Глава 5ОБЕСПЕЧЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СТАБИЛЬНОСТИ

Усиление власти и влияния киевского князя сопровождалось не только централизацией государственного управления, введением дани на общегосударственные нужды, строительством городов и оборонительных сооружений, но и рядом идеологических и политических акций, способствующих превращению Киева в «матерь городов русских», ускорению развития молодого, быстро набирающего могущество государства и его становлению в качестве влиятельной силы средневековой Европы.

Княжеское единовластие, обеспечиваемое теперь не большинством народа, а оплачиваемой организацией вооруженных лю-

Дей — дружиной, аппаратом управления, являлось концентрированным выражением интересов господствующих классов. Этим целям служила не только внутренняя, но в известной мере и внешняя политика государства. Через утверждаемую систему правовых норм осуществлялось регулирование имущественных, семейных, личных отношений, что содействовало в конечном счете упрочению сложившейся социально-классовой структуры, удержанию в повиновении оппозиционных сил.

Новая система политических и правовых отношений как явлений надстроечного порядка далеко не сразу превращалась в бесспорный элемент сознания различных специальных групп и даже одного и того же господствующего класса. В первую очередь этим объясняется появление в кругах правящей знати различных способов и принципов идеологического обоснования происходящих политических изменений, очевидных сдвигов в социальной структуре общества.

Борьба киевских князей, особенно Владимира Святославича* за обеспечение политической стабильности сопровождалась не только организацией публичной власти, взыманием налогов как «дани от плуга», не только ограничением прежней системы самоуправления, но и использованием тех традиционных, но наполненных новым содержанием форм общения, которые создавали представление о публичности политики, ее общенациональном* характере, всенародном достоянии. Одной из таких форм были городские или общегосударственные сборы, именовавшиеся пирами.

Следует сразу же отметить, что знаменитые пиры, устраивавшиеся Владимиром, не имеют ничего общего с расхожими представлениями о них как о гульбищах. Не раз серьезными исследователями было отмечено, что эти пиры вовсе не являлись удовлетворением гастрономических потребностей. Так, по мне-нию В. 3. Завитневича, собиравшиеся «на пиры представители разных городов приходили сюда, конечно, не для того только, чтобы заниматься бражничеством: это были в некотором роде общерусские веча, своего рода земские соборы, на которых представители разных городов и областей беседовали с князьями о своих местных интересах, а в общей думе могли обсуждать и общеземские вопросы» К Аналогичной точки зрения придерживаются и многие советские историки. В. В. Мавродин указывает,, что пиры князя Владимира нельзя считать простой придворной попойкой . Д. С. Лихачев называет их определенной формой проведения совещаний, И. Я. Фроянов — политикой, которую «диктовала сама историческая обстановка, в которой устои родоплеменного строя были еще не расшатаны» , а Б. А. Рыбаков— системой общения правящих слоев с широкой «массой разнородного люда» . Как для Владимира, так и для его окружения подобная форма обсуждения общегосударственных и местных вопросов была вполне приемлемой, поскольку уходила своими корнями в предшествующую традицию.

Следует также заметить, что летописное повествование, приписывающее Владимиру афоризм «Пить — веселие Руси; без того не можем быть», вряд ли правомерно рассматривать вне общего летописного контекста. Ведь Владимир использовал данное суждение в качестве антитезы предлагавшемуся ему на выбор мусульманскому вероучению. Свое отрицательное отношение к исламу он аргументировал неприемлемостью для русских его пищевых запретов, в том числе на вино и свинину. Это была не характеристика особенностей русского народа, а аргумент против не подходящей для него религии. Кроме того, данному высказыванию Владимира противостоит немало русских поучений и наставлений, осуждающих пьянство в любых его разновидностях. Можно сказать даже больше. Богословские реплики о том, что пиры Владимира относятся к дохристианскому периоду его деятельности, когда князь руководствовался еще варварскими правилами жизни, не подтверждаются историческими источниками. Это подметили многие крупные исследователи, в том числе и Е. В. Аничков. В своей не утратившей и поныне научного значения работе «Язычество и Древняя Русь» он показал, что пиры проводились Владимиром и после принятия им новой религии. Более того, по его мнению, «пиры Владимира вносятся в летопись как особенность христианского, а не языческого периода его жизни... Пирами... он отпраздновал посещение Десятинной церкви» . Об этом свидетельствует и «Слово некоего христолюбна», где говорится, что «святій отци не въсбра- ниша нам того еже пити и ясти и в законе и в подобно время» .

