2. Переселение в Америку и основание колоний в философско-провиденциальной интерпретации пуритан
Философия отнюдь не была доминирующим интеллектуальным занятием американских пуритан, но все иные формы духовной и практической деятельности получали в вйдении иммигрантов фило- софско-провиденциальное истолкование.
В первую очередь это касалось самого переселения в Новый Свет и обоснования на территории Американского континента.Пуритане верили в то, что все происходящее с ними — воплощение божественного предначертания. Весь окружающий мир рассматривался ими в виде грандиозной исторической драмы, действующие лица которой руководимы божественным промыслом. А коль скоро божественное послание запечатлено в Ветхом и Новом заветах, то общение со всевышним закономерно опосредуется чтением и осмыслением Священного писания. Заметим, однако, что отношение пуритан к Ветхому и Новому заветам было неравнозначным.
Ветхий завет почитался выше всего, ибо в нем существенное место занимала идея формирования государственности на новых землях, установления строгих жизненных принципов, продиктованных богом. Именно эта государственная направленность ветхозаветных текстов весьма точно соответствовала настроениям пуритан, искавших и на небе и на земле всяческой поддержки своей рискованной деятельности.
Новый завет ценился по преимуществу за то, что давал развернутую программу спасения человека и человечества, подкрепленную пророчествами о «страшном суде», «втором пришествии».
Взятые как целое, тексты Священного писания смыкались в понимании пуритан с историей исхода из Старого Света в Новый. Таким образом провиденциальная история объединялась у пуритан с философско-провиденциальным восприятием и осмыслением мира. Для пуританина история, быть может даже История с большой буквы, именовалась не иначе как «Госпожа-наставница жизни людской», «Очевидец Времени, глашатай Глубокой Старины, свет Истины, жизненное воплощение Памяти» и т. д. (97, 67).
И потому история наделялась особым смыслом — нравственным и провиденциальным. Следуя пуританской теологической версии, история превращалась в философию, раскрытую с помощью особых примеров; причем для отцов-пилигримов чем более «моральной» становилась история, тем более совершенной виделась основывающаяся на ней философия.Весь мировой исторический процесс раскрывался для пуритан как земное воплощение божественного предначертания. Даже дохристианская эпоха трактовалась не иначе как прелюдия к пришествию Христа. Однако эти в общем и целом привычные для христиан догматы были еще более развиты новоанглийскими пуританами, ибо они поставили перед собой непростую задачу доказать, что господь указывал именно на протестантов, а не на католиков, когда предвидел истинный путь человечества к спасению. Более того, требовалось доказать, что речь шла не о протестантах вообще, а именно о пуританах-конгрегационалистах, предпринявших смелый рейд к берегам Нового Света.
Пуритане во всем искали знамений, свидетельствовавших в пользу их особой исторической избранности. Немало подобной мифологии можно обнаружить веронике Уильяма Брэдфорда «О Плимутском поселении», написанной в 40-е годы XVII века, но опубликованной лишь два столетия спустя. Подробно повествуя об эпопее переселения, Брэдфорд постоянно искал объяснения поступков пилигримов в божественном предначертании:
«Людям разумным и благочестивым известно, что, с тех пор как истина Святого писания озарила Англию (первую страну, которую просветил господь после кромешной тьмы папизма, окутавшей хри- стианскии мир), Сатана повел против святых войну и тем ли, другим ли способом ведет ее и поныне. То кровавыми казнями и жестокими пытками; то заточением, изгнанием и иными гонениями; опасаясь, как бы не пришел конец его царствию, а церковь божья не обрела былой чистоты и не вернулась к изначальному порядку, свободе и благолепию. Не сумев всеми средствами этими одолеть истину Святого писания, которая во многих местах пустила корни и принесла сладостные плоды — ибо оросила ее кровь мучеников и осияло благословение небес,— обратился он к прежним своим ухищрениям, на какие пускался некогда противу первых христиан.
