6. Проблема "снятия"
Смысл "снятия" чувственности (не просто слова aufheben, а самого понятия, заключенного в нем) противоречивым образом удваивается: во-первых, оно понимается в его простоте и непосредственности - снять - значит превзойти и оставить позади.
Но оставленное позади, именно потому, что оно оставлено, дразнит своею неснятостью, - не в отношении его говорится о "сохраненное™", ибо то, что удержано в чем-то более высоком, удержано не в его первозданном виде, а именно в снятом, т.е. не в его непос-редственности, а опосредствованно, и этот второй смысл "снятости", за которою у Гегеля закреплен термин "идеа-лизированное", довлеет в его системе над первым (снятым как отмененным, покинутым, к которому нет надобности более возвращаться), - находит в нем опору и вместе с тем попирает его. Ибо что остается пребывать в своей непос-редственности, то с точки зрения системы неистинно и просто-таки не существует: "Непосредственного нет вооб-ще, это - выдумка школьной премудрости; непосредствен-ность существует лишь в этом дурном рассудке... Так же обстоит дело с непосредственным знанием, с этим особым способом, видом непосредственности. Непосредственного знания нет"124.Такие высказывания означают, что мыслитель покончил с блужданиями между точкой зрения непосредственной чувственной достоверности - на нее он никогда уже больше не встанет даже временно - и своей собственной, концептуальной, на которой он окончательно и бесповоротно обосновался и с которой он только и может обозревать другую, противоположную, представляющуюся ему безусловно несостоятельною. И именно такой она должна представляться тому, кто встает на точку зрения его системы.
ПЛЛавров в первой статье "Гегелизм" в резких и выпуклых чертах характеризует уже упрочившуюся позицию мыслителя: "Гегель никогда не становился на точку зрения противника, чтобы поставить его в необходимость принять новое начало"; "Гегель не признает права против-ника удерживать хотя бы временно свое (отличное от геге-левского.-В.
Л.) воззрение"Дело, однако, не в личном упрямстве. Не субъективное "нежелание" или "неспособ-ность" мыслителя, а внутренняя логика его системы, кото-рой он неукоснительно следует, не позволяет ему снова принять отвергнутую в ней непосредственность как тако-вую за нечто положительное, в себе и для себя значимое; "нечто", даже может быть "все", она есть только для чув-ственного сознания, перехода к которому, однако, от абст-рактной мысли не предвидится; чувственное - не для мысли, оно для нее ничто. Как говорит Ф.Шиллер, "разум лишьтогдаудовлетворен, когда его закон господствует без-условно"126.Перемещение на противоположную точку зрения означало бы ничем не оправданный для принятой системы скачок, измену ее принципам. Но и это тоже невозможно. Поскольку переход на такую точку зрения перекрыт изнутри системы, и иной, по меньшей мере столь же правомерной точкой зрения, как и ее собственная, гегелевская мысль не знает, не может и не должна знать (отсюда и жалобы на этот интеллектуальный имманентизм: войти в систему Гегеля трудно, еще труднее выйти из нее), то и ничтожность для мысли представляется ей совпадающей с ничтожностью как таковой. Такой имманентизм мысли можно обвинить в узости (тому, кто способен выдвинуть более широкий и притом не менее стройный взгляд), но никак не в непосле-довательности.
Упрек в забвении собственного генезиса из непосредственности, кажется, дает козырь в руки критика: об- наружено-де слабое место в системе. Но для гегелевской мысли такой генезис, напротив, служит лишь историческим обоснованием ее истинности: она и в самом деле некогда - столь давно, что это почти стало іля нее неправдой, - появилась в круге непосредственного знания и через многие перипетии исторического развития пришла, наконец, к себе самой, не повторять же ей тот же путь только для того, чтобы от непосредственности прий-ти снова к этому результату!1-"'
Столь же невысоко, как и внеинтеллекіуальную непосредственность вообще, ценит Гегель непосредственность снятия, т.е.
его осуществление в чисто негативной форме, как отмену,упразднение.Если "покончить" не означает вместе с тем перейти к чему-то более высокому, то это действие слишком жалкое и ничтожное, чтобы трудиться над его выполнением. Таким ограниченным смыслом характеризуют- ся первые столкновения незрелого еще разума и чувственного сознания, последнее, по Гегелю, вообще не подымается выше: "Этот здравый смысл, взывая к чувству, своему внутреннему оракулу, прекращает разговор с теми, кто (с ним) не согласен; он вынужден объявить, что ему больше нечего сказать тому, кто не находит или не чувствует в себе того же, другими словами, он попирает ногами корень человечности"128. Отсюда, между прочим, возникает дополнительное - отрицательное, объективное - условие попыткам разума со своей стороны отвергнуть чувственность, чтобы поискать единственную опору в себе самом.Это абстрактное снятие, и покуда оно остается таковым, оно само по себе неконструктивно. Таков же карающий меч, таково снятие голов. Робеспьер на все давал один ответ: la morf (смерть!). "Этот ответ скучен из-за своей моно-тонности, но подходит ко всему... - говорит Гегель. - Я могу убить все и абстрагироваться от всего. Так непобедимо своеволие, и так оно может победить все. Но высшее, что следовало бы победить, - именно эта свобода, эта смерть"129. Такое снятие, единственным произведением которого является смерть - и притом смерть, не имеющая "никакого внутреннего объема и наполнения", "самая холодная, самая пошлая смерть, имеющая значение не больше, чем если разрубить кочан капусты или проглотить глоток воды"130, - само нуждается в снятии и в конце концов приводит к этому (судьба того же Робеспьера).