Узкоконфессиональными являются и богословские утверждения о том, что «средством христианской проповеди были знаменитые пиры Святого Владимира» .

Й. И. Срезневский, Е. Е. Голубинский, Н. М. Гальковский и многие другие исследователи обратили внимание на то, что помимо княжеских пиров в Древнерусском государстве получили распространение пиры, устраиваемые зажиточными людьми в своих вотчинах, поместьях, городах, селах. Вполне понятно, что значительные материальные издержки, связанные с проведением празднеств, были не примитивной филантропией или данью традиции, а средством повышения общественного престижа устроителей и даже способом локализации социальных конфликтов. Ничего нет удивительного и в том, что духовенство пыталось придать этим пирам религиозный смысл, тем более что практика подкармливания «нищих и убогих» получила в дальнейшем распространение в церковно-монастырской практике. Однако великокняжеские пиры, о которых, собственно» и идет речь, являлись не филантропией, а одной из форм государственного регулирования, важной политической акцией. В этом состояло их главное назначение.

По мнению С. М. Соловьева, организацией пиров князь Владимир преследовал еще две практические цели. Во-первых, раздача угощений проводилась среди широких народных масс в- дни новых православных праздников. Эти праздники «заменяли для народа празднества языческие, очень много содействовали тому, что новая религия входила в жизнь народа; вместо Коляды народ сходился теперь праздновать Преображение и освящение церкви» . Все это помогало князю решать непростые идеологические задачи. Во-вторых, пиршества на княжеском дворе для дружинников, бояр, посадников, старшин из всех русских городов позволяли Владимиру выслушивать не только хвалу, но и недовольство его деятельностью.

В современной буржуазно-клерикальной литературе не новостью являются утверждения об исконном пристрастии русского народа к кутежам и попойкам. Как правило, всегда следуют ссылки на приведенную выше цитату из летописи. При этом игнорируется наличие огромной литературы, в том числе и относящейся к периоду написания летописей, в которой содержится много поучений о вреде пьянства. В исследовании В. Н. Кали-новской, посвященном анализу древнерусских литературных памятников, содержащих отрицательное отношение к пьянству, подчеркивается, что не только в переводной светской и религиозной византийской литературе, но и в оригинальных сочинениях, предназначенных для назидательного чтения, эта тема занимает видное место: «В составе сборников, имевших длитель-ную рукописную традицию на Руси, находим собственно русские сочинения о пьянстве» . В «Слове святых отецъ о пьянстве», в «Слове некоего старца о подвизне душевнем» и других произведениях древнерусской литературы пьянство осуждается как опасный порок, «лихоядие», как «нрав поганых». Оно считается «более тяжким грехом, чем идолопоклонство» . Поэтому нет никаких оснований утверждать, что данный порок восходит своими корнями к древнерусской традиции. Как и у всех народов и во все времена, пьянство на Руси никем и никогда не благословлялось.

Практически во всей богословской литературе внешняя и внутренняя политика Древнерусского государства, в том числе и стабилизация политической системы, непосредственно выводились из особенностей принятой религии, из ее благотворного воздействия на ход исторического развития страны. Церковь, подчеркивают богословы, оказала решающее влияние на государственную жизнь Киевской Руси, на укрепление единства русских земель, на становление порядка и спокойствия.

Вполне понятно, что не религиозные, а только социальные отношения определяли в Древнерусском государстве и формы политической деятельности, и формирование политической надстройки, и сложившуюся политическую систему. Введенное христианство ко всему этому не имело никакого отношения.

Организация общественной жизни никогда и нигде не определялась религией. Наоборот, особенности общественных отношений обусловливали характер идеологической структуры, в том числе и религии. Христианство не было основой политической организации, а само стало следствием объективных факторов, социальных сдвигов, произошедших на Руси в десятом веке. «Христианство, — по словам Ф. Энгельса, — совершенно неповинно в постепенном отмирании античного рабства» . Оно не имеет никакого отношения к становлению Древнерусского централизованного государства, его внутренней и внешней политике. Введение христианства, как уже говорилось, явилось следствием тех обще-ственных потребностей, которые пришли в противоречие с прежними родоплеменными отношениями и отражавшими эти отношения политеистическими верованиями. Только поэтому и в силу этого проблема преодоления старой культовой практики и замена ее новой системой религиозных представлений стала столь актуальной и общественно необходимой .

