то в разговоре с А.А. Ахматовой, была и она сама, и другие светила российской духовной культуры. Вспомним: «прорабатывали» не только поэтов, композиторов, философов, но и столь нужных для подъема бла-госостояния и обороноспособности страны физиков или биологов. Философия (как выясняется, больше всего история философии — что показательно) была одним из постоянных объектов для идеологического битья.

Вся идеологическая кампания планировалась как поистине разрушительная и была бы таковой, если бы... Если бы уже не было поздно. Такое утверждение («уже поздно») относительно второй половины 40-х и начала 50-х годов может показаться сущим преувеличением. Между тем — хотя бы в свете ретроспективы — факт остается фактом: в истории уже накопились первые признаки, предвещавшие «начало конца» полновластного, тоталитарного правления идеологии, в том числе и над философией. Обыкновенно все эти идейные разгромы и погромы однозначно расцениваются как свидетельства тоталитарной власти единственной партии, ее аппарата — и, конечно, ее вождя, — в том числе и над сферами культуры. Полагаю, надо бы задуматься вот над каким вопросом: а не была ли описываемая послевоенная идеологическая экспансия проявлением острого беспокойства по поводу того, что несмотря на все «принятые меры» в духовной области, в науке и культуре все идет не так, как «требуется» и как планируется? Людям, которые по должности или «по зову сердца» контролировали все духовные сферы, надо отдать должное: они обладали сверхчувствительностью даже по отношению к лишь назревавшим неортодоксальным тенденциям. Не отсюда ли — мощь и частота идеологических ударов в самое, казалось бы, «славное» для сталинизма время?

Здесь-то и хочется привлечь особое внимание к самому важному, с моей точки зрения, свидетельству неоднородности «философского фронта», как он выглядел в конце 40-х — первой половине 50-х годов. У ортодоксальной философии появились противники... в лице пока мало кому известных, «неоперившихся» молодых людей, начинающих преподавателей, аспирантов и студентов философских факультетов. Они, в свою очередь, потянулись к тем «недобитым» репрессиями и чистками 20-30-х годов преподавателям старшего поколения, которые, как правило, получили философскую квалификацию еще до революции, и, значит, могли и хотели профессионально работать в философской сфере даже в атмосфере засилья официозной идеологизированной философии (вспомним о чудом прорывавшихся в печать работах А.Ф. Лосева, Я.Э. Голосовкера, В.Ф. Асмуса, Г.Г. Шпета, М.М. Бахтина и других авторов). К началу 50-х годов исторический, социальный, культурный спрос на философское ис-следование — несмотря на все — появился и в нашей стране.

Причин появления такого спроса было сразу несколько. Определен-ную роль сыграло то, что победа в Великой отечественной войне привела к некоторому сближению с западной культурой. Это была, возможно, первая послевоенная оттепель, пусть недолгая и быстро сменившаяся ветрами холодной войны. Но и за это время можно было почувствовать, что и в сфере духа для контактов с Западом даже самой власти нужны дипломаты, коммуникаторы, переговорщики. И кстати, каждый раз, когда в последующие десятилетия дело в международных отношениях больше склонялось к разрядке напряженности, чем к вражде, для философии, как и для всей культуры, также возникали более благоприятные возможности, по крайней мере, в деле более широкого знакомства с западным философским и культурным сообществом. (Впоследствии мы специально рассмотрим некоторые из этих неплохо использованных возможностей.)

Еще важнее было то, что задачи быстрого восстановления хозяйства, управления, образования, пополнения кадров во всех областях народной жизни после войны со своей стороны выдвинули запрос на конкретных специалистов, профессионалов самого различного рода. Но теперь ими должны были стать не немногие уцелевшие и уходящие с исторической сцены «буржуазные спецы», как это было в первые десятилетия советской власти, а выросшие уже при этой власти представители молодых поколений.

Ценность профессионализма, компетентности в послевоенном обществе неожиданно стала кардинально важной. Она заметно потеснила значение безграмотной идеологической, партийной преданности, что можно подтвердить относительной сменой приоритетов, как она отражалась в литературе, журналистике, кинематографе.

