ОБ ЭТИМОЛОГИИ ВООБЩЕ

... Как только берешься за исследование языка, так сейчас же замечаешь, что имеются две различные стороны, с которых он мо­жет быть рассмотрен, что соответствует двум частям языка.

Если мы сравним несколько языков, стремясь к тому, чтобы это сравнение было полным и дало нам возможность судить об их родстве, древности и прочих отношениях, то мы должны непре­менно иметь в виду обе эти стороны языка и особенно не забывать о грамматике, так как опыт показывает, что лексические соответ­ствия являются в высшей степени ненадежными. При общении народов друг с другом невероятно большое число слов переходит из одного языка в другой независимо от характера происхождения и типа этих языков. Так, например, значительное число датских слов попало в гренландский, а множество португальских и испан­ских слов — в малайский и тагалогский языки.

Грамматические соответствия являются гораздо более надеж* ным признаком родства или общности происхождения, так как из­вестно, что язык, который смешивается с другим, чрезвычайно редко чли, вернее, никогда не перенимает форм склонения и спря­жения у этого языка, но, наоборот, скорее теряет свои собственные. Так, например, английский язык не перенял форм склонения и спряжения у скандинавского или французского, но, напротив.

потерял многие древние англосаксонские флексии. Таким же об­разом ни датский язык не перенял немецких окончаний, ни испан­ский — готских или арабских. На эту сторону соответствий, яв­ляющуюся наиболее важной и значительной, до настоящего вре­мени почти совершенно не обращали внимания при исследовании языка, что составляет самую большую ошибку большинства работ, написанных до сегодняшнего дня в этой области, и служит причи­ной того, что они являются столь сомнительными и имеют столь малую научную ценность.

Язык, имеющий наиболее богатую формами грамматику, яв­ляется наименее смешанным, наиболее первичным по происхож­дению, наиболее древним и близким к первоисточнику; это обус­ловлено тем обстоятельством, что грамматические формы склоне­ния и спряжения изнашиваются по мере дальнейшего развития языка, но требуется очень долгое время и малая связь с другими народами, чтобы язык развился и организовался по-новому. Так, датский язык в грамматическом отношении проще исландского, английский проще англосаксонского; такие же отношения суще­ствуют между новогреческим и древнегреческим, итальянским и латинским, немецким и мизиготским, и так же обстоит дело во всех известных нам случаях.

Язык, каким бы смешанным он ни был, принадлежит вместе с другими к одной группе языков, если наиболее существенные, материальные, необходимые и первичные слова, составляющие ос­нову языка, являются у них общими. Напротив того, нельзя судить о первоначальном родстве языка по словам, которые воз­никают не естественным путем, т. е. по словам вежливости и тор­говли, или по той части языка, необходимость добавления которой к древнейшему запасу слов была вызвана взаимным общением народов, образованием и наукой; формирование этой части языка зарйвисит от множества обстоятельств, которые могут быть поз­наны только исторически. Только с их помощью можно установить, заимствовал ли народ подобные элементы непосредственно из дру­гого языка или сам создал их. Так, английский язык по праву причисляется к готской^[10] группе языков, и в частности к саксон­ской ветви, основной германской ее части, так как целый ряд слов английского словарного запаса является саксонским в своей основе... Следует отметить, что местоимения и числительные исчезают самыми последними при смешении с другим неоднород­ным языком; в английском языке, например, все местоимения готского, а именно саксонского, происхождения.

Когда в двух языках имеются соответствия именно в словах такого рода и в таком количестве, что могут быть выведены пра­вила относительно буквенных переходов из одного языка в другой, тогда между этими языками имеются тесные родственные связи;

особенно если наблюдаются соответствия в формах и строении языка, например:

fama греч.

fagus ародуд amurca

pallus oixoo vulgus

греч. фд^д — лат [хдтдд

фТ)уО(Г

ядЯоа

Здесь мы видим, что греческое g часто в латинском переходит в а, а о в а; известно, что, сравнивая множество слов, можно вывести большое число правил перехода, а так как в данном слу­чае имеются большие соответствия также в грамматике обоих языков, то мы можем с полным правом заключить, что между ла­тинским и греческим языками имеют место тесные родственные связи, которые достаточно хорошо известны и которых мы можем здесь больше не касаться.

Отдельные языки могут иметь очень значительное сходство с другими как в словарном составе, так и в грамматическом строе, но даже самые малые соответствия вряд ли могут быть открыты при переводе отрывка одного языка на другой. Поэтому очень опасно делать выводы относительно еще не установленных языковых соот­ветствий по переводу «Отче наш» — способ, который так долго ис­пользовался и который Аделунг вновь употребляет в своем «Мит- ридате»^[11].