Однако было бы неверным игнорировать ту роль, которую играла религия в общественной жизни Киевской Руси. Только при вульгарно-социологическом подходе к оценке духовных явлений можно не заметить того огромного влияния, которое оказывало введенное христианство на политическую организацию общества, характер реализации политических принципов и установок, формирование политического сознания и политической ориентации. Если бы новая религия не решала этих задач, она не вызвала бы никакого интереса ни у Владимира, ни у его окружения. Все религии создаются или принимаются тогда, когда люди, ориентирующиеся на новую систему религиозных пред-ставлений, ощущают потребность в новой системе вероучения, осознают необходимость удовлетворения этой потребности. Ничего случайного и недетерминированного здесь нет, как нет и ничего заранее предопределенного, фатального. Подлинно научный подход к оценке христианизации Руси возможен только тогда, когда за многообразием условий и обстоятельств исторического развития будет вскрыта необходимая основа, определяющаяся характером сложившихся социально-экономических и общественно-политических отношений.

Целевая установка, непосредственно связанная со стремлением господствующих классов к обеспечению стабильности в государстве, незамедлительно реализовалась в провозглашаемой церковью политической доктрине. ^Православные институты с момента своего возникновения тесно слились с политической организацией феодального общества и придали его политическим акциям характер богоустановленности, сакральности, незыблемости. Более того, опираясь на содержащиеся в христианском вероучении общечеловеческие нравственные нормы и принципы, церковь сделала все необходимое, чтобы представить политику господствующих классов выражением интересов всего народа, реализацией его нужд и чаяний.

Византийский вариант христианства был приспособлен к решению данной политической задачи. Отмечая эту особенность православия, К. Маркс в статье «Греческое восстание» обратил внимание на то, что «главной чертой, отличающей православие от других разновидностей христианства, это — то же отождествление... гражданской и церковной жизни. В Византийской импе-рии государство и церковь были так тесно переплетены, что невозможно изложить историю первого, не излагая истории второй. В России наблюдается такое же отождествление, хотя, в противовес тому, что имело место в Византии, церковь превращена в простое орудие государства, в инструмент угнетения внутри страны и захватов вовне» . Разумеется, в этом высказывании Маркса дается характеристика политической ориентации русской православной церкви первой половины XIX в. Не все то, что она приобрела за длительный период своего существования,, может быть отнесено к ее первоначальной истории. Но ее первостепенная роль в стабилизации сложившейся феодальной системы Киевской Руси, в поддержке внутренней и внешней политики господствующих классов, в утверждении единодержавия, а затем и самодержавия, бесспорна. Более того, православная идеология для правящих классов Древнерусского государства сталд инструментом политики, выражением классовых интере-сов. Щеркви принадлежала важная роль во всей политической жизни страны как силе, способной обуздать недовольство эксплуатируемых масс и обосновать приоритеты господствующих классов.

Для православно-церковной традиции характерна общая тенденция не связывать причины и последствия' христианизации Киевской Руси с классовыми отношениями, социальной структурой общества, социально-классовыми конфликтами. Типичное для религий средневековое стремление превратить человека из существа политического в существо религиозное реализовалось в наполнении исторической реальности всевозможными чудесами, вымышленными сюжетами, невероятными событиями, столкновением личных взглядов, противостоянием характеров. Принятие христианства Владимиром всегда обусловливалось его «божьим словом и острым умом», осознанием невозможности изменить систему нравственных и семейных отношений на прежней религиозной основе, непреодолимым желанием жениться на византийской царевне Анне, легендарным избавлением от слепоты, внезапно будто бы наступившей накануне крещения. Следует заметить, что в современной православной литературе наблюдается частичный пересмотр этих традиционных аргументов. В одной из наиболее обстоятельных богословских публикаций последнего времени берутся под сомнение как определяющие и внешнеполитические причины крещения Владимира, и его честолюбивый замысел стать шурином византийского императора. Стало считаться глубоко ошибочным «рассматривать приня-тие христианства Святым Владимиром, крещение им Русской земли, а также поход Владимира на Херсонес как следствие одних лишь его политических расчетов или желания породниться с византийским царствующим домом» . Подобный подход, по мнению автора статьи, представлял бы «поверхностное, одностороннее суждение о святом князе Владимире как о человеке, так и выдающемся государственном деятеле» .

