ВВЕДЕНИЕ

Ш. БАЛЛИ

Цель работы. Вопросы метода.

Язык и население

1. В этой книге делается попытка свести характеристику современного французского языка к нескольким общим чертам, присущим различным частям его структуры.

Моя цель — преимущественно методологическая. Именно по­этому я предпослал исследованию французского языка основные принципы общего языкознания, которые казались мне необхо­димыми для дальнейшего изложения. С другой стороны, по­скольку методика, которой я придерживался в своем исследо­вании, несколько отличается от ныне общепринятой, я скажу о ней несколько слоз.

2. Общие взгляды на языки проникнуты ошибками, порой ве­ковыми, подкрепляемыми не только нашим невежеством, но также во многих случаях и нашим стремлением (бессознательным или обдуманным) скрыть или исказить действительность.

Символическая концепция языка — величайшее препятствие, которое мешает объяснению фактов. Родной язык непрерывно связан с нашей жизнью, с жизнью общества и нации; может ли он поэтому не порождать ошибочных взглядов, если бесприст­растное наблюдение предваряется априорными мнениями и уже готовыми идеями, которые проникают извне и бесконтрольно?

Конечно, теперь никто не станет отрицать связей, существу­ющих между коллективной мыслью и языком. Но в силу стрем­ления следовать по пути наименьшего сопротивления полагают, что эти связи непосредственны и что язык должен точно отражать культуру, искусство и литературу той группы населения, которая на нем говорит.

3. Предполагается, чаще всего без подкрепления этого дока­зательствами, что эволюция языка и эволюция общества парал­лельны и синхронны, что любое изменение в общест­венной и политической жизни группы населения должно автома­тически, немедленно и односторонне отражаться на структуре языка. Но, прежде всего, разве обязательно здесь имеет место параллелизм? Мы знаем, до какой степени язык подвержен внешним влияниям — влияниям, о которых говорящие на этом языке чаще всего даже не подозревают. Известно также, что тот или иной язык в результате колонизации, завоевания или в силу престижа становится языком других народов, которые до этого говорили на ином языке и по своему этническому характеру отличались и продолжают отличаться от колонистов или завое­вателей .

Затем, что весьма парадоксально, язык одновременно пред­ставляет собой наиболее традиционное из всех общественных установлений, которое медленнее всего эволюционирует. Языку неведомы внезапные изменения, какие наблюдаются в политике, праве и даже в морали и религии. Отсюда следует, что он пре­красно может отражать коллективное мышление, претерпевшее глубокие изменения с течением времени. Здесь нужно отметить, однако, неопределенность и дилетантизм, которыми страдают описания этого пресловутого «коллективного мышления». Эти описания всегда вызывают подозрение в субъективизме, поскольку они почти всегда содержат суждения о ценности (les jugements de valeur). К тому же эти суждения чаще всего основываются на прошлом соответствующей группы населения; выяснить точно, эволюционировала ли данная группа и каким образом, крайне трудно.

Следовательно, пытаться найти постоянное соответствие между языком и культурой, особенно если основывать свою аргумен­тацию на литературном языке и стиле крупных писателей,—

начинание, безусловно, соблазнительное, но, боюсь, чреватое многими разочарованиями.

4. Еще одно широко распространенное мнение: полагают, что язык эволюционирует под влиянием говорящих субъектов, что мысль якобы всемогуща перед лицом языковой формы. И наобо­рот, тот факт, что родной, употребляемый нами с раннего детства язык способен навязать нашему мышлению формы, в подчинении у которых мы будем находиться в течение всей жизни, считают только гипотезой, признать которую нам не позволяет к тому же наше самолюбие. А между тем хотя бы только для частичного подтверждения этой гипотезы достаточно обратиться просто к здравому смыслу.

Если мысль воздействует на язык, то и язык в меру своих возможностей формирует мысль. Мы непрестанно стремимся приспосабливать речь к своим потребностям; но и сама речь за­ставляет нас подчинять наше мышление общепринятым формам выражения. Изменения, наблюдаемые в языке за определенные промежутки времени, представляют собой отчасти результат нового направления мышления; но и языковая система сама по себе, получив определенное направление, может развиваться самостоятельно и косвенным путем по-новому формировать кол­лективное мышление. Как же быть при наличии столь противоре­чивых влияний? ^[15]

5. Возможно также, что то или иное новообразование вводится преднамеренно, по желанию языковой группы, но последствия, к которым это ведет, либо выходят за рамки намерений, либо с ними расходятся. Возьмем наиболее обычный случай: неологизм, который вводится в язык или модой, или в силу технических потребностей; все ли на этом кончается? Нет, потому что слова никогда не существуют самостоятельно и новое слово должно будет столкнуться с синонимами и антонимами, значение которых оно до известной степени изменит; вместе с этим изменится и сеть ассоциаций.