Эту группу исторических потребностей, запросов, которую не только не смогла отменить, но вынуждена была учитывать господствующая идеология, следует возвести к коренным цивилизационным изменениям, тенденциям, которые равно воздействовали и на капиталистические, и на социалистические страны (хотя формы и темпы овладения ими были различными в обеих формационных системах). Сумма этих закономерных, достаточно глубоких изменений теперь уже хорошо известна: НТР; создание совершенно новых технических систем; возросшее значение науки, интеллекта и в технико-экономическом, и в социальном развитии; необходимость интеграции мира, цивилизации перед лицом и новых воз-можностей, и новых, именно «глобальных», цивилизационных проблем, противоречий, опасностей и т. д. Расколотый мир ответил на эти объек-тивные вызовы противоречиво и во многом неадекватно: колоссальные силы, ресурсы, в том числе и интеллектуальные, были брошены в гор-нило гонки вооружений, в свою очередь обусловленной свойственным эпохе противоборством социальных систем. Что касается науки и уче-ных, то в связи с названными цивилизационными изменениями (отчасти наметившимися до и во время второй мировой войны) тенденцией стало повышение их роли и социального престижа. Этого не смогли понять в двух наиболее идеологизированных странах— Германии и СССР, где ученых, славу и цвет науки, расстреливали, репрессировали, преследо-вали по расистским или надуманным идеологическим мотивам, держали в «шарашках», одновременно надеясь на создание «чудесного» оружия!

Послевоенное соревнование двух систем было, как известно, сконцентрировано на гонке вооружений, для победы в которой требовались талантливые, инициативные, а значит свободные, а не подневольные ученые, инженеры, технические специалисты, знающие суть дела организаторы крупных проектов и т. д. В куда более широких масштабах повторилось то, что случилось в эпоху индустриализации, когда возник запрос на специалистов. Но тогда «буржуазных спецов» просто использовали (как использовали подневольный, рабский труд узников ГУЛАГа), а потом бросили в топку массовых репрессий — вместе с лучшими военачальниками, офицерами. (И это в преддверии неизбежной войны!) Теперь эту тактику так или иначе пришлось пересматривать, хотя делалось это медленно, непоследовательно, с рецидивами старых идей и методов. Однако в послевоенное время в моду вошли — не могли не войти — «физики»... С «лириками», т. е. с людьми гуманитарной культуры, искусства дело обстояло иначе. С их признанием не просто решили подождать. На них-то в нашей стране и обрушили кулак новых идеологических репрессий, во многом превентивных и показательных. Да и в естествознании «не догадались» уберечь от идеологических проработок, а значит, от организационного, кадрового разгрома самые перспективные тогда области знания — генетику или кибернетику.

Чего, однако, не учли инициаторы «ждановщины», так это не зависящей от их недоброй воли внутренней целостности культуры и науки — и даже такого, с их точки зрения, малозначительного факта, как добрая воля «физиков» в их отношении к «лирикам», как возраставший интерес тех и других к социальным вопросам и их противодействие абсурдам идеологии.

Было еще одно важнейшее обстоятельство, которое входило в группу объективных социальных изменений, но касалось, так сказать, соци-ально-антропологической стороны дела. Речь идет о смене поколений.

Смена поколений и философия

Фактор смены поколений всегда играет немалую роль в социальном развитии вообще, в духовно-ценностных процессах, в частности и особенности. В социологических дисциплинах его специально исследуют и учитывают. А вот в истории философии о нем говорят редко. Хочу предупредить о том, что в моем дальнейшем анализе поколенческая проблема в целом, как и ее преломление через судьбу интересующих нас поколений, не подвергается сколько-нибудь целостному и специальному исследованию, ибо такое исследование увело бы нас далеко от фокуса данной работы. Подобным образом я не могу вдаваться здесь в интерес-ные, острые дискуссии о том поколении, которое назвали «шестидесят-никами» — о его драматической судьбе, ответственности, достижениях и просчетах, внутренних размежеваниях, «самоотчетах» — пусть объек-тивно именно об этом (совсем не едином, не однородном) поколении, в данном случае в лице многих индивидов, действовавших в рамках фило-софии и социологии, идет речь в первой части книги, которую читатель держит в руках1. Но для понимания развития отечественной философии 50-80-х годов нам все же совершенно необходимо принять в расчет то, как, в каком направлении в данный период осуществлялась в нашей стране смена поколений. Она была драматически обострена прошедшей войной. Место почти выбитых войной среднего и молодого поколений должна была занять молодежь послевоенного времени (их отцы, иногда и матери, старшие братья, иногда и сестры, были, как правило, унесены войной). Этому поколению к тому же предстояло массовое переселение в большие города, где совершались главные события в хозяйственно-экономическом, научно-техническом, культурном строительстве. Надо отметить, что то были представители особых, для советской истории но-вых и в социальном смысле поколений: во время репрессий 30-х годов их представители были маленькими детьми; лишь немногие из них знали о репрессиях или испытали их (как дети, побывавшие в ГУЛАГе) на собственном опыте; следовательно, страх не залегал, что называется, в подкожном слое, в сознании и подсознании вновь вступавших в жизнь молодых людей первого послевоенного этапа. Для судьбы философии этого и последующего периодов включение молодого поколения сначала в философское образование, а потом и в философскую деятельность имело далеко идущие последствия.