Уничтожение и гибель, таким образом, не столь сложный момент в снятии (голое упразднение столь ничтожно, что само разрушает себя); напротив, момент сохранения настолько важен и многозначителен в снятии, до того преисполнен содержания, что в отличие от первого он не умещается в простую констатацию его как факта и перерастает в проблему.
"Оставлять (aufgeben) как и снимать (aufheberi), говорит Гегель, - иметь два смысла: 1) что-то считать потерянным, утраченным; 2) тем самым одновре-менно превращать это в проблему, содержание которой не только не утрачено, но должно быть спасено и трудности которой должны быть разрешены"131.Относительно нашего предмета рассмотрения проблема заключается в следующем. Понять нечто можно только в системе понимания, внутри концепции. Чтобы понять саму чувственность (или нечто в ней), надо вовлечь ее в систему умопостижения, облечь в форму понятий, а это можно сде-лать лишь опустошив чувственность, лишив ее того, без чего она перестает быть собою. У входа в систему стоят неумолимые абстракции, их не обойти, надо пройти сквозь них, т.е. концептуализироваться.
Трудности такого шага известны в романтизме, поскольку последний стремится самоопределиться и конституироваться через концептуальную систему. "Для духа нашего, - утверждает Ф.Шлегель, - равно смертельно иметь систему и не иметь ее вовсе. Поэтому уж не обойтись ему иначе, как объединить одно с другим "1 2, Остается, однако, вопросом: как объединить, на какой основе и на каких принципах? Перед такою проблемой встает один из самых смелых систематизаторов романтических воззрений — Шеллинг. Живые бытийственные элементы (и само бытие) требует концептуализации и систематизации, и вместе с тем противятся этому, они не поддаются полному упорядоче-нию, и построение наиболее общей системы для них, "сверхсистемы", покоящейся на рациональной основе, не удается (так, Шеллинг настойчиво и безуспешно пытался сконструировать систему объяснений для феномена свободы).
Романтикам еще доступен учет того, что не поддается систематизации, они не скованы системой, поэтому их видение обретает широкий размах, но вместе с тем лишено стройности. Ф.Шлегель: "Для многосторонности необходима не только система с широким охватом, необходимо еще чутье к хаосу, что остался за ее пределами, как для всего человеческого необходимо чутье ко всему, оставшемуся по ту сторону человеческого"1
Встав на точку зрения, согласно которой только система способна выразить истину, Гегель уже отрезал себе путь к такой полноте, где одно лишь субъективным образом дополняется другим.
Такой дуалистический метод удержания единства противоположного системе с нею самою претит его принципам. Системосозидателя интересует сохранение совсем в ином смысле: не как продолжение существования хаотичной непосредственности в прежнем ее качестве - об этом он знать ничего не желает, - а как возрождение через безусловную смерть, через уничтожение и упразднение.Система - могила жизненности чувственного материала, в программе стоит воскрешение и духовное преображение его. Осуществление такой задачи должно стать свидетельством жизненности системы, внутренней ее энергии, показателем силы абстракций и силы суждений, как, впрочем, и обратно: показателем жизнеспособности того материала, который, будучи вызволен из непосредственности существования, претерпев свое уничтожение в абстракциях, обретает новую жизнь. Так произведение искусства, прошедшее интеллектуальное испытание и выдержавшее проверку критикой разума, впервые развертывается и оживает в таких своих достоинствах, которые остаются зага-дочными или даже сокрытыми для непосредственного взора, для чувственного целостного восприятия.
Работу рассудка (как формы разума) по разложению непосредственных восприятий и представлений Гегель на-зывает изумительнейшей и величайшей силой: конкретное разлагается рассудком на составные части и делается не-действительным, но именно поэтому оно и есть то, что приводит себя в движение. Рассудок разрывает органичное целое на части, и нет конца воплям, что-де дело-то имеют уже не с тем неразрывным целым, к которому приступали, а уже с трупом. Но мало кто найдется возразить, что в трупе открывают жизненные процессы (Гарвей - кровообращение).