То, что верно в отношении деталей, с тем большим основанием верно и в отношении целого. Я напоминаю, что экспрессивные словообразования, обязанные своим происхождением эффектив­ности, влекут за собой неожиданные последствия для системы обиходного языка; они довольно быстро выходят из употребления, но для неэффективного языка часто служат источником средств для новых целей. Так, например, в романских языках экспрес­сивность дала начало многим новшествам, которые обновили не­экспрессивный язык в аналитическом смысле. Латинская форма будущего времени intrabo «войду», faciam «сделаю» и т. д. была заменена более экспрессивной формой intrare habeo, давшей французскому языку неэкспрессивную парадигму будущего вре­мени j’entrerai «войду», їіпігаі «кончу», recevrai «получу», їегаі «сделаю» и т. д., обладающую преимуществом более определен­ных окончаний, приемлемых для всех спряжений. Экспрессивное новшество лежит и в основе латинского оборота habeo feminam amatam «я любил женщину», конкурировавшего с прошедшим совершенным amavi «я любил»; он утвердился в романских язы­ках, поскольку j’ai aime «я любил» удовлетворяет стремлению заканчивать слова лексическим элементом. Не отвечавшее же этому требованию простое прошедшее j’aimai «я любил» из разговорного языка исчезло. Однако ценой этой победы сложного прошедшего была потеря всякой экспрессивности.

6. Некоторым из общих и спорных теорий удается укорениться либо потому, что в них нетрудно уверовать, либо потому, что они льстят национальной гордости. Что может быть легче, чем при­писать какому-нибудь языку логичность, ясность и т. п.? Однако обычно в таких случаях характеризуется не язык, а народ. По­этому одни и те же факты часто порождают до поразительности различные суждения. Как мы увидим, например, далее, во фран­цузском языке слова в предложении располагаются по их возра­стающему значению (une table longue de deux metres «стол длиною в два метра»), а в немецком — по убывающему (ein zwei Meter langer Tisch «двухметровый стол»): прекрасный случай, чтобы утверждать, что одна ьонструкция «логичнее» другой; только одним более логичной кажется конструкция немецкого языка, другим — французского ^х.

При наличии духа противоречия нет ничего легче, как оспа­ривать ту или иную подобного рода гипотезу. Пример: обычно очень много говорят о ясности французского языка; при этом чаще всего имеют в виду не столько самый язык, сколько фран­цузский образ мыслей. Можно предположить, что любой человек, пишущий по-французски, испытывает потребность, и притом почти непреодолимую, быть ясным; но кто докажет нам, что язык об­легчает эту задачу и избавляет нас от боязни оказаться непоня­тым? Язык ясен, если он обеспечивает нас целым рядом средств, позволяющих ясно выразить все с минимумом усилий; он грешит против ясности, ставя на пути свободному развитию мыслей множество ненужных помех. Люди смешивают ясность французского языка с французской ясностью мышления. Школь­ный учебник ^[16] содержит массу правил, касающихся языковых ошибок, которые препятствуют ясности мысли, а между тем это все ошибки, вызываемые самим языком и зависящие от его внут­ренней структуры. Приведем наудачу: случайное совпадение звуков: On ne va plus aux eaux «Больше не ездят на воды»; опас­ность впасть в каламбур: Vins feints et fruits qu’on fit, букв. «Поддельные вина и фрукты, которые сделали» вместо «Тонкие вина и засахаренные фрукты»; двусмысленность синтаксических отношений: Je connais Pierre mieux que Paul «Я знаю Петра лучше, чем Павла — Я знаю Петра лучше, чем Павел», Faites-le voir «Заставьте его увидеть — Покажите его».

Но это не все: если французский язык — ясный язык, то о какой же ясности идет речь? Определить это понятие почти даже не пытаются: мы же попробуем это сделать, и тогда станет оче­видным, что наше определение в значительной степени отличается от тех, которыми чаще всего довольствуются и которые, в сущности, допускают разного рода двусмысленности.

7. Перед лицом всех этих трудностей разумным представля­ется только один метод, который Ф. Соссюр вкратце изложил в заключительной фразе своего труда «Cours de linguistique gene­rale»: «Единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя».

Таким образом, мы попытаемся выделить из механизма фран­цузского языка некоторое число общих черт, вскрыв определен­ные внутренние тенденции, рассматриваемые со строго лингвис­тической точки зрения. Может показаться, что некоторые общие взгляды, которые приводятся в конце этой работы, выходят за рамки поставленной задачи, но внимательный читатель сразу увидит, что это не так.

Сущность языковой системы

8. В системе все взаимосвязано; в отношении языковой системы это правильно в такой же мере, как и в отношении всех других систем. Принцип этот, провозглашенный Ф. Соссюром, сохраняет для нас все свое значение; единственная цель настоящей книги — подтвердить его. Однако было бы грубой ошибкой, если бы этот общий взгляд привел к представлению о языке как о симметрич­ной и гармонической конструкции. Стоит начать разбирать меха­низм, как тебя охватывает страх перед царящим в нем беспорядком, и ты спрашиваешь себя, каким образом могут столь перепутанные между собой системы колес производить согласованные движения.

