§ 1. РЕДАКЦИОННЫЕ КОМИССИИ И ДВОРЯНСКИЕ ДЕПУТАТЫ ПЕРВОГО ПРИЗЫВА

К 15 августа 1859 г. в Петербург были вызваны члены 21 Губернского комитета. Со времени решения правительства созвать представителей дворянства прошло более года. За это время радикально изменилась правительственная программа реформы, вместе с тем изменился взгяд на значение и роль дворянских депутатов.

П. П. Семенов отмечал, что «правительство и сам Александр II не без основания считало момент призыва депутатов Губернских комитетов решительным... Несомненно было, что во всей России только сравнительное меньшинство помещиков желало полного уничтожения крепостного права... Кроме того, верховная власть не могла не иметь опасения, что дворянство... теряя свои права и свою власть над массами русского народа, пожелает искать себе компенсации этой потери за счет верховной власти, путем ее ограничения» п.

Характерным для того времени был проект адреса Александру II, составленный в мае 1859 г. сенатором А. М. Безобразовым, его сыновьями Михаилом и Николаем и их единомышленниками. Они предлагали созвать для разрешения крестьянского вопроса «собрание дворян» из депутатов, избранных одновременно по всей России дворянскими съездами, и членов от Губернских комитетов, призываемых правительством в Комиссии.

знакомый, — писал он, — нечаянно попал на днях вечером к Михаилу Безобразову в известный дом на Фонтанке... Тут досталось красным, Ростовцеву, вам и вашим, которых следовало уничтожить. Как средство читали проект адреса государю об уничтожении работ Губернских комитетов и Редакционных комиссий и о принятии одного главного основания: личной свободы крестьян без земли... Подписчиков предполагается собрать до 10 тыс... О Шувалове и Паскевиче говорят как о представителях этого мнения и очень на них надеются» [508]. Проект адреса не был подан Александру II, так как инициаторы не смогли собрать желательного количества подписей, но Министерство внутренних дел о нем знало [509].

Не менее враждебной Редакционным комиссиям была брошюра члена Симбирского комитета гр. В. П. Орлова-Давыдова, изданная в 1859 г. в Париже, в которой доказывалось, что вся ответственность по устройству крестьянского дела принадлежит дворянству, а не бюрократии. Современники увидели в этом выступлении стремление к конституционно-аристократическому образу правления 15.

В начале августа 1859 г. вопрос о созыве депутатов стал предметом специального обсуждения в правительстве. Итогом явилась инструкция от 11 августа 1859 г. Составление ее было поручено Министерству внутренних дел и попало в руки Милютина. Параллельно с проектом инструкции была подготовлена записка-доклад «Взгляд на положение крестьянского вопроса в настоящее время», поданная в начале августа 1859 г. Ланским Александру IL Она написана Милютиным, как и все официальные доклады Ланского после назначения Милютина товарищем министра16. Милютину помогал Соловьев.

Записка составлялась в ответственный момент. Завершался один этап в подготовке реформы: дворянство выработало свои проекты по губерниям, Редакционные комиссии — общий проект для России в целом; начинался новый: предстояла встреча депутатов дворянства с членами Редакционных комиссий. Цель записки — нейтрализовать все возможные притязания представителей дворянства на право общего обсуждения трудов Комиссий, на политическую роль или попытки конституционных требований в любом выражении (представительства буржуазного, или олигархического, или славянофильского варианта — Земского собора). Выделяются три вопроса: оценка работ Губернских дворянских комитетов, изложение основных положений проектов Редакцион-

