ЗНАЧЕНИЕ

IX.1. Изучение звуков речи в отрыве от значения — это аб­стракция; в действительности звуки речи используются в каче­стве сигналов. Мы определили значение языковой формы как си­туацию, в которой говорящий ее произносит, и как реакцию, кото­рую она вызывает у слушающего.

ситуация говорящего речь реакция слушающего

ситуация говорящего как нечто более раннее представляет со­бой обычно более простое явление, чем реакция слушающего; именно поэтому мы всегда рассматриваем и определяем значения, исходя из стимула говорящего.

Ситуации, которые побуждают человека говорить, охватывают все предметы и события во Вселенной. Чтобы дать научно точное определение значения для каждой формы языка, мы должны были бы иметь точные научные сведения обо всем, что окружает говоря­щего. Однако реальный объем человеческих знаний чрезвычайно мал. Мы можем правильно определить значение той или иной языковой формы лишь в том случае, если это значение относится к чему-либо, о чем мы обладаем достаточными научными познания­ми. Мы можем определить названия минералов, например, в тер­минах химии или минералогии, когда мы говорим, что обычным зна­чением английского слова salt «соль» является «поваренная соль (NaCl)»; мы можем определить названия растений или животных с помощью специальных терминов из области ботаники или зооло­гии, но у нас нет способа точно определить такие слова, как love «любовь» или hate «ненависть», связанные с ситуациями, которые еще не были точно расклассифицированы, — а ведь таких слов подавляющее большинство.

Более того, даже в тех случаях, когда в нашем распоряжении имеется какая-либо научная (то есть общепризнанная и точная) классификация, мы часто обнаруживаем, что значения в том или ином языке с ней не согласуются.

Физика рассматривает цветовой спектр как непрерывную шка­лу световых волн разной длины, колеблющихся от 40 до 72 сто­тысячных миллиметра, но в различных языках эта шкала членится по-разному и совершенно произвольно, без точных границ — ср. значения таких английских названий цвета, как violet «фиолетовый», blue «синий», green «зеленый», yellow «желтый», orange «оранжевый», red «красный». Названия цвета в других язы­ках свидетельствуют об иной градации цветовой шкалы. Родство людей также кажется весьма простым делом, но термины родства, используемые в языках мира, исключительно трудны для анализа.

Определение значений является таким образом уязвимым зве­ном в науке о языке и останется таковым до тех пор, пока челове­ческие познания не сделают огромного шага вперед по сравнению с современным их состоянием. На практике мы определяем зна­чение той или иной языковой формы, где это возможно, с помощью терминов какой-либо другой науки. Там же, где это невозможно, мы прибегаем к окольным приемам. Одним из них является показ предмета, его демонстрация. Так, если бы кто-нибудь не знал значения слова «яблоко», мы могли бы помочь ему, дав ему яблоко или показав на яблоко, и продолжали бы давать ему яблоки или показывать на них до тех пор, пока он не перестал бы ошибаться и не стал бы употреблять слово «яблоко» как это обычно принято. Таков в основном тот процесс, благодаря которому дети учатся использовать языковые формы. Если выспрашивающий достаточно хорошо понимал наш язык, мы могли бы определить слово яблоко с помощью парафразы, то есть так, как делают наши словари, ис­пользуя развернутое описание, которое подходило бы ко всем тем ситуациям, что и слово яблоко, сформулировав свое определение, 'например, так: «Хорошо известный, твердый, с гладкой кожей, круглый или продолговатый плод деревьев рода Malus, весьма раз­нообразный по величине, форме, цвету и степени сладости».

IX.2. Ситуации, которые побуждают нас произнести какую- нибудь языковую форму, исключительно многообразны. Фило­софы утверждают, что двух совершенно одинаковых ситуаций в действительности не существует. Даже в течение относительно непродолжительного времени каждый из нас использует слово яблоко применительно ко многим конкретным плодам, различным по величине, форме, окраске, запаху, вкусу и т. д. В простых слу­чаях, в таких, например, как со словом яблоко, все члены языко­вого коллектива с детства обучены использовать данную языковую форму, когда ситуация (в данном примере определенный предмет) обладает известными, сравнительно легко определимыми харак­теристиками. Но даже и в случаях, подобных этим, наше употреб­ление никогда не является совершенно единообразным; большин­ство же языковых форм характеризуется еще менее четко очерчен­ными значениями. Вместе с тем вполне очевидно, что мы должны дифференцировать недистинктивные признаки ситуации, такие, как величина, форма, окраска и т. д. какого-либо конкретного яблока, и дистииктивные признаки или языковое значение (семан­тические признаки), которые являются общими для всех ситуаций, вызывающих произнесение данной языковой формы, то есть при­знаки, являющиеся общими для всех предметов, которые люди, говорящие по-английски, называют apple «яблоко».

Поскольку наше исследование обычно касается только дистинк- тивных признаков формы и значения, я буду в дальнейшем опус­кать определения «языковой» или «дистинктивный» и буду го­ворить просто о формах и значениях, игнорируя существование недистинктивных признаков. О форме часто говорят, что она выражает значение.

IX.3. Даже если бы в нашем распоряжении имелось точное определение значения, закрепленного за каждой из форм языка, и в этом случае мы столкнулись бы с трудностями, правда, иного рода. Очень важным компонентом каждой ситуации является фи­зическое состояние говорящего. Последнее включает, разумеется, определенную предрасположенность его нервной системы, что является результатом всего его прошлого опыта как языкового, так и всякого другого, вплоть до настоящего момента, не говоря уже о наследственности или о факторах, действовавших до его рождения. Если бы мы могли сохранять внешнюю ситуацию без всяких изменений и вводили бы в нее разных людей, мы все же не были бы в состоянии измерить тот жизненный опыт, который каж­дый говорящий принесет с собой, и тем самым были бы не в состоя­нии предсказать, какую из языковых форм он выберет и заговорит ли он вообще.

Больше того, если бы мы обладали безукоризненными определе­ниями значений, мы и тогда обнаружили бы, что, произнося многие высказывания, говорящий вовсе не находился именно в тех ситуа­циях, которые мы определили. Люди часто произносят слово «ябло­ко», когда никакого яблока не видно. Мы можем назвать это смещенной (displaced) речью. Частотность и важность смещенной речи вполне очевидны. Вспомним, например, ребенка, который «про- сит»свою куклу (§11.5). Замещающая (relayed) речь представляет со­бой чрезвычайно важную форму использования языка: говорящий А видит несколько яблок и упоминает о них в разговоре с В, который их не видел; говорящий В передает эту новость С, С передает ее D, a D — Е и т. д., и может случиться так, что ни один из этих людей так и не видел яблок, а вот говорящий X приходит и наконец съедает эти яблоки. И в других случаях мы также нередко произно­сим языковые формы, когда типичный стимул отсутствует. Напри­мер, умирающий с голоду нищий у дверей говорит: «я голоден», и хозяйка дает ему поесть; этот пример, говорим мы, воплощает первичное или словарное значение языковой формы «я голоден». Капризный ребенок, когда его укладывают спать, говорит: «я го­лоден», но мать, зная все его уловки, отвечает тем, что отправляет его в кровать.