Если родной язык почти всегда производит впечатление ор­ганического целого, представляющего совершенное единство, то такое впечатление легко может оказаться иллюзорным. Родной язык неотъемлем от нашего мышления. Он тесно связан со всей нашей жизнью — личной и общественной; выразитель наших радостей и страданий, наших желаний, нашей ненависти, наших чаяний, он становится для нас символом нашей личности и об­щества, в котором мы живем. Эта вера в чуть ли не предопреде­ленную гармонию отвечает глубочайшей потребности нашего бытия — потребности в равновесии и синтезе.

Но совсем иную картину дает нам действительность. В самом деле, есть ли такой язык, в котором можно было бы обнаружить в свете беспристрастного исследования хотя бы только приблизи­тельное единство? Английский язык, подобно китайскому, реши­тельно склоняется в пользу односложных слов; но этой тенденции противостоит все усиливающийся прилив латинских и романских заимствований, наводняющих этот язык многосложными словами. Благодаря простоте грамматики этот же язык освобождает, на­сколько только возможно, память от ненужного груза (отсутствие сложных флексий, мужского, женского и среднего рода); однако упомянутые выше заимствования создают непреодолимые ослож­нения: произношение их очень трудно приспособить к произно­шению английских слов, а их акцентуация не поддается почти никаким правилам.

Что касается французского и немецкого языков, то мы увидим, что они раздираются несколькими, отчасти противоречивыми, тенденциями, о которых мы попытаемся рассказать в данной книге.

Кроме того, совершенно не совместимым с идеей связной си­стемы является и постоянное разногласие между формой знака и его значением, между означающими и означаемыми.

9. От чего же зависит такое отсутствие гармонии? Вот неко­торые из причин, которыми, по-видимому, его можно объяснить.

Прежде всего языки непрестанно изменяются, но функцио­нировать они могут только не меняясь. В любой момент своего существования они представляют собой продукт временного рав­новесия. Следовательно, это равновесие является равнодейству­ющей двух противоположных сил: с одной стороны, традиции, задерживающей изменение, которое несовместимо с нормальным употреблением языка, а с другой — активных тенденций, толка­ющих этот язык в определенном направлении.

Но ведь сила традиции сама по себе пропорциональна един­ству языка. Чем нераздельнее последнее, тем больше она стре­мится закрепиться. Это в большей мере относится к француз­скому, чем к немецкому языку; немецкие диалекты действительно еще живут и со всех сторон проникают в верхненемецкое наречие. Литература и поэзия, создавая средства выражения, совершенно отличные от средств выражения устной речи, наводняют последнюю словами и оборотами, препятствующими образованию прочно установившейся устной речи, какая давно уже существует во французском языке.

В то же время традиция приводит к весьма парадоксальным последствиям: французскому языку, строго соблюдающему тра­диции, приходится поневоле эволюционировать, чтобы отвечать неустанно меняющимся потребностям мышления и жизни; однако он ревниво хранит реликвии почти всех периодов своего развития. Можно сказать, что этому языку свойственна такая же страсть к собственности и накоплению, какую вообще пытались считать характерной чертой самого французского народа. Но в стрем­лении все сохранить язык загромождался ненужным багажом и стеснял непосредственность мышления, тем более что во фран­цузском языке все и так тщательнейшим образом регламентируется и всякое нарушение правил либо высмеивается, либо порицается. В то же время всякий, кому удается преодолеть эти несметные трудности, находит в этих пережитках неиссякаемый источник средств для выражения тончайших оттенков мысли.

Кроме того, присущие языку тенденции проявляются в отдель­ных частях системы неодинаково. Например, французский язык стремится к устранению послекорневых флексий и постепенно заменяет их префиксальными элементами (ср. лат. De-i и фр. de Dieu «бога», лат. cant-o и фр. je chante «я пою»). Однако если существительное освободилось почти от всех своих окончаний, то глагол еще сохраняет многие из них; при этом в самом глаголе, в его наиболее употребительных формах (настоящее время, про­шедшее несовершенное и т. д.), их меньше, чем в формах, упо­требляемых в книжном языке (прошедшее определенное, прошедшее несовершенное сослагательного наклонения). Или еще: синтак­сические новшества быстрее проникают в свободные, чем в свя­занные синтагмы, и т. д.

10. Далее, в языке имеются заимствования, о влиянии которых мы уже говорили. Языки никогда не могут существовать в полной изоляции: в нашу эпоху все они глубоко проникают друг в друга. Эти различные заимствования (лексические, морфологические* синтаксические, стилистические) всегда таят в себе опасность нарушить языковое единство. Добавим, однако, что для того* чтобы судить о роли заимствований, их нельзя ставить все на одну доску; так, например, англицизмы, как бы ни были они многочисленны, не имеют почти никакого значения в таком языке, как французский, который третирует их как бедных родствен­ников, если они не приспособились к его системе. Напротив, латинские заимствования проникли в самую ткань французского языка; они являются его составной частью на том же основании* что и элементы, унаследованные от латинского языка в результате медленной эволюции. Английскому языку, как мы это увидим* присуща такая же двойственность основного словарного состава вследствие наличия в нем латинских и романских заимствований, в то время как приобретения из других источников можно почти не принимать в расчет.

