ВВЕДЕНИЕ В ЭПИСТЕМОЛОГИЮ КОНСЕРВАТИЗМА

Было бы ошибочно пытаться найти идеологию консерватизма; пытаться декларировать как , как форму взаимно однозначного соответствия между мировоззренческой

и политической практикой.

когда говорят о том, что феноменология консервативных позиций не может быть догматически упорядочена и, тем паче, политически унифицирована. Но дело отнюдь не в аморфности предмета, а в

том, что он локализован на другой глубине. Анализ

и самоанализ консервативной философии должен

вестись не на уровне , а на

уровне заранее предпосланных им структур и стилей мышления - в рамках которых эти идеи только и могут кристаллизоваться. На уровне эпистем,

говоря языком Фуко. Соответственно, и работу

этого самоанализа мы назовем не политической

идеологией, а политической эпистемологией.

Если в фукоистском анализе культуры эпистемы (, , ) исторически сменяют друг друга, то политические эпистемы оказываются скорее сосуществующими. В каждый данный момент времени мы

ощущаем, как за столкновением разных политических суждений скрыта противоположность разных принципов порождения суждений, несовместимость разных пространств достоверности. В

этом смысле политической борьбе мнений логически предшествует метаполитическая, ведомая за

8

господство своих критериев . Нужно ли пояснять, что неблагополучная, уродливо колеблющаяся между конформизмом и маргинальностью, судьба консервативных

движений в современной политике, не только российской, связана с тем, что эта метаполитическая

часть работы не выполнена. Та мусорная корзина,

которой является политического класса и журналистского сообщества, все еще доверху заполнена ошметками

со стола (разумеется, письменного стола) либеральной философии. Либерализм, по выражению

Арбластера, живет сегодня . Вопреки всему, он остается наиболее

влиятельной эпистемой, предопределяющей строение политического дискурса, как на экспертном,

так и на обыденном уровне.

бы ни был велик на него запрос, немыслим сегодня без сопутствующего метаполитического опыта, опыта эпистемологической ревизии: без решения вопроса об обладании .

Собственно, именно об этом в 70-е-80-е годы

прошлого века патетически говорили континентально-европейские ; в 70-е-80-е

годы позапрошлого именно этого требовал Ницше, чьи воззвания о

имели вполне определенный политический подтекст и уж в любом случае подразумевали не замену одной на другую, а способность , перевернув сам принцип расценки,

обнаруживаемый в сердцевине пресловутых . Что касается Ницше, то

ему это удалось: удалось в мере вполне достаточной для того, чтобы все последующее выглядело

отчасти заметками на его полях. Но разве есть

нужда претендовать на большее? Если Ницше и

осуществил в современной истории мысли нечто

подобное эпистемологической революции (или

9

контрреволюции, имея в виду все консервативные подтексты), то наша, во многом вынужденная,

задача - делать ее перманентной.

И здесь пойдут в ход самые разные средства, самые разные попутчики... В частности, всматриваясь

в способы расценки, действующие в политическом

поле, мы обнаружим интригующее сходство с конструкциями того же Фуко, который предлагает видеть упорядочивающий принцип эпистемы - в соотношении и . Проблема этого соотношения вполне может быть названа структурообразующей и для анализа поля политических эпистем - при условии, что, оставив в стороне значимые для самого Фуко семиотические дилеммы и , мы прочтем смысл

пары в терминах философской антропологии. То

есть истолкуем как начало, связанное с универсализующей рефлексией, как начало,

связанное с дорефлексивной партикулярностью.

В таком случае, идеал политической эпистемы

Просвещения, имеющей осевое значение для идеологической современности, состоял бы в особого

рода . Ее истины тем

более истинны, чем менее предвзяты, ее разум тем

более праведен, чем менее заинтересован, ее требования лишь потому значимы, что обращены ко

всем.

^Понимание консервативной философии как опыта систематического

анти-Просвещения по видимости противоречит благоглупой демагогии о . Но здесь есть существенная возможность перетолкований: разве не возможно просвещенное анти-Просвещение? Безусловно. Больше того, консервативная

философия в наиболее утонченных проявлениях призвана быть

именно таковой, о чем дает повод задуматься Слотердайк с его феноменологией консервативного цинизма: , приучая себя (Слотердайк

Петер. Критика цинического разума. Екатеринбург, 2001).

10

вит труда увидеть, что в ее рамках все должно обстоять ровным счетом наоборот: ^. Это замечание, принадлежащее

Карлу Мангейму и отпускаемое им несколько

вскользь, представляется столь же точным и важным для нас, сколь нуждающимся в пояснениях.

Во-первых, трудно не заметить, что установка

на выявление , которую Мангейм называет консервативной по преимуществу, вполне тождественна его собственной

теоретической установке, сугубо исследовательской. Значит ли это, что смысл его должен быть задан именно в контексте

консервативного мировоззрения? Либо, наоборот,

что должен быть понят как определенная функция в рамках теории идеологии,

функция по пристегиванию к ? Очевидно, и то, и другое не совсем так. Исследовательские стратегии и стратегии экзистенциально-политические смыкаются, но не исчерпывают друг друга. Понять консерватизм значит увидеть смысл в том, чтобы вполне безусловные (для

теоретика) представления об вдруг - ; чтобы вполне нейтральные (для него же) заверения в том, что , строго говоря, не бывает, приобретали характер убежденности и претворялись в идеологическое кредо.

^Манхейм Карл. Идеология и утопия // Манхейм Карл. Диагноз нашего

времени. М., 1994.

11

Во-вторых, консерватизм, который противопоставляет либеральному универсализму некий анализ , вызывает слишком отчетливые ассоциации с марксистским .

ассоциации сами по себе довольно поверхностны.

