Проблема ’’снятия”

Смысл "снятия” чувственности (не просто слова aufheben, а самого понятия, заключенного в нем) противоречивым образом удваивается: во-первых, оно понимается в его простоте и непосредственности - снять - значит превзойти и оставить позади.

Такие высказывания означают, что мыслитель покончил с блужданиями между точкой зрения непосредственной чувственной достоверности - на нее он никогда уже больше не встанет даже временно - и своей собственной, концептуальной, на которой он окончательно и бесповоротно обосновался и с которой он только и может обозревать другую, противоположную, представляющуюся ему безусловно несостоятельною. И именно такой она должна представляться тому, кто встает на точку зрения его системы.

ШІЛавров в первой статье "Гегелизм” в резких и выпуклых чертах характеризует уже упрочившуюся позицию мыслителя: "Гегель никогда не становился на точку зрения противника, чтобы поставить его в необходимость принять новое начало”; "Гегель не признает права противника удерживать хотя бы временно свое (отличное от гегелевского.

Перемещение на противоположную точку зрения означало бы ничем не оправданный для принятой системы скачок, измену ее принципам. Но и это тоже невозможно. Поскольку переход на такую точку зрения перекрыт изнутри системы, и иной, по меньшей мере столь же правомерной точкой зрения, как и ее собственная, гегелевская мысль не знает, не может и не должна знать (отсюда и жалобы на этот интеллектуальный имманентизм: войти в систему Гегеля трудно, еще труднее выйти из нее), то и ничтожность для мысли представляется ей совпадающей с ничтожностью как таковой. Такой имманентизм мысли можно обвинить в узости (тому, кто способен выдвинуть более широкий и притом не менее стройный взгляд), но никак не в непоследовательности.

Упрек в забвении собственного генезиса из непосредственности, кажется, дает козырь в руки критика: об- наружено-де слабое место в системе. Но для гегелевской мысли такой генезис, напротив, служит лишь историческим обоснованием ее истинности: она и в самом деле некогда - столь давно, что это почти стало іція нее неправдой, - появилась в круге непосредственного знания и через многие перипетии исторического развития пришла, наконец, к себе самой, не повторять же ей тот же путь только для того, чтобы от непосредственности прийти снова к этому результату! *27

Столь же невысоко, как и внеинтеллектуальную непосредственность вообще, ценит Гегель непосредственность снятия, т.е.

Это абстрактное снятие, и покуда оно остается таковым, оно само по себе неконструктивно. Таков же карающий меч, таково снятие голов. Робеспьер на все давал один ответ: la mort (смерть!). "Этот ответ скучен из-за своей монотонности, но подходит ко всему... - говорит Гегель. - Я могу убить все и абстрагироваться от всего. Так непобедимо своеволие, и так оно может победить все. Но высшее, что следовало бы победить, - именно эта свобода, эта смерть”129. Такое снятие, единственным произведением которого является смерть - и притом смерть, не имеющая "никакого внутреннего объема и наполнения”, "самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разрубить кочан капусты или проглотить глоток воды”120, - само нуждается в снятии и в конце концов приводит к этому (судьба того же Робеспьера).

Уничтожение и гибель, таким образом, не столь сложный момент в снятии (голое упразднение столь ничтожно, что само разрушает себя); напротив, момент сохранения настолько важен и многозначителен в снятии, до того преисполнен содержания, что в отличие от первого он не умещается в простую констатацию его как факта и перерастает в проблему.

Относительно нашего предмета рассмотрения проблема заключается в следующем. Понять нечто можно только в системе понимания, внутри концепции. Чтобы понять саму чувственность (или нечто в ней), надо вовлечь ее в систему умопостижения, облечь в форму понятий, а это можно сделать лишь опустошив чувственность, лишив ее того, без чего она перестает быть собою. У входа в систему стоят неумолимые абстракции, их не обойти, надо пройти сквозь них, т.е. концептуализироваться.

Трудности такого шага известны в романтизме, поскольку последний стремится самоопределиться и конституироваться через концептуальную систему. "Для духа нашего, - утверждает Ф.Шлегель, - равно смертельно иметь систему и не иметь ее вовсе. Поэтому ѵж не обойтись ему иначе, как объединить одно с другим” ^2. Остается, однако, вопросом: как объединить, на какой основе и на каких принципах? Перед такою проблемой встает один из самых смелых систематизаторов романтических воззрений — Шеллинг. Живые бытийственные элементы (и само бытие) требует концептуализации и систематизации, и вместе с тем противятся этому, они не поддаются полному упорядочению, и построение наиболее общей системы для них, "сверхсистемы”, покоящейся на рациональной основе, не удается (так, Шеллинг настойчиво и безуспешно пытался сконструировать систему объяснений для феномена свободы).

Романтикам еще доступен учет того, что не поддается систематизации, они не скованы системой, поэтому их видение обретает широкий размах, но вместе с тем лишено стройности. Ф.Шлегель: "Для многосторонности необходима не только система с широким охватом, необходимо еще чутье к хаосу, что остался за ее пределами, как для всего человеческого необходимо чутье ко всему, оставшемуся по ту сторону человеческого”1-’2.