IX.4. Приверженцы менталистской психологии полагают, что они могут избежать трудностей определения значений, поскольку они считают, что до произнесения языковой формы в говорящем происходит некий нефизический процесс — возникает мысль, по­нятие, образ, ощущение, волевой акт или нечто подобное этому —и что соответствующим же образом в слушающем, воспринявшем зву­ковые волны, происходит эквивалентный или коррелирующий мы­слительный процесс. Менталист поэтому может определить значение языковой формы как специфический мыслительный процесс, ко­торый имеет место в каждом говорящем и слушающем в связи с произнесением или восприятием данной языковой формы. У гово­рящего, который произносит слово «яблоко», в мыслях уже создан образ яблока, и это слово вызывает сходный образ в сознании слушающего. Для менталиста таким образом язык является вы­ражением мыслей, ощущений или желаний.

Механист такого объяснения не принимает. Он полагает, что мыслительные образы, ощущения и т. п.— это всего лишь общепри­нятые названия для разнообразных телесных движений, которые в той мере, в какой они связаны с языком, могут в целом быть разделены на три группы:

1) широко распространенные процессы, в значительной сте­пени одинаковые для разных людей; они обладают известной со­циальной значимостью и представлены такими обычными языко­выми формами, как я голоден (сердит, испуган, огорчен, доволен; у меня болит голова и т.

2) малозаметные и исключительно многообразные небольшие мускульные движения и секреторная деятельность желез, различ­ные у разных людей; они не имеют непосредственной социальной значимости и потому обычными языковыми формами не представ­лены;

3) беззвучные движения органов речи, заменяющие обычные артикуляторные движения, но не видимые для других людей («говорение с самим собой, внутренняя речь»; см. § И.4).

Механисты рассматривают процессы первой группы как явле­ния, которые говорящий может наблюдать лучше, чем кто-либо другой; многообразные проблемы, связанные со значением, такие, например, как смещенная речь (капризный ребенок, говорящий «я голоден»), важны и здесь не меньше, чем где бы то ни было. Ме­ханисты, далее, полагают, что процессы, отнесенные ко второй группе,— это индивидуальные навыки, сложившиеся в результате особенностей образования и другого опыта; говорящий описывает их как образы, ощущения и т. д., и они своеобразны не только для каждого говорящего, но и для каждого акта речи. Говорящий, который скажет: «У меня был мысленный образ яблока», на самом деле говорит: «Я реагировал на какие-то неясные внутренние сти­мулы, которые ассоциировались когда-то в моем прошлом со стимулом от яблока». Беззвучная речь в группе 3 понимается ме­ханистом как простое производное от навыка обычного речевого высказывания; когда нас уверяют в том, что говорящий неслышно совершал артикуляторные движения, соответствующие произ­несению определенного высказывания («думал про себя»), мы стал­киваемся с абсолютно той же проблемой, что и в том случае, когда он произнесет ту же самую речевую форму вслух. Таким образом, в целом «мыслительные процессы» представляются механисту лишь традиционными терминами для физиологических процессов, кото­рые 1) либо подходят под определение значения в качестве ситуа­ции говорящего, 2) либо настолько отдаленно связаны с речевым высказыванием, что их роль в ситуации говорящего созершенно незначительна, 3) либо являются не чем иным, как воспроизведем цием речевых высказываний,

Хотя это различие во взглядах играет решающую роль в нашем понимании основ языка, так же как и других видов человеческой деятельности, и хотя менталисты при всех обсуждениях проблемы значения находятся в серьезной зависимости от своей терминоло­гии, спор этот на самом деле не имеет к проблеме языкового зна­чения почти никакого отношения. Явления, которые менталист называет мыслительными процессами, а механист классифицирует по-иному, в каждом случае касаются лишь одного человека: каж­дый из нас реагирует на эти явления, когда они происходят внутри нас, но не способен реагировать на них, когда они имеют место в ком-то другом. О мыслительных процессах или внутренних фи­зиологических процессах других людей мы узнаем только из рече­вых высказываний этих людей или из иных действий, доступных наблюдению. Поскольку этим и исчерпывается все, с чем нам при­ходится работать, менталист на практике определяет значения со­вершенно так же, как и механист, то есть с помощью реальных си­туаций. Так, менталист в определении яблока как «представления о хорошо известном, твердом ... и т. д. плоде», подобно механисту, опускает два первых слова. В действительности, вывод о том, что у всех говорящих (как и у него самого) было представление о ябло­ке, он обычно делает либо на основании тоГо, что говорящий ис­пользовал слово «яблоко», либо исходя из какого-то более опре­деленного высказывания самого говорящего (скажем, «у меня было мысленное представление о яблоке»). Фактически, следовательно, все лингвисты—как менталисты, так и механисты — определяют значения в терминах ситуации говорящего, а когда это может что-то дополнительно пояснить, и в терминах реакции слушающего.

IX. 5. Языковые значения более конкретны, чем значения, свя­занные с неязыковыми актами. Значительная часть совместных действий людей осуществляется не с помощью языка, а посредством жестов (например, указания на что-либо) или путем перемещения предметов (например, положив предмет в чью-либо руку или бросив предмет на землю), или посредством контакта (подталкивая или лаская), а также посредством неязыковых звуков, как без участия голоса (ср. щелканье пальцами, аплодисменты), так и при участии последнего (смех, плач), и т. д.

В этой связи мы должны особо упомянуть неязыковые (неди- стинктивные) свойства звуков речи, такие, как жалобный, серди­тый, приказывающий, тягучий тон голоса; манера разговаривать является, по существу, почти так же, как и сама речь, нашим наи­более эффективным способом сигнализации. Языковые формы при­водят, однако, чаще всего к гораздо более точной, определенной и тонкой координации, чем та, которая может быть достигнута в результате применения неязыковых средств. Чтобы убедиться в этом, достаточно прислушаться к нескольким случайным речевым отрезкам: Четыре фута и три с половиной дюйма.— Если я не дам о себе знать к восьми часам, отправляйтесь без меня.— Где малень­кая бутылочка нашатырного спирта? Кажущиеся исключения, та­кие, как сложные системы жестов, язык глухонемых, сигнальные коды, использование письма, телеграфирование и т. д., оказы­ваются на поверку не чем иным, как производными языка.