11. Допустимо ли после всего изложенного продолжать го­ворить о системе и единстве? Нет, повторяем мы, если слово «система» вызывает представление о гармонии, если принцип «все взаимосвязано, все соединено вместе» наводит на мысль об архитектурном сооружении. И все же постоянное употребление языка показывает, что наша мысль фактически неустанно асси­милирует, ассоциирует, сравнивает и противопоставляет эле­менты языкового материала и что, как бы ни были эти элементы различны между собой, они не просто сопоставляются в памяти, а взаимодействуют друг с другом, взаимно притягиваются и отталкиваются и никогда не остаются изолированными; такая непрерывная игра действия и противодействия приводит в конце концов к созданию своего рода единства, всегда временного, всегда обратимого, но реального.

Вдобавок это единство следует искать не в поверхностных, а в более глубоких пластах языка. Правда, последние менее доступны для наблюдения, потому что чаще всего ускользают от сознатель­ного восприятия; но если вникнуть в них, то можно увидеть, что некоторые основные характерные черты общи всему внутреннему механизму и выявляют часто неожиданные соответствия. Можно даже сказать, что ни одна характерная черта языка не заслу­живает этого названия, если ее нельзя обнаружить в общей струк­туре.

12. Таким образом, языковая система представляется нам в виде обширной сети постоянных мнемонических ассоциаций, весьма сходных между собой у всех говорящих субъектов,— ассоциаций, которые распространяются на все части языка от синтаксиса, стилистики, затем лексики и словообразования до звуков и основных форм произношения (ударения, интонации, продолжительности звучаний, пауз и т. п.). Исключение состав­ляют навыки письма и орфография, которые не обнаруживают известного параллелизма с проявлениями собственно языковой жизни.

13. Для получения элементарного доказательства эта точка зрения нуждается в обширных исследованиях, к которым только еще приступают. Наиболее блестящие результаты, по-видимому, обещает дать исследование фонологических систем.

Новый путь в этой области открыла пражская лингвистиче­ская школа и особенно работы Трубецкого ^х. Мы знаем теперь, что существует (пользуясь выражением А. Сеше) грамматика фонем. Однако мало изучить только ее механизм; необходимо показать еще параллелизм между ее структурой и структурой всего остального, что относится к языку, показать, наконец, наличие взаимозависимости между грамматикой и фонологией^[17].

Историческое языкознание начинает признавать, что фоне­тические изменения — это отнюдь не уравнительные явления, одинаковым образом происходящие во всей области звучащей речи. Слова, подчиняющиеся «фонетическому закону», подчи­няются ему не одинаково, а различно, в зависимости от категории, к которой они принадлежат, или (что то же) от роли, какую они играют в речи. Независимое слово изменяется иначе, чем слово в словосочетании (ср. Cela peut etre vrai «Это может быть так» и C’est p’t-etre vrai «Возможно, это так»); простое слово — иначе, чем слово, доступное для анализа по частям; слово в собственном значении — иначе, чем грамматическое слово [ср. caique «калька» и quelque «какой-нибудь», часто произносимое как queque; de lait «молока» и de les (предлог-fартикль мн. ч.), ставшее des]; обиходное слово — не так, как технический термин или редкое слово; звукоподражательное слово — не так, как слово, утратив­шее характер звукоподражания (ср. лат. ріраге, фр. реріег «ще­бетать» и pipionem, фр. pigeon «голубь»); слово, означающее ясное и простое понятие,— не так, как слово, носящее отпечаток эффективности (le cochon domestique «домашняя свинья» и се ccochon de domestique «этот свинья лакей») и т. д.^[18].

Другими словами, означающие эволюционируют не незави­симо от означаемых и соответствие между ними восстанавливается не только аналогией; оно сохраняется в процессе самого изме­нения. В задачу будущей фонетики входит детальное изучение этих различий, которые сейчас едва лишь намечены ^х.

Но если означающее эволюционирует в соответствии с харак­тером означаемого, то, следовательно, в процессе самого функцио­нирования, внутри системы, в данную эпоху оно ведет себя оп­ределенным образом, в зависимости от характера всей системы в целом. Таким образом, выявить взаимную связь, существующую между фонологической системой и всем прочим, относящимся к языку, можно лучше всего в языке, находящемся в состоянии равновесия и функционирования, т. е. в речи.

Статика и история. Разговорный и письменный язык

14. Из этого определения системы вытекает несколько мето­дических принципов:

1) Такое определение заставляет нас рассматривать язык в каком-нибудь данном состоянии, в какую-нибудь данную эпоху, каковой для нашего говорящего субъекта является наша эпоха. Идея состояния —это абстракция, но абстракция необходимая и естественная, так как говорящие на языке не сознают его эво­люции. Связывать современный французский язык с его различ­ными предшествующими стадиями и пытаться истолковывать каждое языковое явление фактом или фактами, которые привели к тому, что оно представляет собой в настоящее время,— наи­более верный способ исказить перспективу и дать вместо картины нынешнего состояния языка его карикатуру. Объясняется это следующими двумя причинами ^[19].