Сопоставлять антиуниверсализм, о котором говорит в приведенном фрагменте Мангейм, с марксистской полезно лишь для

того, чтобы зафиксировать их различие, их исполненную симметрии противоположность. Консерватизм - это, если угодно, критика идеологии наизнанку. В марксистском обиходе обнаружение

внетеоретической обусловленности мыслительных явлений, их укорененности в психологическом или социологическом бессознательном, в партикулярности инстинкта или интереса служит в

конечном счете именно методом критики, разоблачения, проблематизации. Левая критика настигает там, где он не удерживается собственной декларативной универсальности. Установка консервативного анализа является

строго обратной: мысль, особенно выступающая

как политическое требование, может быть принята и оправдана лишь в той мере, в какой вскрыта

ее внетеоретическая укорененность, то есть установлена ее связь с конкретной формой социального бытия, берущего слово через нее. Если в эпистеме Просвещения анализ и в самом деле является критикой, то

здесь он приобретает характер апологии - своего

рода апологии предвзятости как особой стратегии проектирования политических ценностей.

Не сложно проследить, как ценности политического консерватизма выводятся из этого принципа их полагания; как консервативные идеологии

вырастают из консервативной эпистемологии.

Схематика апологии предвзятости отчетливо,

хрестоматийно проступает в лейтмотивах консервативного мышления: будь то предпочтение корпоративизма (то есть формы представительства

12

организованных партикулярных интересов) перед

лицом парламентаризма (то есть формы представительства массовых мнений о всеобщем интересе); почвенничества перед лицом космополитизма;

аристократизма перед лицом интеллигенции коль скоро последняя, в классических канонах,

мыслит себя как общественный слой, преодолевающий собственную и тем самым призванный к .

объект консервативной критики. Ведь если следовать ее самоописаниям, она предстает непосредственным носителем того самого , которым грезит Просвещение и которое

консерватор признает a priori никчемным: как таковое оно ничем не уполномочено, лишено собственной прописки в социальном пространстве, абсолютно беспочвенно.

Логика консервативного мышления, как она

симптоматически явствует из выстроенного образного ряда, есть прежде всего - было бы глупо

скрывать это - логика крепостного права в мышлении. Логика, требующая от всякого духовного

содержания (и отчасти от всякого человека) оставаться при месте - при том месте, из которого оно

социально, генетически, геополитически возросло.

, между тем, так и норовят

, поселив себя в безжизненном ( именно для того, чтобы

всякий раз не оставаться у в долгу). Коль

скоро им это удается, они становятся не-у-местны

и оттого этически неприемлемы - примерно в том

смысле, который явствует из известных слов Ницше: . Здесь впору насторожиться. Понятно, что

есть апофеоз - но разве вся ницшеанская не приучает нас считать,

13

что такового, строго говоря, не бывает, а то, что называется является в каждом случае

лишь иносказанием для чего-нибудь ? Вопрос состоит, иными словами, в

том, являются ли , , всего

лишь иллюзорными или также - опасными.

Если они тем или иным образом возможны, то

их обнаружения следовало бы считать подобными

дыханию пустоты в бытии. И они в самом деле возможны: ровно в том смысле, в каком возможна

утопия. В одной из послевоенных заметок Карла

Шмитта содержится интересующее нас понятие

утопии - наиболее точное в философском смысле и наиболее острое в политическом. Утопия, пишет Шмитт, - есть ^. Замечание Шмитта тем более значимо,

что система утопического мышления, о которой он

говорит, остается едва ли не преобладающей в политической культуре современности. Оглядываясь вокруг, мы можем видеть, как политическое

пространство подвергается деформирующим эффектам мышления, вплоть

до того, что сами государства - великие агрегаты

- конструируют свою

легитимность на основе абстракции : в отрыве от связей

и .

^Шмитт К. Глоссарий: заметки 1947-1951 г. // Реферативный журнал,

Социальные и гуманитарные науки, #1, 1998, сер. 4.

14

Антиутопический пафос в устах консерватора,

конечно, более чем не нов. Но было бы слишком

просто, идя по проторенной дороге, дисквалифицировать утопию как род досужего идеализма.

Проблема именно в том, что артефакты политического идеализма пронизывают саму политическую реальность - подобно тому, как у древних

атомистов бытие перемежается небытием, создавая универсум, чья онтологическая плотность может варьировать. Перед лицом этой усложненной

онтологии, допускающей далеко идущее оберегаемого им реальности

(читай - традиции), консерватор уже не может

занимать чисто оборонительную, апологетическую позицию и вынужден формировать собственную тенденцию социальной критики. Тенденцию,

сопоставимую с тем опытом, во всеоружии которого предстает перед нами левая утопия. Методология последней, сколь бы изощренно она себя ни

опосредовала, сводится к критике (частичной и

бессознательной) от имени

(универсального и свободно сознающего самое

себя) . Критическая методология консерватизма состояла бы в чем-то совершенно обратном: а именно, в препарировании тех комплексов

беспочвенного, абстрактного, пустотного сознания, которые содержатся в самой социальной текстуре (предопределяя, в том числе, правила ролевых политических игр). Критика утопического сознания (она может быть названа при желании критикой политического универсализма) и является

содержанием той эпистемологической пропедевтики, которая необходимо предшествует активизации консервативной политики.

Вполне возможно, что на путях этой метаполитической работы консерватор не избегнет быть

- в куда большей мере, чем носители левого критического импульса. Но что есть

радикализм, как не попытка менять ситуацию

, то есть на уровне ее кодов?

Кстати, политической противоположностью , о котором писал Шмитт и который, в разнообразии своих личин, будет фокусом внимания

данной книги, является, как мы понимаем, отнюдь

не ... Вы еще подбираете слово? Но оно

уже предпослано, со всей доступной антонимам

точностью: .