Язык следует знать, как и всякий другой предмет, если хочешь судить о нем, и вряд ли существует какой-либо окольный путь для достижения этой цели. Если сравнивать, таким образом, отрывок из греческого с хорошим латинским переводом его или наоборот* то едва ли можно подумать, что между этими языками имеются хотя бы самые отдаленные исторические или этимологические свя­зи, доказывающие, что латинский язык почти целиком имеет своим источником греческий. Различные точки зрения, исходя из которых разные грамматисты рассматривают один и тот же пред­мет в двух языках, и различные способы, которыми они поль­зуются для выведения соответствия в них, могут очень легко осле­пить того, кто сам не обладает основательными познаниями строе­ния языка и его внутренней сущности...

Один язык может утерять одни слова из общего первоначаль­ного фонда, другой — другие, один может позже развить или при­обрести одни новые слова, другой — другие, образуя их иным способом или заимствуя из иного источника.

Но даже слова, являющиеся фактически тождественными в обоих языках, очень редко в них употребляются в той же самой связи, так как значение и употребление слов очень редко совпа­дают в двух даже близкородственных языках... В подтверж­дение сказанного можно было бы привести многочисленные при­меры, но легче всего можно в этом удостовериться, если взять шведскую или немецкую книгу и перевести отрывок из нее на дат­ский язык таким образом, чтобы по возможности повсюду упо­треблять те же самые слова; в результате мы получим, конечно, нестерпимый, а скорее всего и просто непонятный датский язык...

... Одно и то же слово может иметь не только разные значения в двух языках, когда, например, водном случае оно расширено, в другом сужено, т. е. когда общее понятие в одном языке сведено в своем употреблении до частных случаев, а в третьем его употреб­ление допустимо только в некоторых случаях, имеющихся в первом языке, или когда из буквального оно становится фигуральным или обособленным и т. п., — но иногда одно и то же слово в двух языках или даже в том же языке имеет прямо противоположное значение. Это бывает в тех случаях, когда основное значение нейтрально, но может употребляться иногда в положительном, иногда в отри­цательном смысле; так, например, лат-ИовШ обозначало первона­чально любого чужого человека, затем стало употребляться диф­ференцированно:

1) гость, отсюда в слав, языках: русск. гость, польск. go§£ и т. д.; в готск. gast, исл. gestr; это употребление, возможно, из од­ного из этих языков перешло в латинский. Отсюда, кроме того, и латинское hospes, которое является лишь произносительным вариантом первого, как и франц. hote и т. д.;

2) враг — значение, которое и удерживается в латыни.

Примерами других примечательных изменений в значении яв­ляются: исл. fraende — родственник, нем.

То, что здесь сказано о различии в значении родственных слов, применимо и к окончаниям, где различие также может быть очень велико, несмотря на установленное родство; о различии собственно форм или букв будет идти речь позже, когда будут рассматриваться окончания или формы склонения и спряжения, которые, конечно, также могут не совпадать. Один язык осуществляет небольшое изменение в одном направлении, другой — в другом, но каждый — по-своему; иногда один язык теряет одно, другой — другое, и оба притом могут развить или воспринять что-то новое; иногда один язык употребляет те же самые окончания для того, чтобы обозна­чить иную связь между понятиями. Так, например, латинские аблативы стали именительными падежами в итальянском, испан­ском и португальском, точно так же исландские аккузативы стали именительными в датском и шведском языках. Это может иметь место также и в таких двух языках, которые имеют одинаковое число падежей или форм связи, а отсюда легко может быть объяс­нено то, что один язык требует другого окончания в ряде часто встречающихся случаев, чем другой, или что значение окончания с самого начала не было ясно определенным, но распространялось на много случаев. Так, в греческом форма вокатива яоіт)тос стала в латинском формой именительного poeta; в древнегреческом языке имелись обе формы. Точно так же формы латинских именительных падежей на -о стали формами аккузатива в исландском, где слова получили новую форму именительного падежа на -а:

лат. passio — исл. passia, аккузат. passio или passiu » ordo » orda, » ordo » ordu

(см. P. P а с к, Грамматика исландского языка, стр. 24).

Если одно и то же слово имеется во многих языках, то следует считать, что оно принадлежит тому языку, в котором оно высту­пает в своем наиболее необходимом, материальном и общем зна­чении; например: шведск.

Если в пределах одной группы слово встречается в одном или нескольких языках и совершенно неизвестно в остальных, но в дру­гой, граничащей с ней группе языков встречается повсеместно, тогда совершенно очевидно, что оно перешло из второй группы языков в первую; например: kjeijte — левая рука и kjejthaan- det — левша, из финно-лаппск. gjetta, лапл. gjat, фин. kasi, род. п. kaden — руки и kotto — однорукий; исл. kot —дом, маленький хутор, финно-лаппск. guatte, лапл. Ше, фин. kota и т. п.