Во-первых, для того чтобы объяснить языковой факт и про­следить до его источника, исторический метод вынужден рас­сматривать его вне синхронных ассоциаций, благодаря которым он получает все свое значение для говорящих; это изолиру­ющий метод; а ведь вся статика действует синхронным ассоциативным путем.

Во-вторых, об этом уже говорил А. Мейе, предметом истори­ческого языкознания являются пережитки, так как только они могут показать, чем был язык, если его прошлое отличается от настоящего. Но по сравнению с данным состоянием языка пережитки представляют собой изолированные и отклоняющиеся факты; это именно те факты, которые не могут характеризовать систему. Наличие противопоставления il est:ils sont «он есть — он суть» — одно из лучших доказательств того, что наш язык восходит к индоевропейскому (ср. лат. est: sunt, нем. ist: sind, скр. asti: santi, и т. д.); однако нет ничего более чуждого совре­менной глагольной системе, чем спряжение глагола etre «быть». Едва ли найдется принцип, который бы еще убедительнее дока­зывал коренное расхождение между статическим языкознанием и языкознанием историческим. Обращение к прошлому при изучении настоящего может быть полезным, если только оно дает основания для сопоставлений, которые в силу контраста осве­щают подлинный — и отличный — характер современного языка. Желательно не забывать эту оговорку во всех тех случаях, когда мы будем упоминать о какой-нибудь особенности старофранцуз­ского языка или пытаться восходить к источнику того или иного факта: если tete «голова» когда-то было словом арго в отличие от chef «глава», то теперь оно стало обиходным словом, тогда как chef стало словом книжного языка высокого стиля; и если наряду с tete арго создал такие вульгаризмы, как caboche, melon, poire, citrouille, ciboulot и т. д., один из которых займет, возможно, когда-нибудь в будущем место tete, то не менее верно и то, что в наше время именно эти вульгаризмы в силу контраста доказы­вают, что tete является обиходным словом. Qu’il entre! «Пусть он войдет!» было формой сослагательного наклонения в неза­висимом предложении, причем наряду с ней существовало и Que tu entres! «Войди!» (ср. лат. Veniat! и Venias!). Сейчас это повели­тельное наклонение второго лица Entre! «Войди!»; a Que tu entres! исчезло. И так во всех случаях; как бы ни была ничтожна разница между прошлым и нынешним состоянием, она вызывает две различные цепи ассоциаций в зависимости от того, будем ли мы подходить к этому с точки зрения истории или статики.

15. 2) Ничто не заставляет исследование так уклоняться от правильного пути, как изучение исключительно вещественных и воспринимаемых чувством форм речи, что является следствием излишне большого внимания, уделяемого письменным текстам. Одним из наиболее плодотворных соссюровских принципов яв­ляется тот, который утверждает, что языковые реальности обна­руживаются не только в синтагматических формах речи, но и в потенциальных ассоциациях, хранимых в памяти; более того, каждая дискурсивная реальность соотносительна реальности в памяти (мнемонической). Покажем, например, что понятие синтеза не только содержится в формах in praesentia, in actu (в наличии, в действии; гибкие формы, относительная свобода конструкции и т. д.), но и проявляется также в потенциальных ассоциациях, неспособных претвориться в том виде, как они есть, в синтагму, например в полисемии.

Но наряду со скрытыми мнемоническими ассоциациями, ос­новывающимися на параллелизме между эксплицитными (явно выраженными) и имплицитными (скрыто выраженными) формами, имеются и другие, несравненно более важные и более тонкие ас­социации: это необходимые ассоциации, существующие между материальными знаками и другими, мыслимыми одновре­менно с ними, без которых данное выражение будет бессмысленным или непонятным; так, слово la marche бессознательно, но неук­лонно вызывает наряду с представлением действия (озна­чаемого) представление суффикса (означающего); ср. marchq «ход» и mont-ёе, ascen-sion «восхождение» и т. д. В данном случае речь идет об обширной категории имплицитных син­тагм, о которых мы будем говорить в связи с совмещением зна­чений, нулевым знаком, эллипсисом, гипостазом.

При этом необходимо отметить, что мнемонические ассоциации имеют своей отправной точкой дискурсивные ассоциации и часто подсказываются контекстом. Так, синтетическая форма может соседствовать в одном и том же предложении с аналитической формой, которая ее объясняет и которую говорящий субъект с тем большей легкостью объединяет с первой. Если, например, au воспринимается как эквивалент а 1е, то это потому, что у него имеется параллель а 1а, и такой параллелизм постоянно прояв­ляется в речи: etre adonne au jeu et a la boisson «быть приверженным к игре и пьянству», гепопсег au monde et a la societe «отречься от мира и общества» и т. д. Значение этого факта, который может показаться слишком очевидным, огромно, и использование его в преподавании может дать весьма успешные результаты.