Поскольку у нас нет способа определить большинство значений или продемонстрировать их стабильность, мы вынуждены при изучении языка принять в качестве предпосылки положение о кон­кретном и устойчивом характере языка точно так же, как мы исхо­дим из этого в нашем каждодневном общении с людьми. Мы можем сформулировать это предположение в качестве основного допу­щения, или постулата лингвистики (§ V. 3), а именно:

В определенных коллективах (языковых коллективах) некоторые речевые высказывания сходны по форме и значению.

Эта ценная особенность языковых форм достигается за счет ра­циональности. Неязыковые средства коммуникации основываются непосредственно на нашем физическом строении или же возни­кают как следствие простых социальных ситуаций, но связь язы- /ковых форм со значениями совершенно произвольна. То, что анг­личане называют horse «лошадь», немцы называют Pferd [pfe:rtl, французы—cheval [Saval], индейцы кри — [misatim] и т. д.; один ряд звуков столь же не мотивирован, как и другой.

Наше основное допущение подразумевает, что каждая языко­вая форма имеет постоянное и специальное значение. Если какие- либо формы фонематически различны, мы предполагаем, что и их значения также различны,— например, что каждая форма такого ряда, как quick «быстрый», fast «скорый», swift «поспешный», rapid «стремительный», speedy «проворный», отличается от всех осталь­ных какими-то постоянными и общепонятными оттенками значе­ния. Коротко говоря, мы предполагаем, что подлинных синонимов в действительности не существует. С другой стороны, из нашего допущения вытекает и то, что если какие-то формы семантически различны (то есть различны по языковому значению), они уже не «одно и то же», даже если их фонетическая форма тождественна. Так, в английском языке фонетическая форма [bejrl имеет три раз­личных значения: bear «нести, порождать», bear «медведь» и bare «непокрытый». Подобным же образом [pejr] является предста­вителем двух существительных (реаг «груша» и pair «пара») и гла­гола (pare «срезать») и т. д. Читателю сразу вспомнятся и другие многочисленные примеры. Различные языковые формы, которые имеют одну и ту же фонетическую форму (и различаются, таким образом, только позначенню), называются омонимами. Поскольку точно определять значения мы не умеем, мы не всегда можем сразу решить, имеет ли данная фонетическая форма в различных слу­чаях своего употребления всегда одно и то же значение или пред­ставляет собой ряд омонимов. Так, английский глагол bear «нести» в bear a burden «переносить какую-либо тяжесть», bear troubles «переносить затруднения», bear fruit «приносить плоды», bear off­spring «приносить потомство» можно рассматривать либо как одну и ту же форму, либо как ряд из двух или даже более омонимов. Подобным же образом по-разному можно рассматривать и charge, например в charge the cannon with grapeshot «заряжать пушку крупной картечью», charge the man with larceny «обвинить чело­века в воровстве», charge the gloves to me «отнесите стоимость перчаток на мой счет», charge him a stiff price «назначь ему высокую цену», но charge в предложении The infantry will charge the fort «Пехота будет атаковать форт», очевидно, является уже чем-то иным. Sloth «леность» и sloth «ленивец» (животное) одними говоря­щими, вероятно, трактуются как омонимы, тогда как для других они представляют единое значение. Все это свидетельствует, раз­умеется, о том, что наше основное допущение справедливо только в известных пределах, хотя в целом истинность этого допущения признается не только в лингвистическом исследовании, но и во всей нашей практике использования языка.

IX. 6. Хотя лингвист не может определять значения и должен обращаться за помощью к представителям других наук или к об­щеизвестным истинам, тем не менее во многих случаях он, получив определение значений одних форм, может с их помощью опреде­лить значения и других форм. Математик, выступая в качестве лингвиста, не может определить термины типа один или складывать, но если мы дадим ему их определения, то он сможет определить два как «один+один», а три как «один+два» и так до бесконечности. То, что мы отчетливо видим в языке математики, где денотация отли­чается большой точностью, проявляется также и во многих обычных языковых формах. Если значения английского прошедшего времени и слова go «идти» раскрыты, лингвист может определить went «шел» как «прошедшее время от go». Если различия мужского и женского пола для лингвиста определены, он может уверить нас в том, что именно таково различие между он и она, лев и львица, гусак и гусыня, баран и овца. Лингвист обладает подобной уверен­ностью во многих случаях, когда язык по какому-нибудь очевид­ному фонетическому или грамматическому признаку группирует ряд таких форм в формальные классы: в любом из формальных клас­сов каждая форма содержит элемент (общее значение класса), одинаковый для всех форм данного формального класса. Так, все английские существительные принадлежат к одному формальному классу, и каждое английское существительное, соответственно, имеет значение, которое, если оно раз определено (скажем, как «предмет»), мы можем приписать любой субстантивной форме этого языка. Английские существительные, далее, подразделяются на два класса —класс единственного и класс множественного числа; зная, каковы значения этих двух классов, мы приписываем одно из этих значений любому существительному.

В каждом языке мы обнаруживаем определенные формы, за­местители (субституты), значения которых сводятся по преиму­ществу или целиком к значениям классов (class-meanings). В англий­ском языке самую большую группу заместителей составляют место­имения. Местоимения обнаруживают очень интересное сочетание значений. Основным их признаком является обозначение опреде­ленных формальных классов; так, somebody «кто-то», someone «некто» имеют следующие классифицирующие значения: субстан­тивные слова, единственное число, личны.е слова; he «он» обладает значением классов: субстантивные слова, единственное число, лич­ные слова, мужской род; it «оно» имеет значения классов: субстан­тивные слова, единственное число, неличные слова; местоимению they «они» присущи значения классов: субстантивные слова и мно­жественное число. Далее, местоимение может содержать элемент значения, который позволяет ему замещать какую-либо конкрет­ную субстантивную форму. Так, местоимения some «какой-либо», попе «никакой» показывают, что в виду имеется то существитель­ное, которое недавно упоминалось (Неге are apples: take some «Вот яблоки, возьми какое-нибудь»); в отличие от этого something «что-либо», somebody «кто-либо», someone «некто», nothing «ничто», nobody «никто», no one «никто» подобных сведений не сообщают. Наконец, некоторые местоимения содержат элемент значения, который сообщает нам, какой из ряда предметов конкретно имеется в виду. Так, he «он», she «она», it «оно», they «они» подразумевают не только то, что определенный вид (скажем, полицейские) был уже упомянут, но и то, что его конкретный представитель (например, «офицер Смит» или «тот, который стоит на углу») был таким обра­зом опознан. Эта раз установленная особенность значения будет обнаруживаться и во многих других формах английского языка; она встречается, по-видимому, в чистом своем виде в значении определенного артикля the, потому что это маленькое слово говорит нам лишь о том, что следующее за ним существительное обозначает уже отождествленного представителя какого-либо вида.