Если слово выступает изолированно в одном языке, без каких- либо очевидных связей и без производных слов или с очень неболь­шим их числом и, напротив, в другом языке имеет ясные связи (если оно является производным или сложным) или имеет целый ряд производных (если оно является корневым словом) и кажется, таким образом, совершенно вплетенным в язык, тогда можно за­ключить, что это слово перешло из второго языка в первый; напри­мер: исл. kinrok, датск. kjonrog — сажа из нем. Kien-rusz — сажа (смолистая); исл. skial — документ из финно-лаппск. zhial, а это последнее из mon zhiaellam — я пишу и др.; исл. baI — пламя, огонь, датск. et baa 1 из финно-лаппск. buolam — жгу (нейтр.), boaaldam — сжигаю; датск. forstyrre из нем. stohren, verstohren, zerstohren и др.

Если слово обладает формами изменения, свойственными языку данной группы, и такое слово встречается в другом языке, в строе которого не имеется форм склонения и спряжения, в которых слово нуждается, то в высшей степени вероятно, что оно перешло из по­следнего языка в первый. Так, исл. gamall, gomul, gamalt, датск. gammel — старый — не имеет степеней сравнения, так как формы aeldre — старее и aeldst — самый старый — образованы от поло­жительной степени другого слова (нем. alt, alter, altest), оно поэтому, возможно, произведено из древнееврейского корня elm...

При исследовании языка не следует думать, что можно выяс­нить подлинное происхождение всех слов; многие слова являются корневыми, и для них можно указать только побочные слова в другом языке и родственные или производные слова в самом языке. Они максимально используются, если с их помощью вскрываются следы древнейшей формы и первичного значения, или, короче, основная форма и основное значение целой группы связанных между собой слов. Впрочем, не следует приводить это, самое слово из других языков при условии, если будет доказано, что оно в одном из них древнее и отсюда, очевидно, перешло в тот язык, о котором идет речь. Например, если указать, что исл. betur, betri (betst), bezt (bestur), beztur — это то же самое слово, что и датск. bedre — лучше, best — самый лучший, англ. better, best, нем. besser, best и т. д., то это ничему не поможет, так как это не приблизит нас к источнику; но если доказать, что это слово яв­ляется тем же самым, что и греч. pe^tiov, г|п>; PeA/ucrrov, ост, т), то это будет иметь уже определенную ценность, поскольку греческий более древен, чем исландский, и ближе к первоисточнику, если только сам не является источником общих элементов.

Корневые слова характеризуются краткостью, простотой и материальностью значения. Имея дело со сложным или производ­ным словом, можно получить основное слово, причем, возможно, древнейшее из сохранившихся. При этом следует все же от слогов производящих отличать короткие окончания или формообразую­щие слоги, с помощью которых слова сначала включаются в язык, а затем принимают в соответствии со своей природой формы скло­нения или спряжения; например, греч. cpikocr, исл. vinur не следует называть производными словами, несмотря на ост и иг, так как они являются лишь признаками именительного падежа; напротив, слово amicus является производным, так как us — это только окончание, но icus является производной формой, общей для мно­гочисленных слов в латинском языке; мы стремимся все же отыскать более краткий корень, который, по-видимому, обнаруживается в слове 8то. В исл. vingast — вступать в дружбу -st есть оконча­ние, -ga- — производный элемент и vin— корень.

Когда сравниваются слова, следует отделять корень от всех остальных частей; если корни совпадают, то родство слов неопро­вержимо, какими бы несхожими ни были производные слоги или

окончания. Но особенно тщательно нужно следить за тем, чтобы не затронуть или не разрушить сам корень, который выступит тогда в ложном виде и запутает наблюдателя. Если взять, напри­мер, omhyggelig — заботливый, старательный, то от- является предлогом, входящим в состав сложного слова, -elig — производ­ным окончанием, как Bglaedelig — радостный, visselig — конечно, наверное и т. д., ноg удвоено, так как оно стоит между двумя глас­ными, а у в производных словах часто происходит из и. Таким образом, корень имеет вид hug (или hyg), который довольно ясно может быть выведен из исл. hugr — ум, сознание, adhyggia— ду­мать, omhyggelig — тот, кто думает о чем-то, у кого ум и сознание направлены на что-то, кто заботится о чем-то. Исландцы говорят hugsa urn там, где датчане говорят at taenke рй.