В принципе этот общий вывод не вызывает возражений. Во-первых, подавляющее большинство современных исследователей полностью исключают мнение, сводящее «крещение» Руси к делу рук византийских императоров, преследовавших чисто политические и военные цели. Конечно, дипломатическая инициатива византийского императора Василия II была вызвана не в последнюю очередь стремлением обрести в лице Древнерусского государства союзника для борьбы с арабами, печенегами, болгарами, турками-сельджуками, для подавления частых вос-станий, подрывавших политическую стабильность империи. Одно из таких восстаний под. руководством генерала Варды Фоки, как известно, было подавлено при непосредственном участии отряда русских воинов, посланных Владимиром. По мнению польского историка-русиста А. В. Поппе, обращение Руси к христианству не было ни случайностью, ни политической акцией византийского василевса . Идея крещения родилась не на Босфоре, а на Днепре и была обусловлена не реализацией византийских политических амбиций, а насущными потребностями Древнерусского государства. Наивно было бы полагать, что Владимир принял христианство в обмен на обещание византийского императора выдать за него замуж свою сестру Анну. Подобная женитьба могла ускорить назревшую потребность христианизации Киевской Руси, но не могла быть ее причиной.

Во-вторых, причину корсуньского похода Владимира также нельзя всецело сводить к акции, связанной с требованием киевского князя выполнить данное ему византийскими императорами обещание выдать за него царевну Анну. Этот летописный рассказ давно вызывал у исследователей сомнение. Еще К. Бестужев-Рюмин указывал на то, что «Владимир пошел войною на греческий город Корсунь (там, где теперь Севастополь); должно быть, он хотел показать грекам, что хоть он и примет крещение, но все-таки не хочет подчиниться им» 1Э. Это мнение разделяется многими советскими учеными. Б. А. Рыбаков отметил, что «па тогдашним богословско-юридическим воззрениям византийцев принятие крещения из их рук означало переход неофитов в вассальную зависимость от Византии. Чтобы парализовать эту тенденцию, Владимир вторгся в византийские владения в Крыму, взял Херсонес и отсюда диктовал свои условия императорам... Ни о каком вассалитете в таких условиях не могло быть и речи»20. Неизвестно, знал ли Владимир о существовании 28-га правила Халкедонского собора (451 г.), в соответствии с которым Константинополь получал право гегемонии в решении не только вероисповедных, но и политических вопросов во всех префектурах, диоцезах, провинциях. Но он не мог не знать о характере политических отношений Византии с принявшей христианство Болгарией, об экспансии Константинополя на Балканах. Не исключено, что ему были известны колонизаторские претензии в отношении христианской Грузии и Армении. С этих позиций оценивает причину корсуньского похода и М. Н. Тихо-миров. По его мнению, «корсуньские дела были тесно связаны, как это было и раньше, с положением в придунайских землях, где владения русских князей сталкивались с Византийской империей... были связаны с большими политическими событиями на Балканском полуострове»21.

Не оспаривая вполне обоснованного мнения современных богословов, что введение христианства Владимиром не сводится к реализации «одних лишь политических расчетов», субъективных желаний, что переход от родоплеменных отношений к феодальным, проходивший на огромной территории в течение VII— IX вв., «был в значительной мере облегчен и ускорен благодаря принятию христианства»22, мы, однако, не вправе приуменьшать значения новой религии в утверждении политики, обеспечивающей интересы господствующих, эксплуататорских классов. Введение христианства на Руси было непосредственно связано с социальными и классовыми отношениями, ядром которых всегда было и остается упрочение государственной власти, ее устройство, определение ее деятельности. Вполне понятно, что столь важные общественные проблемы могли оцениваться только через призму политических интересов. И новая религия через систему своих институтов оказала значительное воздействие на политическую жизнь древнерусского общества.