ТЕЗИС 8

Будем исходить из одной эмпирической данности: полицейское вмешательство в публичное простран­ство состоит, прежде всего, не в окриках, обращен­ных к манифестантам, но в рассеивании манифе­стаций. Полиция — не закон, который окликает ин-

210

ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

дивидов («эй вы там!» Альтюссера) и который разве что не смешивают с религиозной покорностью. Это, прежде всего, призыв к очевидности того, что есть, или, скорее, того, чего нет: «Проходите! Здесь не на что смотреть». Полиция говорит, что на шоссе не на что смотреть и нечего делать, кроме как прохо­дить или проезжать. Она утверждает, что простран­ство движения есть пространство движения — и только. Политика состоит в преобразовании этого пространства движения в пространство манифеста­ции некоего субъекта — народа, трудящихся, граж­дан. Она заключается в реконфигурировании про­странства, того, что в нем следует делать, видеть, называть. Она представляет собой институционали­зированную тяжбу о разделении ощутимого, о том nemein, на котором основан всякий коммунитарный

nomos.

Это составляющее политику разделение никог­да не задается в форме судьбы, свойства, причита­ющегося политике или обязывающего ее. Эти свой­ства — как раз предмет спора, как по содержанию, так и по протяженности. Образцом здесь могут быть свойства, которые у Аристотеля определяют полити­ческую способность или предназначение к «благой жизни» отделенной от жизни как таковой. Вроде бы нет ничего яснее, чем взятое из Книги I «Политики» выведение знака, который образует человеческую привилегию логоса, знака, способного выявить некое сообщество в эстесисе5 справедливого и несправед­ливого, вокруг фонэв, которое только и способно вы­ражать ощущения испытанного удовольствия и не­удовольствия.

211

ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

дело с животным человеческим, а стало быть, поли­тическим. Единственная практическая трудность — как узнать, по какому знаку мы распознаем знак; как мы удостоверяемся, что человеческое животное, про­изводящее своими устами перед вами некий шум, действительно артикулирует речь, а не просто вы­ражает некое состояние. Кого мы не хотим призна­вать в качестве политического существа, мы начина­ем не видеть как носителя знаков политичности; мы начинаем не понимать, что он говорит, не слышать, что из его уст исходит речь. То же самое происходит и тогда, когда мы мысленно часто возвращаемся к оппозиции между смутной домашней частной жиз­нью и светозарной публичной жизнью равных. Что­бы отказать какой-либо категории, например, тру­дящимся или женщинам, в возможности быть по­литическими субъектами, традиционно требовалось констатировать, что они принадлежат к «домашне­му» пространству, к пространству, отделенному от публичной жизни, откуда якобы могут доноситься лишь стоны или крики, выражающие страдание, го­лод или гнев, но где не услышишь речей, обнаружи­вающих общий эстесис. И политика тех, кто входил в такие категории, всегда состояла в том, чтобы ре-квалифицировать эти пространства, явить в них ме­сто сообщества, пусть даже сообщества простой тяж­бы; дать себя увидеть и выслушать как говорящих существ, причастных некоему общему эстесису. Эта политика состояла в том, чтобы дать увидеть то, че­го не видно; услышать как речь то, что было слышно только как шум; проявить как чувство общего блага и общего зла то, что предъявлялось только как вы­ражение конкретного удовольствия или конкретных горестей.

212

ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

Сущность политики заключается в разногласии. Разногласие — это не столкновение интересов или мнений. Это проявление нетождественности ощути­мого самому себе. Политическая манифестация дает увидеть то, у чего нет оснований быть увиденным; она вкладывает один мир в другой, к примеру, мир, где завод представляет собой публичное место, в тот, где завод — место частное; мир, где трудящиеся го­ворят, и говорят о сообществе, в тот мир, где они во­пиют, чтобы выразить свою боль.

213

ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

него нет оснований. Это построение парадоксально­го мира, объединяющего совершенно разрозненные миры.

Тем самым политика не имеет ни собственного ло-куса, ни естественных субъектов. Манифестация яв­ляется политической не потому, что она наделяется таким-то местом и касается такого-то объекта, но по­тому, что ее форма есть форма столкновения между двумя разновидностями разделения ощутимого. По­литический субъект не является группой интересов или идей. Это оператор особого диспозитива субъек-тивации тяжбы, благодаря которой существует по­литика. Тем самым политическая манифестация яв­ляется всегда точечной, а ее субъекты — кратковре­менными. Политическое различие всегда находится на грани исчезновения: народ почти растворен в на­селении или в расе, пролетарии почти смешиваются с трудящимися, защищающими свои интересы, про­странство публичной манифестации народа — с аго­рой купцов и т.

Итак, выведение политики, исходя из особого ми­ра равных или свободных людей, противопоставлен­ного миру необходимости, берет за основу политики как раз то, что служит предметом ее тяжбы. Тем са­мым сама политика обязана слепоте тех, кто «не ви­дит» того, у чего нет повода и локуса, чтобы быть ви­димым. Об этом образцово свидетельствует место из книги «О революции», где Ханна Арендт комменти­рует текст Джона Адамса, отождествляющий горести народа с тем, что «его не видят». Само такое отож­дествление — комментирует она — может исходить только от человека, принадлежащего к привилеги­рованному сообществу равных. Зато его «с трудом смогут понять» люди иных категорий. Можно удив-

ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

литься необычайной глухоте, которую это утвержде­ние противопоставляет множественности дискурсов и манифестаций «бедняков», ориентированных как раз на модус их видимости. Но в этой глухоте нет ни­чего случайного. Она образует цикл с допущением обосновывающего политику изначального разделе­ния того, что как раз является постоянным объектом образующей политику тяжбы. Она образует цикл с дефиницией homo laborans1 в разделении «образов» жизни. Этот круг вычертила не политический теоре­тик Ханна Арендт. Это сам круг «политической фи­лософии».