Итак, в целом мы можем утверждать, что известные значения, будучи раз определены, могут быть опознаны как повторяющиеся в целой серии форм. В частности, вышеупомянутый тип значения, который связан с отождествлением отдельных предметов опре­деленного вида — причем отождествление осуществляется путем отбора, включения, исключения или перечисления,— вызывает весьма единообразную реакцию у разных людей и повторяется с относительным однообразием в разных языках. Подобные типы значения соответственно порождают особенно точные формы языка, которые мы называем математическими.

IX. 7. Голосовые жесты (vocal gestures), обслуживающие наибо­лее примитивные типы коммуникации, встречаются не только вне речи, как при нечленораздельном выкрике, но и в сочетании с языковыми формами наряду с другими недистинктивными призна­ками звуков речи, такими, как «тон голоса». По-видимому, некото­рые традиционные языковые формы занимают здесь фактически промежуточное положение. Так, мы видели, что в английском языке восклицания pst [pst] и sh [si, с помощью которых мы призываем к тишине, нарушают фонетическую модель, поскольку в качестве слогообразующих в них используются относительно несонорные фонемы [s, §1. Менее значительные отклонения от фонетической модели наблюдаются иногда в словах, значение которых сходно со значением указующего жеста. В английском языке начальная фонема [61 засвидетельствована только в словах с указательным или относительным значением, таких, как this «этот», that «тот», the (определенный артикль), then «тогда», there «там», though «хотя»; в русском языке фонема [el встречается в начальном положении только в указательных словах, например Feto] «это».

Нефонематические признаки, подобные жестам, могут оказа­ться в значительной мере закрепленными. В языке равнинных кри слово [е: 1 «да» обычно произносится с дифтонгическим глай- дом в гласном и с конечным гортанным взрывом, то есть примерно как [єе:?1, хотя ни один из этих признаков не выступает в данном языке как фонематический. В английском сленге время от времени входят в моду и закрепляются за определенными значениями свое­образные интонационные модели; так, в последние годы Yeah? «Да ну?» и Is that so? «Разве?», произносимые со своеобразным видоизменением вопросительной интонации, использовались в качестве шутливых вульгаризмов, выражающих сомнение.

Последнее высказывание встречается также в форме Is zat so?, которая иллюстрирует другую сторону необычных языковых явле­ний — шутливое неправильное произношение. Так, например, вы­ражение Please, oxcuse[26] me явно свидетельствует о потугах на остроумие. Подобные искажения приобретают определенный смысл благодаря сходству с другими языковыми формами (в нашем при­мере — со словом ох «бык») или с языковыми формами иностран­цев, а также говорящих на нелитературном языке или детей, как, например, в шутливом произношении [oj] вместо [г] в словах, подобных bird «птица» (подражание нью-йоркскому просторечию), или в использовании детского лепета (Atta boy! Atta dirl! «Моло­дец!»).

Для некоторых оборотов существуют параллельные слитные и усеченные формы, в которых фонетическая модель утрачивается. Таковы обычные формулы общения, принятые в том или ином кол­лективе, например формулы приветствия или обращения. Так, How do you do? «Здравствуйте!» сокращается на все лады самым различным образом. В результате появляются формы, которые нельзя зафиксировать с помощью английских фонем; о произно­шении их дает лишь смутное представление такая запись, как [j'duw^l или [d'duwil. How are you? «Как вы поживаете?» звучит приблизительно как [hwaj^ haj^l; madam выступает как [ml в Yes’m «Да, сударыня». Такие параллельные формы встречаются только в составе определенных оборотов. Например, спрашивая How do you do it? ['haw ju'duwit^j «Как вы это делаете?», мы сверхнеразборчивой сокращенной формой не пользуемся. Подоб­ные сокращенные формы встречаются во многих языках; их отно­шение к нормальной речи неясно, но, очевидно, они представляют собой некую разновидность неязыковой (sub-linguistic) комму­никации, в которой обычное значение языковых форм не играет никакой роли.

Используя звуки голоса, мы можем с помощью самой прибли­зительной имитации передать любой звук, как, например, когда мы подражаем крикам животных или воспроизводим шум какой- либо машины. Таким же путем можно передавать и звуки речи: например, говоря о человеке, который шепелявит, можно его передразнить: I am tired of his eternal yeth, yeth «Мне надоели его бесконечные yeth, yeth». Самым распространенным случаем такого рода является гипостаза — ссылка на фонетически нормальную языковую форму, например, тогда, когда мы говорим: This is only an if «Это только если», или There is always a but «Всегда су­ществует какое-то но», или когда мы рассуждаем о слове «normalcy» «нормальность», или о the name Smith «имя Смит». Можно даже говорить о частях слов, как я говорю в этой книге об английском суффиксе -ish в слове boyish «мальчишеский». Гипостаза тесно связана с цитированием, повторением какой-либо речи.

IX. 8. Особенности форм, рассмотренные в предыдущем пара­графе, заключаются в отклонениях от обычной корреляции между фонетической формой и ее словарным значением. Но даже в тех случаях, когда такого отклонения нет и рассматривается нормаль­ная фонетическая форма и ее словарное значение, последнее будет тем не менее представлять собой очень сложное явление. Мы уже убедились в том, что наших современных знаний недостаточно, для того чтобы раскрыть все запутанные обстоятельства, связан­ные со значением. Существуют, однако, два основных признака словарного значения языковых форм, предполагающие как раз такое пояснение, которое мы в силах дать.

Очень многие языковые формы используются для более чем одной типичной ситуации. В английском языке слово head «голова» употребляется в значениях «предводитель армии» (the head of an army), «передняя, головная часть чего-либо, например процессии» (the head of a procession), «глава дома» (the head of a household), «исток реки» (the head of a river) и даже «кочан капусты» (the head of a cabbage); слово mouth «рот» — в значениях «горлышко бутылки» (the mouth of a bottle), «жерло пушки» (the mouth of a cannon) и «устье реки» (the mouth of a river); слово eye «глаз» — в значении «ушко иглы» (the eye of a needle) и мн. ч. eyes в значении «петли для крючков на платье» (hooks and eyes on a dress); слово teeth «зубы» используют применительно к «зубьям пилы» (the teeth of a saw); слово tongue «язык» —применительно к «язычку ботинка» (the tongue of a shoe); слово neck «шея» обозначает также «горлышко бутылки» (the neck of a bottle), а выражение a neck of the woods значит «перелесок»; говорят о «ручках» (arms), «ножках» (legs) и «спинке» (back) стула; о «подножии» (foot) горы, о «сердцевине» (hearts) сельдерея и т. д. Мужчину можно назвать fox «лиса», ass «осел», dirty dog «грязная собака»; женщину — peach «красавица» (букв, «персик»), lemon «уродина» (букв, «лимон»), cat «кошка», goose «гусыня»; люди по своим способностям могут быть «проница­тельными» и «сообразительными» (букв, «острыми» —sharp и keen) и «глупыми» (букв, «тупыми» — dull); они могут быть «смышлены­ми» (букв, «яркими» — bright) или «недалекими» (букв, «туман­ными» - foggy); «горячими» (warm) или «холодными» (cold) по своему темпераменту; «честными» (букв, «прямыми» — straight) и «нечестными» (букв, «кривыми» — crooked) по своему поведению; человек может находиться в неопределенном положении (букв, «висеть в воздухе»—up in the air), «недоумевать» (букв, «быть в море» —at sea), «вспылить, выйти из себя» (букв, «с ручки долой» (из бейсбола) —off the handle), «быть не в своем уме, заблуждаться» (букв, «сойти с основания» — off his base) или быть даже «вне себя» (beside himself), в действительности не сдвинувшись с места. Чита­тель и сам мог бы увеличить число подобных примеров до беско­нечности; нет ничего скучнее, чем перечисление и классификация таких «метафор».