16. 3) Если состояние языка, всецело оставаясь абстракцией, оказывается вместе с тем как бы в недрах действительности, то центром исследования должна быть некая средняя и основная форма способов высказывания, по отношению к которой все остальные представляют собой своего рода иррадиации. Исто­рическое языкознание, вынужденное самым предметом своим основываться на текстах, досадным образом приучило нас прене­брегать живыми формами, которые нам удается находить во всей их свежести и непосредственности в современных языках. Учиты­вая, что язык создан прежде всего для устного употребления, было бы ошибкой не принимать последнее за норму.

Условимся, однако, заранее, что разговорный язык есть тоже абстракция. Он не един: имеется столько разговорных языков, столько общественных групп, центров общих интересов и даже отдельных индивидуумов. Отметим в первую очередь, что разго­ворный язык очень часто путают с обиходным, народным языком, с арго; у арго, как и у литературного языка, центр смещен. Мы берем термин «разговорный язык» в его чисто функциональ­ном значении, подразумевая под этим такие языковые формы, которые в огромном большинстве случаев француз, и особенно средний француз, употребляет в письме, но которые он при всем желании не может употребить в разговоре (например, простое прошедшее). Для нас это будет служить критерием, который мы считаем применимым по меньшей мере к основным фактам, касающимся жизненно важных частей системы.

Эти различия объясняются тем, что в разговорном языке на первый план выдвигается взаимодействие между индивидуумами и общественным принуждением, в то время как письменный язык, особенно в своих литературных и поэтических формах, дает больше места индивидуальной свободе и выбору. Можно сказать, без риска впасть в преувеличение, что разговорный язык подчиняется правилам, а письменный — моде, если брать это слово в его ши­роком значении, на которое намекает предыдущая фраза.

17. Таким образом, письменный язык не исключается из нашего исследования; он рассматривается в его связи со средним разго­ворным языком, который для нас остается нормой. Будет вполне логично спросить: «Допустим ли тот или иной оборот, то или иное образование в разговоре даже между культурными людьми?» Ответ почти никогда не будет категорическим, но даже в отно­сительной форме он имеет свою ценность: инстинкт подсказывает нам, что всякий важный языковой факт, который не является абсолютно непосредственным, не может быть абсолютно живым и фигурировать на первом плане среди вещественных доказа­тельств для того, кто захотел бы характеризовать состояние языка.

Почти исключительно книжное знакомство с современным французским языком искажает перспективы во многих работах, появившихся за границей, особенно в Германии, и часто приводит к весьма удивительным выводам.

Добавим, наконец, что разговорный язык имеет особую цен­ность, потому что он открывает нам языковое значение музыкаль­ных элементов речи (ударения, интонации, пауз и т. п.), играющих в грамматической структуре языка столь же важную, сколь и мало исследованную роль.

Использование патологических фактов

18. Языковые аномалии заслуживают того, чтобы быть ис­пользованными экспериментально: они принадлежат живому языку и косвенным путем освещают его природу и функциони­рование, а также направление изменений, которые он претер­певает. Нам известна языковая патология, которая представляет собой гипертрофию нормального функционирования, косвенно позволяющую лучше понять последнее.

Эти аномалии бывают двух видов. Во-первых, положительные отклонения, т. е. «незаконные» новшества, неологические обо­роты, погрешности, которые встречаются в разговоре или письме либо в результате случайной небрежности, либо из-за недостатка культуры, или, наконец, в силу скрытого стремления восполнить недочеты правильного языка. Языковеда интересует только этот последний случай. Такие отклонения распознаются по их постоян­ству, по частоте их повторения. Если солецизм оказывается живучим и неустраним, то лишь в редких случаях им можно пренебречь; он должен найти свое объяснение в какой-нибудь общей причине.

19. Этот источник информации издавна привлекал к себе внимание языковедов. Анри Фрей (в своей «Grammaire des fautes») показал всю пользу, какую можно извлечь оттуда для изучения французского языка и его современного направления. Погреш­ности часто вскрывают недостаточность правильного языка, подобно выражению se rappeler de quelqu’un «помнить о ком- нибудь», которое допускает оборот: Je me rappele de vous «Я помню о вас»; между тем немыслимо сказать Je me vous rappele. Ясно, что при сравнении ставшей уже несколько архаичной формы je ne sais «я не знаю» с народной формой je sais pas замечаешь преувеличенность тенденции к прогрессивной последовательности, которой подчиняется весь современный французский язык. Ко­нечно, не всегда легко установить, является ли такое новшество результатом развития внутри самой системы (что только и пред­ставляет для нас ценность) или же оно отвечает какой-то общей потребности выражения. Фрей несколько односторонне принимает эту вторую гипотезу, поскольку он делит ошибки на такие рубрики: потребность в ассимиляции, в дифференцировании, в краткости, в неизменяемости, в экспрессивности. А между тем все эти тен­денции общи всем языкам.