Чак уж получилось, что наиболее глубокие, я бы сказала честные, искренние, трепетные размышления на эти темы — о послевоенном поколении, о шестидесятниках, об историческом смысле и судьбе российской интеллигенции — я в последнее время встретила в небольшой книжечке, посвященной памяти моего мужа, Юрия Александровича Замошки- на, особенно в заметках К. Мяло, Н. Покровского, Э. Баталова, А. Шестопала, И. Кона, А. Грачева, Е. Рашковского (см.: Замошкин Юрий Александрович: Сборник воспоминаний. М.: Издательство «МГИМО-Университет», 2007).

Здесь и несколько далее я буду говорить о тех двух-трех поколениях, к которым сама принадлежу и которые уже начиная с 50-х годов и особенно в 60-х составили «критическую массу» философского, потом и социологического сообщества, а в известной (хотя, возможно, уже и не в решающей) степени еще и сегодня оказывают на него свое влияние.

Есть факт, который мне лично представляется фундаментальным. Я тщательно проверила его, обратившись к целому ряду энциклопедических, биографических, мемуарных и иных источников (это, например, книга «Философы России XIX-XX столетий»; аналогичный справочник по Российской академии естественных наук; сборники МГИМО, посвященные различным выпускам этого вуза и т. д.). Дело вот в чем: из представителей поколений, вошедших в отечественную философию и социологию в 50-60-х годах, 90-95 % составляли те люди, которые родились и (часто) проводили свое школьное детство в деревнях, поселках, небольших городках. Рожденные и выросшие в Москве, Ленинграде, Киеве, т. е. в столице и самых крупных городах, составили не более 5-8 % от общего числа тех, из кого потом образовались ряды кандидатов, докторов философских наук, то есть — по крайней мере в формальном отношении — ряды элиты философских, социологических дисциплин (а также ряды тех, кто, обладая философскими учеными степенями, трудился на иных поприщах). Со сказанным тесно связано следующее: в подавляющем большинстве это были выходцы из простых семей. Лишь в очень, очень редких случаях — дети из семей с давними интеллектуальными традициями и корнями. Оно и понятно: такие семьи, начиная с Октябрь-ской революции, постоянно и упорно устранялись с основной сцены со-циальной жизни гражданской войной, эмиграцией, репрессиями. Более распространенным был такой случай, когда наши родители в своих семьях принадлежали к первому поколению, получившему среднее и (реже) высшее образование. Но к несчастью, война многих из нас лишила отцов, их влияния и попечительства.

Тем не менее, в силу стечения самых разных благоприятных обстоятельств юноши и девушки наших поколений к началу 50-х годов оказались вовлеченными в процесс урбанизации; весьма заметная часть молодежи — в силу мощного и объективного социального запроса — смогла демократически устремиться не куда-нибудь, а в обе столицы, Москву и Ленинград, напористо завоевать их! Наиболее способные и трудолю-бивые юноши и девушки, еще вчера жившие и учившиеся в деревнях, поселках, городках и городах провинции, с успехом поступали в московские, ленинградские, киевские, минские университеты, другие лучшие вузы страны и столь же успешно их оканчивали. А потом значительная их часть не вернулась на малую родину и осталась в Москве, Ленинграде, других крупных городах, начав здесь свой путь в науке, в нашем случае — в философии, социологии, в близких им дисциплинах.

Отсюда — другие существеннейшие, с моей точки зрения, штрихи к портрету первых послевоенных поколений. Многие из тех, кто во второй половине XX в. определил сложный, противоречивый облик российской философии и социологии (думаю, что так же обстояло дело и в других областях отечественной культуры) — это люди из породы «сделавших самих себя». Они должны были много и упорно трудиться над своим образованием, над формированием своей личности.