Когда, таким образом, слова оказываются освобожденными от всех добавлений, то их оказывается возможным сравнить между собой; здесь следует быть чрезвычайно осторожным, чтобы не сме­шать неродственные слова или не спутать корень слова в его древ­нейшей форме с новым и широко распространенным словом в дру- - гом языке; здесь нет иного средства помощи, кроме значения. Как мы видели из предшествующего, оно не обязательно должно быть то же самое, но значения сопоставляемых слов все же должны находиться в известном родстве и связи друг с другом, так как если значение в одном слове совершенно чуждо значению другого, то они неродственны друг с другом. Показательным в этом отноше­нии является приведенный выше корень hug, который ни в малей­шей степени не родствен с датским словом et Hug — удар, толчок, весьма распространенным в современном датском языке; оно яв­ляется производным от hugge — ударить, бить, исл. hogg — удар из hoggva — рубить; эти оба значения не имеют ничего общего между собой.

В словах, которые мы считаем идентичными в разных языках, не только значения и окончания должны не совпадать, но и вся форма их корней может иметь все буквы совершенно иные; если бы все эти три части, а именно значение и обе формы — окончание и корень — были совершенно общими, то это было бы одно и то же слово того же самого языка. Различие в одной из этих частей делает их не одним и тем же словом одного языка. Бесконечное разнообразие человеческих группировок и формирований, различие в строе чувств и образе мыслей делают легко понятным, что вся совокупность понятий и представлений, обозначаемая и хранимая языком того или иного народа, может быть совершенно тождест­венной у разных, иногда далеких друг от друга народов. Разно­образие человеческой речи, различное устройство органов речи, которое позволяет признать иностранца, стоит поговорить с ним один только раз, даже и не видя его, делают естественным, что множество слов у различных народов получает почти беско­нечные видоизменения в произношении и форме.

...Список слов, которые, по-видимому, имеют тесные родствен­ные связи во фракийских^[12] и готских языках, особенно в исланд­ском, может быть легко увеличен, но я опускаю многие слова, очевидно тождественные в обеих языковых группах, каковыми, например, являются все междометия: греч. ooat, лат. vae, исл. vei, откуда vein и kvein наряду с veina и kveina; греч. ai, исл. ае (читай aj); греч. срео, датск. fy и многие другие. Я отбираю слова не столько по легкости, с какой можно увидеть их сходство, сколько по значению, чтобы показать, что первейшие и необходимейшие слова, обозначающие элементарные предметы мысли, являются идентичными в обеих группах языков. С этой целью я и распреде­лил их по разрядам. Я не считаю, что все согласятся со мной в отношении всех этих слов, но если даже отбросить некоторые вы­зывающие сомнение, то все же из 352 слов (а считая и приведенные выше 48—400 слов) останется такое количество, что они вместе с грамматическими параллелями, приведенными выше, смогут быть доказательными в такой же степени, как и 150 слов с грамма­тическими замечаниями, которые Sainowicz привел для «доказа­тельства» близости венгерского и лаппского языков, что, насколь­ко мне известно, ныне никто не отрицает.

Соответствия, которые мы нашли в словарном составе и строе языка, согласуются с недвусмысленными историческими свиде­тельствами о переселении наших предков на север из Скифии; в частности, это относится к последней основной волне поселенцев, которые принесли нам из Tanais язык, поэтическое искусство и руны, имеющие столь бросающееся в глаза сходство с древнейшим финикийско-греческим алфавитом. По-видимому, скандинавы и германцы являются ветвями великого фракийского племени и их языки происходят также из этого первоисточника. Это совпадает и с тем, что известно о языке латышского племени и его отношении к греческому. Латышское племя является ближайшей ветвью фракийского, затем скандинавского и германского; последний, очевидно, находится в более далеких связях, что вполне естест­венно вследствие того, что местопребывание наших предков нахо­дилось на юго-востоке; но это различие не столь велико, и оба языка, очевидно, были рядом друг с другом. Однако ни в коем случае скандинавское племя не может считаться происходящим от фракийского, косвенно через германское, что противоречит и истории и внутренней сущности языка. Но, с другой стороны, никак нельзя сказать, что исландский происходит от греческого. Греческий не является древним чистым фракийским; меньше всего, говоря о греческом, можно ограничить себя аттическим, так как он является одной из позднейших разновидностей грече­ского и совсем не той, где родство выступает яснее всего. Насколь-

ко аттический имеет преимущество в образовании и благозвучии, настолько дорический и эолийский — в древности и важности для науки о языке. Если бы эти последние были утеряны, то едва ли идентичность с латинским, или, скажем, с исландским была бы удовлетворительно доказана. На основании всего сказанного мы считаем возможным заключить, что исландский, или древне­северный, имеет своим источником древний фракийский язык; во всяком случае в своей основной части он произошел от языка великого фракийского племени, древнейшими и единственными остатками которого являются греческий и латинский, вследствие чего эти языки следует рассматривать как его источник. Но для его полного этимологического разъяснения большое значение имеют латышские и славянские группы языков. Кроме того, зна­чительное влияние оказывает также финский язык.