20. Но существует и другой вид аномалий, все значение ко­торых до сих пор, по-видимому, еще остается непонятным: это помехи, которые представляет для выражения мысли строгое соблюдение правил данного языка.

Существует патология «грамматики без ошибок». Употребление слова, зарегистрированного Академией, применение синтаксиче­ского оборота, освященного школой, в контексте, отвечающем «соответствию слов», порой придают выражению двусмысленность, порождают чепуху или режут слух и в конечном итоге заводят выражение в тупик, откуда можно выбраться, только «дав новый оборот».

Затруднения, вызываемые правильным функционированием языка, дают исследователю более прочную опору, чем погреш­ности. И действительно, в данном случае предметом опыта служит правило, а не его нарушение. Эти помехи и невозможные поло­жения лучше, чем новшества, вскрывают то или иное скрытое колесико языкового механизма, потому что они являются плодом традиции и употребления.

21. Исследование патологических фактов требует строго экс­периментального метода, отвергая всякие предвзятые мнения. Позиция школы в этом случае нам известна: «Не употребляйте предложений вроде Sophie quitte Anna rassuree («София уходит от Анны успокоенная — София уходит от успокоившейся Анны»)— хотя такую фразу мы встречаем у Ромена Роллана,— потому что здесь нельзя понять, кто успокоился — София или Анна; это не ясно, а все, что не ясно, то не по-французски». Мы же подходим к этому с совершенно иной точки зрения: это предложение пра­вильное, грамматически правильное; так почему же французский язык, побуждая нас его употреблять, рискует сыграть над нами злую шутку? Мы отвечаем: таков конечный результат отказа от флексий, характерного для современного французского языка. Еще один случай: можно вообразить себе так сформулированный закон: Les veuves des fils de fonctionnaires morts a la guerre ont droit a une pension annuel le de dix mi lie francs «Вдовы сыновей погибших на войне чиновников имеют право на пенсию в размере 10 тысяч франков в год — Вдовы погибших на войне сыновей чиновников имеют право на пенсию в размере 10 тысяч франков в год». О каких погибших здесь говорится? О чиновниках или об их сыновьях? В этом случае повинно опять-таки предпочтение, оказываемое французским языком прогрессивной последователь­ности, которая до сих пор еще ведет борьбу с более свободной последовательностью слов; эта борьба приводит к весьма забавным двусмысленностям, которые можно увидеть в газетных объявле­ниях: A vendre une bicyclette de dame ayant peu roule «Продается малоподержанный дамский велосипед — Продается велосипед для мало катавшейся дамы» и т. п. Такой звуковой комплекс, как illafevnir, может означать: 1) il la fait venir «он ее приводит»;

2) il Га fait venir (lui) «он его привел»; 3) il Га fait venir (elle) «он ее привел». Подобная двусмысленность является результатом обычного слияния слов в синтаксической и ритмической группе — слияния настолько сильного, что оно иногда делает неразличи­мыми спаянные вместе отдельные элементы. Невольно улыбаешься, когда слышишь: Tu devais prendre la parole: pourquoi t'es-tu tu? «Ты должен был сказать: почему ты молчал?» Здесь несколько последовательных слогов тождественны или сходны между собой, и это отнюдь не случайно: причина тут кроется в единообразной структуре французского слога, хотя сама эта структура зависит от более глубоких причин. Двусмысленности Pierre et Paul vien- dront avec leur(s) soeur(s) «Петр и Павел придут со своей сестрой — Петр и Павел придут со своими сестрами», Je m’interesse au grec (aux Grecs, aux Grecques, aux grecs) «Я интересуюсь греческим языком (греками, гречанками, шулерами)» могут быть поняты различно; правильное толкование зависит от чтения, а не от слуха. Французский язык во многих случаях оказывается созданным для зрительного восприятия, немецкий же почти никогда, что отнюдь не является простой случайностью.

22. Почему же не заняться полным исследованием недостатков нормального языка? Ведь имело бы смысл отмечать ошибки, совершаемые там, где говорят и пишут правильно, уже в самый момент их возникновения. Такие заметки, централизован­ные и комментированные, составили бы богатый материал для исследования. Тогда бы увидели, что патология правильного языка распространяется на лексику, синтаксис, морфологию и фонологическую систему. Пусть не удивляются, что, несмотря на скудость документации, мы время от времени будем вторгаться в эту область.

Этот метод — нужно ли это добавлять? — нисколько не ди­скредитирует «посаженный нами на скамью подсудимых» язык. С одной стороны, недостатки его в большинстве случаев не имеют серьезного значения: общая ситуация и контекст почти всегда устраняют сомнения, которые могли бы зародиться; с другой — всегда легко найти замену; ведь считают же, что обязанность добиваться ясности вопреки языку — прекрасное упражнение для развития гибкости. Наконец, изучение французского языка под этим углом зрения отнюдь не доказывает его неполноценности; по всей вероятности, в любом широко распространенном языке можно обнаружить аналогичные и не менее многочисленные случаи. Так, в английском языке в одной и той же группе слова могут выполнять совершенно различные синтаксические функции: French supply trouble in Syria означает или «французы разжигают волнения в Сирии», или «затруднения со снабжением, испытыва­емые французами в Сирии»; так же и Workers fashion plates: 1) «рабочие изготовляют тарелки»; 2) «модные гравюры для ра­ботниц». Чем это объясняется? Тем, что в английском языке слова одной категории могут переходить в другую (особенно существительные могут превращаться в глаголы) с минимумом формальных изменений. Такова основная характерная особенность этого языка, и такого рода двусмысленности помогают нам лучше его понять.