Когда кровавые и жестокие гонения, какие воздвигли на них императоры- язычники, не помешали быстрому распространению Святого писания во всех известных в ту пору странах, принялся он сеять заблуждения, ереси и разлад среди самих же христиан (пользуясь гордостью, честолюбием и иными пороками, присущими всем смертным, а отчасти даже и святым), а это имело следствия самые при-скорбные; не только ярые раздоры, зависть, схизму и прочую безобразную смуту; но еще навязывает Сатана гнусные свои обряды со множеством ненужных канонов и установлений, коими поныне улавливают, как в ловушки, немало несчастных душ. Гонения, коим в древниё времена подвергали христиан язычники и их императоры, не более были жестоки, чем те, что воздвигли одни христиане на других; как, например, ариане и сообщники их на истинных христиан» (И, 25—26).Так начинал свою хронику один из лидеров переселенцев и многолетний г)*бернатор Нового Плимута У Брэдфорд. Точно передают чувства пилигримов и другие описания, данные новоанглийским летописцем. «А время было зимнее, и тем, кому известны тамошние зимы, ведомо, сколь они суровы и какие бывают свирепые бури, так что путь там опасен даже и по знакомой местности, а тем более вдоль неведомых берегов. Что увидели мы, кроме наводящей ужас мрачной пустыни, полной диких зверей и диких людей? и сколь много их там было, мы не знали. Не могли мы и взойти и на вершину Фасги, дабы искать оттуда взором страну, более отвечающую упованиям нашим, ибо, куда ни обращали мы взор (разве лишь к небесам), ни на одном из видимых предметов не мог он отдохнуть. Лето уже миновало, и все предстало нам оголенное непогодой; вся местность, заросшая лесом, являла вид дикий и неприветливый. Позади простирался грозный океан, который пересекли мы, и который теперь непреодолимой преградой отделял нас от всех цивилизованных стран» (11, 80). В первой книге своей хроники Брэдфорд, помимо чисто описательных задач, поставил перед собой высшую цель — убедить читателей, что все факты эпопеи переселения и основания «плантации» отражают извечную для истории борьбу Господа и дьявола, добра и зла, а итогом своим имеют предначертанную победу истинного протестантизма над язычеством и папизмом.
В конце шестой главы повествования автор открыто признает,, что принцип отбора и философской «обработки» фактов состоял втом, чтобы искать во всем свидетельств провиденциального могущества всевышнего и тем самым преподавать поучительный урок современникам и всем грядущим поколениям.
Как бы с высоты этих грядущих поколений Брэдфорд стремится увидеть подлинный провиденциальный смысл содеянного отцами-пилигримами: «Что же могло ныне поддержать нас, как не дух божий и милость его? Разве не в праве дети наши сказать: «Отцы наши были англичане, которые пересекли безбрежный океан и блуждали в пустыне по безлюдному пути, где погибли бы; но они воззвали к господу в скорби своей, и он спас их от бедствий их и т. д. Да славят господа за милость его и за чудные дела его. Пусть те, кого сохранил господь,, свидетельствуют, как избавил он их от врагов. Когда блуждали они в пустыне и не находили города, чтобы приютиться, когда терпели голод и жажду, смутилась в них душа. Пусть восславят они милость господню и чудные дела его среди сынов человеческих» (11, 81). Во всех испытаниях, выпавших на их долю, по свидетельству Брэдфорда, отцы-пилигримы «воздевали глаза свои к небу — дражайшему отечеству своему — и успокаивали дух свой» (97, 84). И, надо думать, Брэдфорд вполне честно изложил то, что действительно имело место. Пуритане «воздевали глаза к небу» не в показном пиетизме, а истинно веря, что избавление придет оттуда.В сочинении Уильяма Брэдфорда божественная благодать соотносилась с уходом из Старого Света; причем предполагалось или,, скорее, утверждалось, что само решение о переселении, последующее пересечение океана и первые годы на новом месте были осенены божественной благодатью. Однако в сочинении Брэдфорда еще довольно неясно выражена вера в то, что основанные колонии и прообраз «града божьего»—цель телеологического развития мировой истории, нашедшей наконец свое истинное воплощение, равное божественному замыслу. Этот тезис, превратившийся в целую провиденциально-мифологическую систему, был развит другим ранним хроникером Новой Англии, губернатором Массачусетса Джоном Уинтропом. Если губернатор Нового Плимута Уильям Брэдфорд находил глубинный символический смысл в «великом Исходе» пу- ритан-конгрегационалистов из Европы в Америку, то Джон Уинтроп видел этот же смысл в установлении государственных форм правления и теократическом устройстве колонии, уподоблявшейся библейскому Сиону.
^Джон Уинтроп (1588—1649) "родился в Англии, в графстве Суффолк, в семье землевладельцев. После окончания Кэмбриджского университета Уинтроп посвятил себя юридической практике в родном графстве. По своим религиозным взглядам Уинтроп принадлежал к ревностным пуританам, участвовал в деятельности парламентской оппозиции. Сильно пошатнувшееся финансовое положение заставляло его искать радикальный выход, и он был найден в
В ранней истории Массачусетса Джон Уинтроп был непреклонным в своих решениях губернатором и крепко держал в руках свою колонию. Однако перед смертью, в 1649 году он был опечален тем, что жизнь колонии была отмечена моральным падением, ставившим под сомнение саму идею созидания
«Города на холме».