Весьма примечательно, что при рассмотрении этих вариантов значения мы уверены и единодушны в том, что одно из значений является центральным (или прямым значением), а все другие — периферийными (marginal) (метафорическими, или переносными). Центральное значение имеет преимущество в том смысле, что мы всегда понимаем ту или иную форму (то есть реагируем на нее) в ее центральном значении до тех пор, пока что-либо в практичес­кой ситуации не заставит нас обратиться к поискам переносного значения. Если мы услышим, как кто-то говорит: There goes а fox! «Вон лиса!», мы обернемся в надежде увидеть настоящую лису, а если это полностью исключено, мы скорее всего примем ска­занное за смещенную речь (например, за игру или какую-то часть сказки). Только если какие-нибудь обстоятельства в данной ситуации вынудят нас,— скажем, если говорящий укажет на ка­кого-либо человека, — мы поймем данную форму в переносном смысле. Даже если бы мы услышали, как кто-то говорит: The fox promised to help her «Лиса обещала помочь ей», мы подумали бы скорее о сказке, чем о «лисе» как о «бессовестном и хитром че­ловеке». Иногда реальные признаки, заставляющие нас воспри­нимать форму в ее переносном значении, даны уже в самом выска­зывании: Old Mr. Smith is a fox «Старый мистер Смит — лиса» обязательно будет воспринято в переносном значении, потому что мы не титулуем реальных лисиц «мистером» и не даем им имен. Высказывание Не married a lemon (букв. «Он женился на лимоне») вынуждает нас обратиться к переносному значению только потому, что мы знаем, что люди не вступают в брак с плодами. С другой стороны, в особых практических ситуациях все это может изме­ниться. Люди, которые живут неподалеку от индейцев племени Лисиц (Fox), воспримут, без особых усилий, слово fox «лиса» в наших примерах в переносном значении: «представитель племени Лисиц».

В некоторых случаях переносное значение лингвистически обусловлено соседней формой. Слово cat всегда имеет переносное значение, когда за ним следует суффикс -kin (catkin обозначает «сережку на дереве»), а слово pussy — если оно встречается в слож­ном слове pussy-willow «верба» (букв, «кошачья ива»); то же можно сказать и о слове eye, когда за ним следует суффикс -let (eyelet «глазок»). Слова dog «собака», monkey «обезьяна», beard «борода», когда они сопровождаются глагольными приметами (например, частицей to), всегда имеют переносное значение: to dog someone’s footsteps «выслеживать кого-либо»; don’t monkey with that «не играй этим»; to beard a lion in his den «смело подходить к опасному человеку». Подобные языковые явления могут быть чисто негатив­ными: глагол give out, употребленный без дополнения (his money gave out «его деньги кончились»; our horses gave out «наши лошади выдохлись»), всегда имеет переносное значение «быть на исходе». В этих случаях переносное значение опознается самой структурой языка. Даже тот лингвист, который не пытался бы определять значения, должен был бы отметить, что give out как непереходный глагол означает нечто иное (то есть является иной формой), чем переходный глагол give out (he gave out tickets «он выдавал биле­ты») .

Во многих случаях мы не знаем, как рассматривать данную форму — как одну форму с несколькими значениями или как ряд омонимов. Примерами такого рода могут служить английские слова air «атмосфера; напев, мелодия; манера» (в последнем зна­чении форма встречается и во множественном числе: airs, что зна­чит «высокомерие, важничанье»); key «ключ» как инструмент для запирания и отмыкания и «ключ» — в музыке, charge «атаковать; нагружать; обвинять; вносить в дебет»; sloth — название живот­ного «ленивец» и «леность».

Мы все склонны ошибаться, полагая, что переносные значения нашего языка естественны и вообще неизбежны в человеческом языке, тем более что они встречаются также и в других европей­ских языках. Последнее обстоятельство, однако, является резуль­татом общности наших культурных традиций — хотя переносные значения имеются во всех языках, те или иные конкретные пере­носные значения в любом данном языке не следует считать чем-то само собой разумеющимся. Ни во французском, ни в немецком языке никто не говорит о глазке иголки (ср. англ. eye of a needle) или ухе зерна (ср. англ. ear of a grain). Говорить foot of mountain «подножие горы» вполне естественно для любого европейца, но это выглядит бессмыслицей для индейца меномини и, несомненно, также для многих других народов. С другой стороны, в меномини [una:? new] «он ставит его в положение» имеет также переносное значение «он обирает с него насекомых (вшей)». В русском языке [no'gal «нога» не используется применительно к столу или стулу. Это переносное значение появляется только у уменьшительного слова rnoska] «ножка (стола или стула)». В соответствии с этим, когда лингвист пытается определить значение, он без всякого ущерба игнорирует использование смещенной речи, но делает все возможное, чтобы учесть все случаи переносного значения.

Все это относится также и к другому типу производных зна­чений — к суженному значению, с той лишь разницей, что мы бо­лее подготовлены к восприятию формы в суженном значении. Прак­тическая ситуация позволяет англичанину понимать слово саг в разных суженных значениях в предложениях: The diner is the second car forward «Вагон-ресторан — второй вагон от начала»; Does the car stop at this corner? «Останавливается ли трамвай на этом углу?»; Bring the car close to the curb «Поставь машину к обо­чине». Когда мы слышим требование «позвать доктора», мы сразу понимаем, что речь идет о докторе медицины. Английское слово burner в первую очередь означает «лицо или инструмент, которые сжигают что-либо», но обычно, в суженном значении, так называют газовую горелку, дающую определенную разновидность пламени. Для садоводов слово bulb - это «луковица», но для электриков — «электрическая лампа». Слово glass обычно обозначает «стакан» или «зеркало», но во множественном числе glasses — это «очки». Суженные значения трудно определить, потому что в конце концоэ каждый случай появления той или иной формы подсказан какой- либо одной практической ситуацией, которая вовсе не должна предусматривать все возможности значения: «яблоком» называют то зеленое, то красное яблоко и т. д.

