АЗИАТСКИЕ ЯЗЫКИ

Мы замкнули круг и рассмотрели все окружающие нас языки, а также обнаружили источник древнесеверного языка; вместе с тем можно допустить, что существует еще более близкий его источник; идя в этой связи далее, мы находим на юго-востоке так называе­мую остерландскую группу языков.Мы уже видели,что различные слова, а возможно и окончания, могут найти четкое объяснение на основе данных этой группы и что некоторые слова этой группы языков ближе готским языкам, чем фракийские...

Но так как языки остерландской группы имеют совершенно иную структуру и совершенно иное строение, чем готские языки, как в образовании слов и форм, так и в изменении как имени, так и глагола (это слишком хорошо известно, для того чтобы мне нужно было описывать и развивать это далее), то подобное сходство не может быть объяснено не чем иным, как заимствованием. Эти заимствования имели место в древнейший первобытный период существования племен. Ни один непредубежденный человек не сможет сравнить подобные совпадения в отдельных немногих сло­вах с прочным родством и тесным единством с фракийской группой языков, не говоря уже о том, что он отдаст ей предпочтение при определении источника готских языков. На северо-востоке мы встречаем другую примечательную группу языков — армянскую.

Одной из многочисленных ошибок Аделунга, обесценивающей «Митридат» и делающей его пригодным для употребления только в качестве литературного источника, является утверждение, что это племя вообще не стоит ни в какой связи с фракийским.

Армянские языки, напротив, кажутся гораздо ближе к готским, чем остерландские; по крайней мере слова, обозначающие ближай­шее родство, и подобные им, у них общие. Это свидетельствует, как кажется, о настоящем, хотя и очень отдаленном, родстве между языками. Правда, армянский язык слишком далек, чтобы его можно было признать источником фракийского или готского.

Он, кроме того, настолько неизвестен и недоступен, что в наших условиях не стоит его исследовать подробнее; это едва ли приведет нас ближе к цели. Но так как армянский язык, по-видимому, не прерывает линии родства, то, возможно, все же было бы интересно пойти далее, до тех пор пока связи прервутся. И действительно, наряду с остерландскими и армянскими языками мы находим очень большое племя и языковую группу, или, возможно, вернее ска­зать, две группы — персидскую и индийскую, каждую из которых определяли как источник германской группы. Санскрит, зендский, пехлевийский и персидский языки являются основными частями этой необыкновенно большой семьи.

Бесспорно, что эти языки имеют много бросающихся в глаза сходств с германскими и северными языками, но все же в боль­шинстве случаев это тождество не непосредственное, а идущее через фракийские языки. Но так как можно утверждать с определен­ностью, что никто из тех, кто выдвинул эти предположения, не оценил всего значения трех древних основных языков готской группы (именно исландского, англосаксонского и мизиготского), не говоря уже об индийских и персидских языках, и так как, да­лее, для того чтобы доказать подобный тезис, требуется тщатель­нейшее исследование обоих сравниваемых предметов, то едва ли можно то, что основывается лучше на некоторой части схожих слов и отдельных грамматических совпадениях, принимать за что-либо большее, нежели за предубежденность или по крайней мере за недоказуемую, хотя и интересную догадку. Эта догадка недоказуема уже потому, что на индийских и персидских языках имеется очень мало памятников и совсем нет грамматик или сло­варей, а если что и имеется, например на санскрите, который является древнейшим и важнейшим из всех указанных языков, то это слишком недоступно или недостаточно.

Мы видели на примере финской группы, какое большое число слов и даже грамматических окончаний может совпадать в языках, не связанных подлинным родством. Поэтому, слишком опромет­чиво доверившись совпадениям, рискуешь тем, что при более глу­боком ознакомлении с языком откажешься от своих гипотез, или тем, что вызовешь улыбку.