1629 году, когда Уинтроп с несколькими другими предпринимателями принял решение основать дело в Новой Англии. Подробно излагая свои доводы в пользу этой рискованной затеи, Уинтроп опирался не только на экономические, но и на провиденциальные аргументы. Требовалось создать в Новой Англии цитадель противостояния «Антихристу» в лице иезуитов, начавших свое проникновение на североамериканский континент. И это, по мысли Уинтропа, могло стать величайшей заслугой перед Господом. Не предназначает ли господь Америку в качестве убежища для тех, кого Он намерен спасти от общих бедствий?—риторически вопрошал себя Уинтроп (51, 31). В 1630 году во главе целой переселенческой экспедиции он пересек Атлантический океан. На новом месте Уинтроп вскоре был избран губернатором колонии Массачусетс.
В своем дневнике еще на борту «Арабеллы», пересекавшей океан, Уинтроп записал о прочитанной им проповеди: «Все мы должны быть спаяны, как один человек, должны по-братски относиться друг к другу, должны охотно отказываться от наших излишков, дабы обеспечить нужды других, мы все, как один, должны всею мягкостью, кротостью, добротою и терпимостью поддерживать наш союз, наслаждаясь обществом друг друга, совместно радуясь чужим уда: чам, вместе горюя, трудясь и страдая, мысленным взором всегда представляя перед собою нашу задачу и цели нашего общества, неотделимой частью которого мы все являемся.
И ежели мы подобным образом сохраним единство духа в узах мира, Господь станет нашим Господом и с радостью поселится среди нас как среди избранного его народа и благословит все наши начинания. И с тем, чтобы мы увидели доброту его мудрости, силы и правды во всем их блеске, еще незнакомом нам, и чтобы мы обнаружили, что Господь среди нас, десять наших воинов однажды смогут противостоять тысяче врагов, когда Он изберет нас для хвалы и славы. И люди последующих поколений скажут: «Се в Новой Англии сотворено волей божьей». Посему должны мы иметь в виду, что будем подобно городу на Холме, взоры всех народов будут устремлены на нас; и если мы обманем ожидания нашего Господа в деле, за которое взялись, и заставим его отказать нам в помощи, которую Он оказывает нам ныне, мы станем притчей во языцех по всему миру, отверзнув уста врагов, хулящих пути Господа и его поборников. Мы омрачим лики многих достойных слуг бога и превратим их молитвы за нас в проклятия, которые будут преследовать нас до тех пор, пока не исчезнем мы с лица той доброй земли, в которую направляемся» (44„ 1,3).«Город на холме»... «Город на горе»... Этой мифологизированной формуле суждено было глубоко внедриться в сознание американских пуритан и превратиться в один из устойчивых символов американского национального сознания.
В некоторых русских публикациях прослеживается разночтение— «холм» или «гора»? Это объясняется тем, что во всех восьми английских версиях Библии устойчиво используется термин hill (холм, круча). Он и лег в основу пуританского идейного кодекса. Однако в русском каноническом переводе Библии соответствующее понятие интерпретируется как «гора». Советские авторы между тем чаще всего склоняются к прямому переводу с английского, т. е. го-ворят о «Городе на холме».
Истоки этой мифологемы традиционно связываются с библейскими пророчествами Исайи: «И будет в последние дни, гора дома Господня будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы» (Ис., 2:2); «И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдем на гору Господню, в дом Бога Иаковлева, и научит Он нас Своим путям и будем ходить по стезям Его; ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне — из Иерусалима» (Ис., 2:3); «И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис., 2 4). В этих строфах ветхозаветного текста и истолковании Уинтропа и ранних пуритан содержалась сама суть их сакрального предприятия — основание нового Сиона, который станет центром всего христианского мира, царствием бога на Земле.
Однако существуют версии, выводящие эту формулу из нагорной проповеди Христа. «Город на холме»—пристанище всех блаженных духом. («Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы», Матф., 5: 14). По мысли Уинтропа, исход пуритан в Новый Свет нес печать величайшей важности. Причем речь шла не просто об эпизоде священной истории, а о начале ее последнего, высшего этапа, венчавшего историю установлением царства божьего (20, 65—66).