Встав на точку зрения, согласно которой только система способна выразить истину, Гегель уже отрезал себе путь к такой полноте, где одно лишь субъективным образом дополняется другим. Такой дуалистический метод удержания единства противоположного системе с нею самою претит его принципам. Системосозидателя интересует сохранение совсем в ином смысле: не как продолжение существования хаотичной непосредственности в прежнем ее качестве - об этом он знать ничего не желает, - а как возрождение через безусловную смерть, через уничтожение и упразднение.

Система - могила жизненности чувственного материала, в программе стоит воскрешение и духовное преображение его. Осуществление такой задачи должно стать свидетельством жизненности системы, внутренней ее энергии, показателем силы абстракций и силы суждений, как, впрочем, и обратно: показателем жизнеспособности того материала, который, будучи вызволен из непосредственности существования, претерпев свое уничтожение в абстракциях, обретает новую жизнь. Так произведение искусства, прошедшее интеллектуальное испытание и выдержавшее проверку критикой разума, впервые развертывается и оживает в таких своих достоинствах, которые остаются загадочными или даже сокрытыми для непосредственного взора, для чувственного целостного восприятия.

Работу рассудка (как формы разума) по разложению непосредственных восприятий и представлений Гегель называет изумительнейшей и величайшей силой: конкретное разлагается рассудком на составные части и делается недействительным, но именно поэтому оно и есть то, что приводит себя в движение. Рассудок разрывает органичное целое на части, и нет конца воплям, что-де дело-то имеют уже не с тем неразрывным целым, к которому приступали, а уже с трупом. Но мало кто найдется возразить, что в трупе открывают жизненные процессы (Гарвей - кровообращение).

Умирание и возрождение в замкнутом круге (например, ежегодное увядание и новое пробуждение флоры) не вызываютудивления. Сложнее обстоит дело, когда, скажем, в разлагающемся римском мире погибают живые связи общества как целого, и сущность ("душа”) этого общества возрождается в отпавшем от этих связей обособленном,- "атомизированном” индивиде: впервые появляется самосознание этого общества, общности, которая уже распалась и появляется именно в форме индивидуального самосознания, в части, обособленной от целого, отрешенной и независимой от него.

В перспективе - духовное воссоздание непосредственной целостности через многостороннее ее расчленение и тем самым негацию в рассудке.

Если первоначально обещание Гегеля воспламенить умерщвленное первородное новою, более возвышенной, жизнью может вызвать недоверие, то выполнение им своего замысла, обнаруживаемого в итогах и результатах системы, удивляет и поражает нас: здесь, постфактум, при подходе к уже совершившемуся, сохраненность в снятом виде снова вырастает в проблему и появляется потребность еще раз осмыслить, как же это оказывается возможным. Можно подозревать и искать некий подвох, бессозна- тельное или намеренное подтасовывание в результат системы чего-то не имманентного ее логическому развертыванию; но существуют ведь и не философские, реальные системы, в которых приходится поражаться тому же самому136-

Но мало того, что гегелевская система интерпретируема на действительность (даже за вычетом "натяжек” под нее), служит некоторого рода параллелью ей и подтверждается аналогам в действительности, - в самой системе (идеально) порождается как раз та действительность, которая была сброшена и отвергнута ею. Природа - предмет вожделения романтиков, непрестанно пробивается у Гегеля сквозь логику, действительное содержание, превышающее чисто логическое, буквально выпирает сквозь абстракции, так что его приходится, как говорит Фейербах, "вынести в примечания”. Классики марксизма многократно указывают, что под абстрактной, мистической оболочкой системы у Гегеля постоянно просвечивает реальный процесс, параллельно которому развивается его мысль,

И, как кажется, стоило и нужно было "хватить через край”, как это сделал Фейербах (которому стали приписывать это только как "недостаток”, "порок”), - отвергнуть целиком эту систему (” выплеснуть из ванны вместе с водой и ребенка”), похоронить вместе с ней и идеалистическую диалектику развития (как говорит Энгельс, она оказалась преданной забвению, потому что гегелевская школа не знала, что с нею делать), чтобы затем из останков вышелушить из-под идеалистических покровов "рациональное зерно”, преобразовать эту диалектику, восстановить ее в законных праіах, открыть ее непреходящий смысл, т.е. возродить ее в новой, более высокой, в более адекватной ей, в истинной ее форме, известной под названием материалистической диалектики.

Впрочем, и здесь действует необходимость, в общей форме высказанная самим Гегелем как закон развития через отрицание. Смерть — существенный момент всякого бытия, отрицание жизни — необходимый ее результат и содержится в ней самой137. С другой стороны, служащей продолжением и дополнением того же закона, диалектика в гегелевской ее форме испытала на себе действие процесса, также обозначенного в ее собственном круге как необходимого, - судьбу исцеления смертью. Но еще до того Гегель сам применил эту идею к романтизму, от которого он ее ближайшим образом и воспринял.

7.