Кроме того, уже географическое положение стран свидетельст­вует о том, что индийский или персидский языки не могут быть подлинным источником, из которого берет начало исландский язык. Нет никаких исторических свидетельств, что наши предки вышли из Индии или Персии; напротив, все обстоятельства указывают на фракийское племя, откуда, как мы выше нашли возможным заклю­чить, и произошло северное племя. Но это племя имело, конечно, как и всякое другое, свой корень, и не так уж невероятно, что индийское племя и является таким корнем, достойным того, чтобы его познали и исследовали, если он только не слишком глубоко скрыт под землей. Пока же мы будем довольствоваться ближайшим и ясным источником нашего древнего языка и предоставим грече­ским ученым исследовать, откуда ведет свое подлинное происхож­дение фракийская группа. Но мы уверены, что и им не нужно будет идти далее индийских языков, так как цепь прерывается на одном конце односложными языками, на другом конце — малайской и австралийской языковыми группами, которые со своей стороны ограничены великим Мировым океаном. Обе эти широко распро­страненные группы языков отличаются, как небо от земли, от готской, фракийской и индийской групп языков.

служащее введением к грамматике сего языка, составляемой по древнейшим оного письменным памятникам

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

Довольно уже писано о языке славянском, или, вернее, словен­ском, на который преложены в IX в. церковные книги для болгар и для моравов.

Сочинитель рассуждения, помещенного в VII части Трудов на­шего Общества, О славянском и в особенности церковном языке заключает весьма основательно, что язык, на который преложены священные книги, не мог быть коренным или первобытным язы­ком всего народа славянского, разделенного тогда на многие пле­мена и на великом пространстве Европы рассеянного: он был наречием одного какого-нибудь племени.

Оставляя теперь рассмотрение доводов, на коих мнение сие утверждается, почитаю нужным сказать нечто о самом строении, или грамматике, сего языка в древнейшем его виде и заметить перемены, каким он в течение веков подвергался. Следуя за тако­выми переменами в строении слов и в правописании языка славян­ского от древнейших письменных памятников до новоисправлен- ных печатных книг церковных, после коих язык сей никаких уже дальнейших перемен не принимает, можно разделить оный по по*; степенным его изменениям с течением столетий на древний, средний и новый.

Древний язык заключается в письменных памятниках от IX и за XIII столетие. Он неприметно сливается с языком сред­ним XV и XVI столетий, а за сим уже следует новый славянский, или язык печатных церковных книг.

Новый язык утратил многие формы грамматические, которые обогащали древний славянский и которые открываются еще и в среднем языке; но принял зато другие, заимствованные частью из образовавшихся между тем живых языков — русского, сербского, польского, коим говорили переписчики книг, частью же и изоб­ретенные позднейшими грамматиками. Как переписчики, так и грамматики имели свои причины переменять, или, по их мнению, поправлять, язык уже мертвый, в книгах только сохранявшийся. Одни почитали нужным заменить невразумительные для них слова или окончания употребительными в их время и на их диалекте, чтоб быть понятными для народа, среди коего писали. Другие самопроизвольными переменами думали придать правильность языку, который в доставшихся им книгах, может быть, действи­тельно был искажен неучеными переписчиками или коего древние, правильные формы могли показаться им ошибками переписчиков, когда они в их время были уже неупотребительны и притом еще когда они не подходили под правила греческой и латинской грам­матики.

Между тем видно по рукописям XIV даже столетия, что сей язык; на который переложены библейские книги, был не только у сербов, как полагает Добровский, но и у русских славян едва ли не в общенародном употреблении! Замечавшие большую разность между древним русским языком, коего остатки находят в Русской правде, в Слове о полку Игореве и проч., и между церковнославян­ским, разумели, конечно, под сим последним язык печатных цер­ковных книг.

Особенные слова, коими отличался русский диалект от цдрков- нославянского в древнем оного периоде, были некоторые частицы, местоимения, наречия и тому подобные; например, оже вместо еже, аже и аче вместо аще, ать вместо да, оли и олны вместо даже до и проч.

Но чем глубже в древность идут письменные памятники разных славянских диалектов, тем сходнее они между собою. Крайнский язык X столетия, сохранившийся в некоторых отрывках, найден­ных в Баварии (см. Добровского Slovanka, 1,249), вообще весьма близок церковному славянскому языку.