Умирание и возрождение в замкнутом круге (например, ежегодное увядание и новое пробуждение флоры) не вызываютудивления. Сложнее обстоит дело, когда, скажем, в разлагающемся римском мире погибают живые связи общества как целого, и сущность ("душа") этого общества возрождается в отпавшем от этих связей обособленном,- "атомизированном" индивиде: впервые появляется самосознание этого общества, общности, которая уже распалась и появляется именно в форме индивидуального самосознания, в части, обособленной от целого, отрешенной и независимой от него.
Так в "монадах" Лейбница можно найти основные определенности спинозовской "субстанции", а у Декарта каждая из ее определенностей (мышление и протяжение) имеет особое, независимое от другой, самостоятельное бытие. Целое разлагается и вытесняется из своего непосредственного существования, заменяется бытием частей, каждая из которых сама есть целое134, - таковы, по Гегелю, следствия деятельности рассудка. "Но в том, что оторванное от своей сферы акцидентальное как таковое, в том, что связанное и действительное только в своей связи с другими приобретает собственное наличное бытие и обо-собленную свободу, - в этом проявляется огромная сила негативного; это - энергия мышления, чистого Я. Смерть, если мы так назовем упомянутую недействительность, есть самое ужасное, и для того, чтобы удержать мертвое, требуется величайшая сила. Бессильная красота ненавидит рассудок, потому что он от нее требует того, к чему она не способна. Но не та жизнь, которая страшится смерти и только бережет себя от разрушения, а та, которая претерпевает ее и в ней сохраняется, есть жизнь духа. Он достигает своей истины только обретая себя в абсолютной разорванности. Дух есть эта сила не в качестве того положительного, которое отвращает взоры от негативного, подобно тому как мы, называя что-нибудь ничтожным или ложным, тут же кончаем с ним, отворачиваемся и переходим к чему-нибудь другому; но он является этой силой только тогда, когда он смотрит в лицо негативному, пребывает в нем. Это.пребыва- ние и есть та волшебная сила, которая обращает негативное в бытие"135.В перспективе - духовное воссоздание непосредственной целостности через многостороннее ее расчленение и тем самым негацию в рассудке.
Если первоначально обещание Гегеля воспламенить умерщвленное первородное новою, более возвышенной, жизнью может вызвать недоверие, то выполнение им сво-его замысла, обнаруживаемого в итогах и результатах системы, удивляет и поражает нас: здесь, постфактум, при подходе к уже совершившемуся, сохраненность в снятом виде снова вырастает в проблему и появляется потребность еще раз осмыслить, как же это оказывается возможным. Можно подозревать и искать некий подвох, бессознательное или намеренное подтасовывание в результат системы чего-то не имманентного ее логическому развертыванию; но существуют ведь и не философские, реальные системы, в которых приходится поражаться тому же самому136.
Но мало того, что гегелевская система интерпретируема на действительность (даже за вычетом "натяжек" под нее), служит некоторого рода параллелью ей и подтверждается аналогам в действительности, - в самой системе (иде-ально) порождается как раз та действительность, которая была сброшена и отвергнута ею. Природа - предмет вожделения романтиков, непрестанно пробивается у Гегеля сквозь логику, действительное содержание, превышающее чисто логическое, буквально выпирает сквозь абстракции, так что его приходится, как говорит Фейербах, "вынести в примечания5', Классики марксизма многократно указывают, что под абстрактной, мистической оболочкой системы у Гегеля постоянно просвечивает реальный процесс, параллельно которому развивается его мысль,
И, как кажется, стоило и нужно было "хватить через край", как это сделал Фейербах (которому стали приписывать это только как "недостаток", "порок"), - отвергнуть целиком эту систему ( " выплеснуть из ванны вместе с водой и ребенка"), похоронить вместе с ней и идеалистическую диалектику развития (как говорит Энгельс, она оказалась преданной забвению, потому что гегелевская школа не знала, что с нею делать), чтобы затем из останков вышелушить из-под идеалистических покровов "рациональное зерно", преобразовать эту диалектику, восстановить ее в законных правах, открыть ее непреходящий смысл, т.е. возродить ее в новой, более высокой, в более адекватной ей, в истинной ее форме, известной под названием материалистической диалектики. Впрочем, и здесь действует необходимость, в общей форме высказанная самим Гегелем как закон развития че-рез отрицание. Смерть — существенный момент всякого бытия, отрицание жизни — необходимый ее результат и содержится в ней самой137. С другой стороны, служащей продолжением и дополнением того же закона, диалектика в гегелевской ее форме испытала на себе действие процес-са, также обозначенного в ее собственном круге как необ-ходимого, - судьбу исцеления смертью. Но еще до того Гегель сам применил эту идею к романтизму, от которого он ее ближайшим образом и воспринял.