Разумеется, в образовании, знаниях представителей первых послевоенных поколений было много существенных пробелов, объясняемых упомянутыми фактами — происхождением, сложившейся системой образования, тяготами военного времени, на которое пришлись школьные годы. Думаю, абитуриенты нашего поколения не выдержали бы сравнения с выпускниками гимназий и студентами дореволюционного времени. Но к чести своих сверстников хотела бы отметить: лишенные преимуществ рождения и произрастания в образованной интеллектуальной среде, они почти всё, чего достигли в такой сложной дисциплине, как философия, должны были добывать и подготавливать своим собственным трудом. Это люди, которые много, очень много, жадно читали — и потом они нередко обладали основательными знаниями в области литературы, отечественной и зарубежной; их весьма интересовала история; познания в области искусства тоже накапливались незаурядные. Было немало таких, кто — опять-таки без всяких семейных предпосылок и корней — с упорством изучал иностранные языки и здесь добился заметных успехов. (Однако со всем сказанным были связаны немалые трудности, о которых хорошо знают даже и наиболее эрудированные, знающие, популярные авторы из философской области: у них есть все основания не удовлетворяться уровнем своей философской и всякой иной образованности и на любом жизненном этапе восполнять досадные пробелы...)

Фундаментальной причиной поворота к интенсивному освоению знаний и культуры человечества стал тоже совершившийся к началу 50-х (к сожалению, мало исследованный) процесс переоценки ценностей, благодаря которому значимость знаний, культуры, систематического и солидного образования все больше выдвигалась на передний план и уже не оттеснялась неким «классовым, партийным чутьем» и т. п.

Подспудные толчки поворота цивилизации к научно-технической эре (подтвержденные, как сказано, соревнованием социальных систем на переднем крае гонки новейших вооружений в предвоенные, военные и особенно первые послевоенные годы) нельзя было не ощутить даже в идеологизированной стране. При этом война подтвердила мощную силу неидеологизированных духовных факторов: ведь для победы в ней идео-логам пришлось напоминать об истории страны и народа, о религиозных верованиях людей, что способствовало интересу послевоенных поколений к целостным историческим корням народной жизни.

И вот что очень существенно для философии: еще в студенческие годы (по крайней мере, на философском факультете МГУ и факультетах других университетов) сложилась одна характерная экзистенциальная черта наших поколений, сохранившаяся и впоследствии — это кристаллизация молодого сообщества вокруг наиболее ярких, талантливых, смелых сверстников (а иногда — вокруг некоторых философов старшего поколения). Так, мы студенты-философы МГУ, скоро узнали, как важна для нас, живительна эта среда, как вдохновляет она соревнование молодых умов, причем соревнование честное и дружественное. Например, уже на первых курсах (т. е. в начале 50-х годов) мы услышали имена Э. Ильенкова, М. Мамардашвили, А. Зиновьева, Б. Грушина, Г. Щедровицкого, Ю. Ка-рякина и стремились к общению с ними, потому что у них, тогдашних аспирантов и студентов старших курсов, уже были свои идеи и концепции; они уже начали свою борьбу против официозной философии — и борьба эта оказывала на нас, более молодых, огромное воздействие. Так в 50-х годах начало формироваться и в 60-х все более влиять на судьбы отечественной философии неортодоксальное философское сообщество.

Далее (соответственно своей концепции, фиксирующей уровни, формы, механизмы социально-исторической обусловленности философии) я и рассмотрю процесс развития отечественной философии в свете и под углом зрения сосуществования и противостояния различных полюсов все более раскалывающегося (взятого в широком смысле) сообщества философов.

Не входя в конкретные детали, здесь достаточно зафиксировать следующее.

Сообщества, образующиеся в процессах какой-либо профессиональной деятельности (а здесь имеются в виду только такие сообщества), яв-ляются социально-коммуникативными формами, которые обретают то большую, то меньшую устойчивость и впоследствии уже способны ока-зывать социально-организующее, также идейное, ценностное воздейс-твие на людей, по тем или иным причинам в него входящих.

Официальные структуры (в известном смысле и здесь можно говорить о сообществе), как правило, опираются на ранее сложившиеся институциональные и идейные структуры, подчас являясь также частью и стороной властных структур; с последними официальное сообщество и его члены связаны организационно, идеологически, личностно.

Неофициальное сообщество — мало учитываемый, к сожалению, но весьма важный социально-исторический фактор развития различных, в частности и даже в особенности — духовных сфер деятельности. Без рассмотрения условий, форм становления неофициального, неортодок-сального сообщества вряд ли возможно раскрыть истоки, траектории движения новых идей, ценностей, постепенно вызревающих в том или ином обществе, на том или ином этапе истории.

Далее к пониманию анализируемого периода развития отечественной философии и будет применена та часть разработанной мною концепции социально-исторической обусловленности (не детерминированности!) философии, более подробно проясненные концептуальный аппарат и попытки конкретного применения которой читатель, как сказано, может найти в ряде моих прежних работ .