В некоторых сочетаниях суженное значение благодаря формаль­ным показателям выделяется и самим языком. Так, например, blackbird — это не просто «черная птица», а «дрозд», и в этом со­четании значение слова black «черный» значительно сужено; то же происходит и в словах blueberry «черника» (букв, «синяя ягода») whitefish «сиг» (букв, «белая рыба») и им подобных.

Расширенные значения встречаются менее часто. Слово cat «кошка», как правило, означает домашнее животное, но иногда мы используем это слово более широко и называем «кошками» львов, тигров и т. д.; слово dog «собака», однако, подобным об­разом не используется и не включает волков или лисиц. С другой стороны, в поэзии с тем же значением используется слово hound, которое служит также шутливым обозначением собак любой по­роды. Нередко расширенное значение выделяется и самой струк­турой языка и проявляется только тогда, когда слову сопутствуют какие-либо определенные формы. Так, английское слово meat означает «съедобное мясо», но в meat and drink «еда и питье» оно означает еду вообще, так же как и в слове sweetmeats «леденцы» (букв, «сладкая еда»); слово fowl имеет значение «съедобная птица, дичь», но в fish, flesh or fowl «рыба, зверь или птица» или в fowl of the air «воздушные твари» оно означает любых птиц вообще.

Очень часто говорящие на том или ином языке не различают центральных и периферийных значений в тех случаях, когда по­сторонний наблюдатель может увидеть два разных значения, свя­занных с разными ситуациями; так, английское слово day означает период в двадцать четыре часа, что соответствует шведскому слову dygn [dygn], или светлую часть этого периода (в противополож­ность ночи), что соответствует шведскому слову dag [da:g] [27].

IX. 9. Другим важным проявлением неустойчивости значения оказывается наличие дополнительных оттенков значения, которые мы называем коннотацией. Значение какой-либо формы для го­ворящего — это только производное от ситуаций, в которых он эту форму слышал. Если он слышит ее не очень часто или при весьма необычных обстоятельствах, его применение данной формы может не совпадать с общепринятым. Давая четкие определения значений, мы боремся с такими индивидуальными отклонениями — в этом основное назначение наших словарей. В области научной терминологии нам удается сохранить значения почти свободными от сопутствующих коннотаций, хотя и здесь наши попытки не всегда успешны; например, число 13 имеет для многих людей ин­тенсивную коннотацию.

Наиболее важные коннотации возникают у форм в связи с тем, что их используют определенные социальные слои говорящих. Формы, которые употребляются говорящими менее привилегиро­ванных классов, часто кажутся нам грубыми, уродливыми, вульгар­ными. Формы I ain’t got none [нечто вроде русск. «у меня ничего нету».— Прим. перевЛ, I seen it, I done it [вместо: I saw it «я видел это» и I did it «я сделал это». — Прим. перевЛ звучат чудовищно для говорящего на литературном английском языке. Это ощущение, од­нако, может быть несколько смягчено благодаря тем или иным осо­бым обстоятельствам; речевые формы бродяг или деклассированных элементов могут поражать вульгарностью и грубым остроумием, а речевые формы деревенских жителей могут казаться нам хотя и безыскусными, но поэтичными. Формы, используемые говорящими более привилегированных классов, часто воспринимаются нами как чересчур официальные, манерные, излишне аффектированные. Большинство американцев Центрального Запада находит подобную коннотацию у форм типа laugh «смеяться», bath «ванна», can’t «не может», произнесенных с [а] вместо [є], а также у таких форм, как tune «мелодия», sue «преследовать в судебном порядке», stupid «глупый», произнесенных с [juw] вместо [uwl.

К этим коннотациям близки локальные коннотации, связан­ные с местными языковыми особенностями: шотландские или ир­ландские обороты обладают своим колоритом, то же можно ска­зать о некоторых подлинных или предполагаемых англицизмах в Америке, таких, как luggage «багаж» (вместо baggage) или же обращении old chap «старина», old dear «дружище».

Даже в языковых коллективах, не имеющих письменности, не­которые формы считаются (справедливо или ошибочно) архаизма­ми; у народов, обладающих письменными памятниками, послед­ние служат дополнительным источником архаичных форм. Приме­рами для английского языка могут служить старые формы 2-го лица единственного числа (thou hast «ты имеешь»), формы 3-го лица на -th (he hath «он имеет»), старые формы настоящего време­ни сослагательного наклонения (if this be treason «если это из­мена»), местоимения уе «вы» и многие формы, подобные eve «ка­нун», e’en «даже», e’er «всегда», morn «утро», anent «относительно» и т. д. Сохранению особой афористической формы иногда способ­ствуют широко употребительные обороты. Например, старый тип конструкции предложения сохраняется в немногих пословицах, таких, как First come, first served «Кто первый пришел, того пер­вого и обслужили» или Old saint, young sinner «В старости святой, смолоду грешник».

Коннотация технических терминов зависит от положения и ав­торитета той профессии или ремесла, откуда они почерпнуты. Морские термины звучат для нас как что-то меткое, честное и беззаботное: abaft «сзади (кормы)», aloft «наверху», the cut of his jib «внешний вид (человека)», stand by «быть наготове»; юридиче­ские термины представляются нам точными и немного мудреными: without let or hindrance «без помех и препятствий», in the premises «во вступительной части документа», heirs and assigns «наследники и правопреемники»; термины деклассированных элементов грубы, но метки: a stickup «налет, ограбление», a shot (of whiskey) «глоток спиртного», get pinched «попасться».

Коннотация книжных форм более неопределенна, но встре­чается она чаще: почти каждая разговорная форма имеет парал­лельную форму с сопутствующим книжным оттенком.

Обычная

Не came too soon.

«Он пришел слишком рано.» It’s too bad.

«Это очень плохо.»

Where’re you going?

«Куда вы идете?» now

«сейчас» if he comes «если он придет»

so (that) you don’t lose it. «чтобы вы этого не потеряли»

Книжная

Не arrived prematurely.

«Он прибыл до срока.»

It is regrettable.

«Это достойно сожаления.»

What is your destination?

«Куда вы направляетесь?» at present

«в настоящее время» in case (in case that; in the event that; in the contingency that) he comes; should he come, ...

«В случае, если (при условии, если ему случится прийти; если ему случайно удастся) он придет, если бы он при­шел,..»

in order that you may not lose it; lest you lose it.

«Для того, чтобы вы не могли это потерять; во избежание того, что вы это потеряете».

Как показывают эти примеры, книжные, изысканные и уста­ревшие дополнительные оттенки значения во многих формах сли­ваются воедино. В официальной речи и на письме мы обычно предпочитаем книжные формы, но до определенного предела: тот, кто использует слишком много подобных форм, говорит высоко­парно или пишет нудно.