Собрание богемских древних стихотворений XII и XIII столе­тий, изданное в 1819 г. в Праге под заглавием Rukopis Kralod- \torsky, имеет многие разительные сходства в оборотах и в строе­нии языка даже с русским того же времени, при всем том, что чехи и русские славяне принадлежат к двум разным поколениям, к за­падному и восточному, издревле разделенным некоторыми отме­нами диалекта.

По сему почти заключать можно, что во время Константина и Мефодия все племена славянские, как западные, так и восточные, могли разуметь друг друга так же легко, как теперь, например, архангелогородец или донской житель разумеет москвича или сибиряка.

Грамматическая разность диалектов русского, сербского, хор­ватского, между славянами восточного племени, стала ощутитель­ною уже спустя, может быть, 300 или 400 лет после преложения церковных книг и потом, увеличиваясь с течением веков и с поли­тическим разделением народов, дошла, наконец, до той степени, в какой мы видим ее ныне, когда каждый из сих диалектов сде­лался особенным языком. То же происходило с диалектами запад­ного племени, с богемским, польским, лузатским и проч., кои, однако ж, остававшись всегда в ближайшем соседстве одни с другими, кажется, не столь много потеряли сходства между собою.

Каждый из новославянских языков и диалектов сохранил ка­кие-нибудь особенные, потерянные другими слова, окончания и звуки общего их прародителя, древнего словенского, как сие можно видеть, сличая их грамматики и словари с памятни­ками, от древнего языка оставшимися. С помощью такового сли­чения, полагая в основание древнейший известный мне памятник языка и письма славянского — Остромирово евангелие, я поста­раюсь изложить грамматику древнего славянского языка. Льщусь надеждою, что сей труд может быть полезен не только при состав­лении этимологического словаря славянского, коему грамматика необходимо должна предшествовать, но также при будущем ис­правлении или пополнении и грамматик в новых языках, проис­шедших от славянского.

Возвращаюсь к принятому мною разделению церковного сла­вянского языка на древний, средний и новый. Мы имеем доселе только сего последнего языка грамматики. Дабы дать читателю понятие, чем отличается древний славянский язык от нового и какие постепенные изменения слов и окончаний образуют переход от древнего к новому, т. е. средний язык, покажу здесь некоторые главнейшие особенности языка древнего и последовавшие в оном перемены...

Не одни сербы (мы говорим здесь об ученом духовенстве), но и другие славяне и даже неславяне греческого исповедания, напри­мер волохи, отправляющие богослужение по славянским церков­ным книгам, пишут хорошо на церковном славянском языке, как я имел случай видеть по некоторым бумагам. Язык сей, коему они смолоду учатся, сделался для них книжным языком так, как для западного духовенства латинский. В таком же употреблении был славянский язык в России между духовенством, пока народный русский язык не сделался книжным. Нынешний же сербский едва ли не более всех восточнославянских диалектов отдалился от цер­ковного славянского, так что трудно поверить непосредственному его просхождению от оного. Правда, что и русский простона­родный язык весьма несходен стал не только со славянским, но даже с русским же книжным языком, обогатившимся мно­гими словами из церковнославянского и поправляющим по оному выговор свой и правописание. Если бы русский язык с самого начала не находился в беспрестанном соотношении с церковным славянским, а предоставлен бы был своему собственному ходу и из­менению так, как, например, краинский, лузатский и другие диа­лекты, на коих писать стали в новейшие только времена, то и мы, может быть, теперь писали бы, соображаясь с народным выгово­ром: маево, тваево или еще маво, тваво вместо моего, твоего; фсево вместо всего; хто, иіто вместо кто, что и тому подобное. Какому бы диалекту первоначально ни принадлежал язык церковных славянских книг, он сделался теперь как бы собственностью рос­сиян, которые лучше других славян понимают сей язык и более других воспользовались оным для обогащения и для очищения собственного своего народного диалекта.