Именно эта убежденность пуритан в том, что им суждено возд- іигнуть в Америке «Город на холме» и превратить общины пересе- [енцев в ячейки царства божьего на Земле, создала основу мощной ;ультурной и философской традиции, рассматривавшей и рассмат- іивающей поныне американскую историю по преимуществу в виде іессианского эксперимента, обладавшего чертами исключительно- ти и уникальности и ставшего важным компонентом современной ражданской религии США Передавая суть начавшей формиро- аться в XVII веке системы взглядов, современный американский історик Т Бейлин воссоздает следующую систему идейных ориен- аций: «Американский вариант мифа о высшей расе сопровождал ас с первых дней основания колонии Массачусетского залива. Убеждение в том, что мы являемся избранным богом народом и об- адаем божественным мандатом распространить наши благород- ые демократические институты по всему остальному погруженно- іу во мрак миру, поощряло нас нести на себе бремя белого челове- а... Мы, американцы, продолжаем верить, что являемся могущест- енной нацией не потому прежде всего, что нас наделили чудесны- ш природными ресурсами, а потому, что в наших генах было нечто рожденное, которое дало нам возможность стать великими» (15, 56).
Однако божественное покровительство, на которое единолично ретендовали отцы-пилигримы, требовало постоянных подтверждена И этими подтверждениями, по мысли Джона Уинтропа и его дейных соратников, становились «чудеса» и особые «знамения» 26? 30—32)^. Во всех больших и малых эпизодах истории освоения Іовой Англии они искали божественных указаний, доказывавших кептикам высшую истинность слова и дела отцов-пилигримов, ос- овывавших на северо-востоке континента «новый Ханаан».
Глубоким символическим смыслом пуритане наделили, напри- tep, две последовавшие одна за другой эпидемии чумы, завезенной з Европы и уничтожившей в 1616—1619 и 1633—1634 годах насе- ение индейских деревень. В результате в руках колонистов ез огня и меча оказались возделанные земли и охотничьи годья. Чума расшифровывалась пуританами как «ассирийский нгел», посланник бога, покаравший язычников и восславивший ис- инную веру.
Даже самые жестокие испытания, выпадавшие на долю самих ереселенцев, объявлялись не чем иным, как божественным предна- ертанием, закалявшим плоть и дух предопределенных к спасению сооружающих град божий на Земле. В результате образовался екий замкнутый круг априорно положительной символики: что бы ни случалось с колонистами — будь то их первые завоевания и радости или же трагические коллизии,— все интерпретировалось как указание на правильное направление общего движения. Всякого рода лишения и трудности приобретали своеобразное стимулирующее значение для правоверных пуритан и расценивались не иначе как наказание для неверных.
Обращаясь к истолкованию Библии, пуритане выстраивали определенную систему аналогий, позволявших превратить тексты Священного писания в свод практических рекомендаций относительна того, как обустраивать жизнь. Библейские символы обнаруживались пуританами буквально на каждом шагу, а затем тю этим «указаниям» восстанавливался и весь контекст.
Наиболее известная и всеобъемлющая аналогия устанавливала символическое подобие между великим исходом еврейского народа из Египта и переселением пуритан в Новый Свет. А это позволяла пуританам «доказывать», что процесс колонизации Северной Америки есть божественный акт. В самом широком смысле исход раскрывался в Библии как путь построения истинной церкви, сопряженный с преодолением пустыни, т. е. этапа лишений и духовных смут. То же значение придавали ему и пуританские ортодоксы — с тем лишь различием, что «истинная церковь» должна была быть основана в Новой Англии.
В своем дневнике Джон Уинтроп рассказывает о, казалось бы, малозначительном эпизоде: схватке змеи и мыши, в результате которой мышь победила змею. Однако этот эпизод получил глубока символическое осмысление. Змея была аллегорически уподоблена дьявольской силе, а мышь — тихому и неприхотливому в своих повседневных притязаниях населению Новой Англии, сражающемуся с сатанинскими силами.
Подобные нескончаемые поиски сакраментального смысла фактов обостряли воображение пуритан, всегда готовых раскрыть значение знамений благодати. В ход пускались такие события, как зат- менение Солнца и Луны, падение кометы, неожиданные дуновения ветра, заколебавшееся пламя свечи — во всем, судили пуритане, проявляют себя частицы божественного присутствия.
Однако строй религиозно-философского мышления пуритан первых поколений переселенцев не был спорадическим взрывом фантазий. Напротив, пуританское мышление было наполнено рационализмом, редко поднимавшимся до уровня подлинно философской аналитичности, но межд^Гтем во многом не противоречившим принципам Рене Декарта.
Провиденциалистские и символические мотивы отнюдь не исчерпывали всего содержания пуританского мировоззрения — существенную роль играла в нем философская рефлексия, отражавшая как историко-философские темы, так и современные пуританам достижения философского познания.