Заимствованные языковые формы имеют свои собственные кон­нотации, отражающие наше отношение к иностранцам. Отличи­тельные признаки этих форм могут заключаться в звуковых особенностях или в фонетическом моделировании: garage «гараж», mirage «мираж», rouge «румяна»; a je ne sais quoi «нечто невразу­мительное»; olla podrida «мешанина», chile con carne «мексикан­ское блюдо из мяса и красного перца»; doice far niente «сладкое ничегонеделание», fortissimo «фортиссимо»; Zeitgeist «дух време­ни», Wanderlust «страсть к путешествиям»; intelligentsia «интелли­генция». В других примерах чуждые черты проявляются в самой конструкции; таковы английские обороты по французской мо­дели: marriage of convenience «брак по расчету», that goes without saying «само собой разумеется». Подобные коннотации обыгрыва­ются при создании шуточных, пародийных иностранных форм, таких, как nix come erouse «ничего не выходит» (подражание немецкому); ish gabibble«He мое дело» (по-видимому, подражание еврейско-немецкому). Школьники используют шутливые псевдо­латинизмы, употребляя, например, ничего не значащую форму quid sidi quidit или макаронические стишки: Boyibus kissibus priti girlorum, girlibus likibus, wanti somorum [28].

Во многих языках, и пожалуй, это особенно заметно в англий­ском, содержится большое количество полуиностранных или книж­но-иностранных форм—целый класс форм со своими стилистически своеобразными моделями и особыми принципами словообразова­ния. Английские учебные пособия по риторике выделяют эти формы как «латино-французскую» часть словаря в противовес «исконным» или «англосаксонским» формам. Коннотация, однако, не обуслов­лена непосредственно происхождением этих форм. Слово chair «стул», например, является по своему происхождению латино­французским, но оно не относится к иностранной книжной лексике английского языка. Основной формальной характеристикой таких книжно-иностранных форм в английском языке является, по-ви- димому, использование определенных ударных суффиксов или сочетаний суффиксов, например, l-itij] ability «способность», [-'ejSnl education «образование». Другим их признаком является наличие определенных фонетических альтернаций, таких, как [sijv] в receive «получать», но [sepl в reception «получение) и [sij] в receipt «получка», или [vajdl в provide «снабжать», но [vid] в provident «предусмотрительный», [viz] в visible «видимый», но [vii] в provision «снабжение». Этих отличительных черт достаточ­но, чтобы выделить определенные слова и составные части слов как книжные и иностранные; особенно это относится к префиксам (ab-, ad-, con-, de-, dis-, ex-, in-, per-, pre-, pro-, re-, trans-); частично и сами эти префиксы демонстрируют особые фонетические альтер­нации, как, например, в con-tain «содержать», но collect «собирать», correct «поправлять», или ab-jure «отрекаться», но abs-tain «воздер­живаться». С семантической точки зрения своеобразие английских заимствованных книжных форм проявляется в непостоянных и очень узких значениях их сочетаний; представляется совершенно невозможным установить, например, какое-либо постоянное зна­чение для таких элементов, как [sijvl в conceive «понимать», de­ceive «обманывать», perceive «воспринимать», receive «получать», или [tend] в attend «посещать», contend «бороться», distend «надувать», pretend «притворяться», или [d(j)uws] в adduce «приводить», conduce «способствовать», deduce «выводить», induce «побуждать», produce «производить», reduce «уменьшать». Сопутствующий оттенок зна­чения в этих формах имеет скорее книжный характер: способность говорящего применять эти формы является мерой его образован­ности. Ошибки в использовании этих форм (малапропизм) сразу выдают недостаточную образованность говорящего. Малообразо­ванный говорящий многие такие формы не понимает, и в этом смыс­ле он лишен возможности участвовать в некоторых типах комму­никации; он может взять реванш, используя такие пародийные книжные формы, как absquatulate «навострить лыжи», discombobu- late«расстроить», rambunctious «сердитый»,scrumptious «великолеп­ный». Заимствованный книжный слой лексики такого рода имеет­ся во многих языках: в романских языках —он латинского проис­хождения и в значительной степени идентичен английскому; в русском языке, кроме отдельных вкраплений того же типа, встре­чаются книжные формы из старославянского; в турецком языке особый слой лексики составляют персидские и арабские слова; в персидском — арабские; подобным же образом в языках Индии используются санскритские формы.

В противовес коннотациям книжно-иностранным, коннотации сленговых форм носят шутливый и непринужденный характер: используют эти формы молодежь, спортсмены, игроки, декласси­рованные элементы, преступники, а также в известной мере и мно­гие другие говорящие, причем в неофициальной и свободной об­становке. Примеры такого рода хорошо известны: это английские guy, gink, gazebo, gazook, bloke, bird — для обозначения муж­чины, rod или gat — для обозначения пистолета и т.д.; слен­говая форма может одновременно являться и заимствованной, например: loco «тронутый», sabby «кумекать», vamoose «смыва­ться» взяты из испанского языка. Эти формы имеют в основном шутливый характер. Когда сленговая форма находится в употреб­лении довольно долго, ее начинает вытеснять какая-нибудь новая шутка или острота.

IX. 10. Разновидности коннотаций бесчисленны, не поддаются определению, и в целом их трудно отграничить от прямых денота­тивных значений. В конечном счете каждая языковая форма имеет свою собственную эмоциональную окраску, сходную для всего языкового коллектива, но она, в свою очередь, видоизменяется для каждого говорящего или даже сводится на нет ввиду той кон­нотации, которую данная форма приобретает для него в связи с его индивидуальным опытом. Было бы разумно, однако, кратко оха­рактеризовать еще два типа коннотаций, которые выделяются своей относительной ясностью.

Во многих языковых коллективах некоторые неприличные языковые формы произносятся только при известных ограничен­ных обстоятельствах: говорящий, который нарушит эти ограниче­ния, будет пристыжен или наказан. Строгость запрета колеблется от мягких правил приличия до безусловного и полного табу. Не­приличные формы относятся чаще всего к определенным сферам значения, и нередко параллельно с ними существуют формы с тем же прямым значением, но без оттенка непристойности, как, на­пример, англ. prostitute «проститутка» наряду с неприличным whore «шлюха».

Некоторые избегаемые формы обозначают предметы или лю­дей, о которых нельзя говорить небрежно, без должного почтения, или, быть может, то, что вообще нельзя называть. В английском языке многие религиозные термины, такие, как God «бог», devil «дьявол», heaven «рай», hell «ад», Christ «Христос», Jesus «Ийсус», damn «проклятье» употребляются только в серьезной речи. Нару­шение этого правила грозит говорящему порицанием или остра­кизмом; с другой стороны, в определенном обществе или при опре­деленных условиях нарушение правил придает речи непринуж­денность Во многих коллективах табу налагается для некото­рых лиц при тех или иных обстоятельствах на имена людей. Так, индейцы-мужчины племени кри не должны произносить имен своих сестер, а также имен других женщин, находящихся с ними в родстве; они объясняют это, говоря: «Я ее слишком уважаю».