Сравнительный метод

23. Как уже было указано в предисловии к книге, мы будем систематически сравнивать французский язык с немецким. Какую цель мы этим преследуем?

Сравнивать два языка можно с двух совершенно различных точек зрения: исторической и статической. В одном случае инте­ресуются фактами, которые доказывают общее происхождение или аналогии, возникшие в процессе эволюции, в другом — открывают в двух языках, взятых в какой-нибудь определенный момент их истории (без намерения доказать их генеалогическое родство), их характерные черты, которые особенно легко позво­ляют выявить оригинальность каждого из них и общий тип, который каждый из них представляет. Мы будем сравнивать современный французский язык с современным немецким языком с этой второй точки зрения.

Добавим, что и в этом случае аномалии имеют для исследо­вателя очень большую ценность: крайне полезно наблюдать ошибки, которые делают немцы, когда говорят и пишут на фран­цузском языке, если эти ошибки характерны; они проливают свет на систему уже тем, что ее искажают. Это не распространяется на ошибки в произношении, которые не имеют такого значения. А то, что верно в отношении немцев, изучающих французский язык, не менее верно и в отношении французов, овладевающих немецким языком. Исследованию могут подлежать также всякого рода помехи, затруднения и невозможные конструкции; когда говоришь или пишешь на иностранном языке или переводишь с этого языка на родной язык и попадаешь в тупик, когда все предпринятые попытки ни к чему не приводят, то с полным правом можно полагать, что ты натолкнулся на какую-то жизненно важ­ную точку системы и что здесь нужно остановиться, ибо в этом есть кое-что, над чем следует поразмыслить.

24. Для сравнения двух языковых систем теоретически без­различно, принадлежат ли они или не принадлежат к одной и той же исторической семье языков. У таких двух индоевропей­ских языков, как армянский и немецкий, нет больше почти ничего общего; даже два таких германских языка, как немецкий и анг­лийский, существенно отличаются друг от друга. Напротив, два языка, ведущие свое начало от разных источников, могут оказаться очень близкими друг другу по своей структуре. Однако для характеристики нельзя пренебрегать общностью происхождения: как уже было признано, несмотря на значительные расхождения, языки индоевропейской группы имеют аналогии в основных чертах их эволюции; разница заключается в большей или меньшей степени их продвижения по пути конвергентных изменений. Именно это-то и придает особый интерес сравнению немецкого языка с французским. Французский язык больше эволюциони­ровал, во всяком случае в некоторых отношениях, чем немецкий; между ними наблюдаются как количественные, так и качественные различия; наличие общих характерных черт еще более подчерки­вает эти различия.

Таким образом, принятая нами точка зрения носит чисто дидактический характер и преследует лишь одну цель — осве­тить физиономию французского языка путем сравнения его с не­мецким.

25. Для предпринимаемого нами сравнительного исследова­ния надлежало бы сначала изложить факты, прежде чем форму­лировать выводы, которые из них вытекают.

Но задачу крайне осложняет то, что нам приходится иметь дело с понятиями, часто недостаточно определенными и нужда­ющимися в уточнении.

К примеру, мы хотим заняться противопоставлением синте­тической тенденции, приписываемой немецкому языку, и анали­тической тенденции, считающейся характерной для французского языка. Анализ и синтез — широко распространенные термины, которые кажутся вполне ясными. Однако мы очень быстро убеж­даемся в обратном. Сколько имеется языковедов, столько же су­ществует и определений этих терминов, а широкая публика верит языковедам на слово. Поэтому напрашивается полный пересмотр всех принятых понятий. Но такое исследование, в свою очередь, поднимает весь вопрос о высказывании (Гепопсіагіоп) в целом. В связи с этим, чтобы подвести под наше исследование более прочное основание, мы считаем необходимым изложить некоторые принципы общего языкознания.

Мы сводим эти принципы к двум главам: теории высказывания и характерным особенностям синтетической и аналитической тенденций. В действительности, как мы увидим, речь идет о рассмотрении языка сначала с точки зрения означаемых, а затем — означающих. Таким образом, обе эти темы, которые представляются на первый взгляд произвольно выделен­ными, касаются самой сущности языковой системы, не претендуя, впрочем, на ее исчерпывающее объяснение. Наконец, эти общие принципы, казалось бы, чуждые предмету настоящей книги, непосредственно применимы к исследованию французского языка, и большая часть использованных фактов заимствована нами именно из этого языка.