Другим случаем запретов является табу, налагаемое на так называемые непристойные формы. В английском языке существует строжайшее табу на ряд языковых форм, значение которых свя­зано с экскреторной функцией, а также на некоторые формы со значением продолжения рода.

Третий тип избегаемых коннотаций менее универсален; стара­ются избегать зловещих языковых форм, которые обозначают что- либо болезненное или опасное. Так, избегают слов die «умирать» и death «смерть» (заменяя их оборотом if anything should happen to me «если что-либо со мной случится»), а также названий некотори і заболеваний. Другие люди стараются не упоминать о левой руке или громе и молнии.

В некоторых коллективах избегают упоминать названия зве­рей, на которых охотятся, не только во время охоты, но и вообще. В особых условиях (например, во время войны) стремятся не про­износить те или иные языковые формы, а иногда применяют иносказательную, инвертированную (inverted) речь, то есть говорят противоположное тому, что хотят сказать.

IX. 11. Вторым, более специализированным типом коннотации, который здесь следует отметить, является усиление значения. Наи­более характерными усилительными формами служат восклица­ния. Для них в английском языке существует не только особая вторичная фонема [!], но и определенные языковые формы —меж­дометия, такие, например, как oh! «ох!», ah! «ах!», ouch! «ой!». Все подобные формы отражают весьма сильный стимул, но отличаются своими коннотациями от обычных утверждений, в которых гово­рящий просто констатирует, что он подвергается действию какого- либо сильного стимула.

Некоторые языковые формы характеризуются известной жи­востью, что сближает их с восклицаниями; это наблюдается, на­пример, в тех случаях, когда на первое место мы ставим определен­ные наречия: Away ran John «Прочь убежал Джон»; Away he ran (букв. «Прочь он убежал»). В связном повествовании подобный же оттенок появляется и при менее резком изменении порядка слов: Yesterday he came (and said...)«Вчера он пришел (и сказал...)» звучит более живо, чем Не came yesterday... «Он пришел вчера...» В английском языке настоящее историческое при изложении про­шедших событий звучит либо изысканно, как при пересказе пьесы или повести, либо, в обычной речи, чуть-чуть вульгарно: Then he comes back and says to me... «Тут он возвращается и говорит мне...»

Английский язык особенно богат другим типом усилительных форм —формами символическими. Коннотация символических форм состоит в том, что они более непосредственно иллюстрируют то или иное значение, чем обычные языковые формы. Объяснение этого явления надо искать в грамматической структуре языка, и мы займемся этим позднее. Говорящему кажется, что звуки здесь особенно соответствуют содержанию. Примерами таких форм яв­ляются flip «щелкать», flap «хлопать», flop «шлепать», flitter «пор­хать», flimmer «трепетать», flicker «мерцать», flutter «развеваться», flash «сверкать», flush «вспыхивать», flare «ярко вспыхивать», glare «сиять», glitter «блестеть», glow «светиться», gloat «пожирать глазами», glimmer «тускло светить», bang «хлопнуть», bump «уда­рять», lump «тяжело ступать», thump «наносить тяжелый удар», thwack «бить», whack «колотить», sniff «сопеть», sniffle «фыркать», snuff «задуть свечу», sizzle «шипеть», wheeze «хрипеть». Языки, в которых имеются символические формы, часто обнаруживают не­которые совпадения, но, вероятно, еще чаще расходятся в отно­шении типов звуков и ассоциируемых с ними значений. Особым, чрезвычайно широко распространенным типом символических форм являются повторы форм с известным фонетическим видоизмене­нием, например: snip-snap, zig-zag, riff-raff, jim-jams, fiddle-fadd­le, teeny-tiny, ship-shape, hodge-podge,hugger-mugger, honky-tonk[29].

Очень близки к ним звукоподражательные, или ономатопоэти­ческие, усилительные формы, которые обозначают звук или пред­мет, издающий тот или иной звук; звукоподражательная речевая форма и воспроизводит этот звук: cock-a-doodle-doo, meeow, moo, baa[30]. Многие названия птиц имеют именно такое происхождение: cuckoo «кукушка», bob-white «пересмешник», whip-poor-will «пти­ца, напоминающая козодоя». Нередко встречаются и удвоенные формы: bow-wow, ding-dong, pee-wee, choo-choo, chug-chug. В от­дельных языках эти формы различны; например, французская со­бака лает gnaf-gnaf [jiaf jiafl, а немецкий колокольчик звенит bim-bam.

Среди приведенных нами форм некоторые воспринимаются как специфически детские по коннотации; это так называемые детские формы. Наиболее известными из них являются papa «папа» и mama «мама». В английском языке почти каждый удвоенный слог может быть использован почти с любым значением в качестве та­кого детского слова. В каждой семье рождаются свои собственные слова типа ['dijdij 'dajdaj, 'dajdij, 'mijmij, 'wawal. Благодаря этому ребенок получает речевые формы, которые он может сравнительно легко воспроизводить, а это помогает взрослым преобразовать лепет ребенка в общепринятые сигналы.

Уменьшительные и ласкательные имена и связанные с ними коннотации в основном совпадают с коннотациями детских форм. В английском языке сравнительно мало уменьшительных имен типа Люлю, которые по своей форме (удвоение слога) напоминают детские языковые формы; напротив, во французском языке этот тип очень широко распространен: Мими, Нана и т. д. Английские уменьшительные имена менее однотипны: Том, Вилли, Эд, Пэт, Дэн, Майк могут быть структурно описаны как сокращения пол­ных имен; по-иному обстоит дело, когда в качестве уменьшитель­ного от имени Роберт выступает Боб, от Эдварда — Нед, от Вилья­ма - Билл, от Ричарда — Дик и от Джона — Джек. В некоторых из них встречается уменьшительный суффикс [-ij], как в Пегги, Мэгги (для Маргариты), Фанни (для Фрэнсис), Джонни, Вилли, Билли.

Коннотация так называемых бессмысленных (nonsense) форм также содержит известный момент усиления. Некоторые из них, хотя и являющиеся общепринятыми, не имеют вообще никакой де­нотации (прямого значения), например английские формы tra-la-la, hey-diddle-diddle, tarara-boom-de-ay; значение других явно рас­плывчато: fol-de-rol [примерно соответствует русскому «ну и ну!» — Прим. перевЛ, gadget [что-либо очень незначительное, чепуха, ерунда.— Прим. перевЛ, conniption fits [соответствует русск. «вот те на».— Прим. перевЛ. Любой говорящий может свободно придумать такие формы; собственно говоря, каждая придуманная форма и является бессмысленной формой до тех пор, пока гово­рящему не удастся — а это почти безнадежно — заставить других говорящих принять эту форму в качестве сигнала с определенным значением.