ных комиссий, отношение правительства к предстоящему созыву дворянских депутатов. Стержень этих вопросов — роль монархии в отмене крепостного права. Это первое в официальных документах признание взаимосвязи крестьянского вопроса с политическим, с судьбой монархии в предстоящих преобразованиях. Анализ работ Губернских комитетов, в котором подчеркивается корыстное отношение большинства дворянства к отмене крепостного права, автор завершает выводом о роли государственной власти как арбитра между сословиями (правительство «ищет соглашения взаимных выгод двух сословий»). Переходя к характеристике правительственной программы, автор выделяет два исходных положения трудов Редакционных комиссий. Выкуп как конечная цель реформы, превращение всех крестьян в собственников; однако выкуп не немедленный, не единовременный, не обязательный сразу же по принятии реформы, а добровольный для помещиков. При добровольности выкупа во времени (срок перехода на выкуп не ограничивался) обязательность его в перспективе как средства окончательной развязки реформы. Отсюда логически следовало второе условие — постепенность реформы. В записке принцип постепенности непосредственно связывается с ролью реформированных органов местного управления и учреждением мировых судей, т. е. мировых посредников для решения спорных вопросов между помещиками и крестьянами при проведении реформы в жизнь.

Записка была возвращена от Александра II 8 августа 1859 г. с таким заключением: «Нахожу взгляд этот совершенно правильным и согласным с моими собственными убеждениями. Прошу сообщить это генерал-адъютанту Ростовцеву» [510].

Эта записка определила характер инструкции для депутатов от И августа 1859 г. Описание истории ее составления находим у Н. П. Семенова и П. П. Семенова [511]. Проект инструкции, под-

готовленный Милютиным с помощью Соловьева, до представления министром Александру II обсуждался на особом секретном совещании. В нем приняли участие, помимо составителей, Жуковский, Самарин, Черкасский, П. Семенов. Милютин предложил вопрос: «Можно ли допустить слияние депутатов с Комиссиями в такое смешанное собрание, в котором депутаты имели бы право голоса наравне с членами Комиссий?». Совещание единодушно отвергло эту комбинацию. Все участники опасались, что такая «инкорпорация депутатов» в Редакционные комиссии приведет к крушению всего дела. По двум другим главным вопросам, поставленным Милютиным, после оживленных споров пришли к заключению, что круг вопросов, предложенных депутатам для обсуждения, должен быть ограничен и что им нельзя собираться на общие совещания и представлять коллективные мнения. Проект инструкции с незначительными изменениями, смягчавшими несколько ее резкость, был одобрен. Он прошел через Главный комитет и получил санкцию Александра II[512].

По инструкции И августа 1859 г. роль депутатов ограничивалась узкими рамками. М.

Прием депутатов первого призыва состоялся в Общем присутствии Редакционных комиссий 25 августа 1859 г. Самарин сообщал об этом заседании кн. Е. А. Черкасской в письме от 26 августа: П. Семенов «встал и, без всяких предисловий, прочел высочайше утвержденную инструкцию... В двух словах содержание ее может быть выражено следующим образом: вы больше ничего как ходячие справочные книги; о чем вас спросят, на то и отвечайте, но от участия в совещаниях вы избавляетесь. Любопытно было во время чтения наблюдать за различными проявлениями разочарования на лицах депутатов... Со стороны депутатов молчание ни на минуту не прерывалось и слава богу. Если бы один из них вымолвил хоть слово, предложил бы хоть один вопрос, то, судя по смущению, худо затаенному на нашей стороне, ...объяснение... повело бы к целому ряду неожиданных уступок. Heureusement qu'ils avaient encore plus peur de nous que nous n'avions peur d'eux (Счастье, что они боялись нас еще больше, чем мы боялись их, фр. — JI. З.)»[514]. А. И. Кошелев, один из наиболее активных и авторитетных депутатов, отмечал, что «депутаты были поражены инструкцией»[515]. Оскорбленные, они собра-

лись 26 августа на квартире у петербургского предводителя дворянства П. П. Шувалова (он же член-эксперт Редакционных комиссий и депутат первого призыва). На этом частном совещании они составили проект адреса на имя Александра II. Написанный в крайне верноподданническом духе, он полон ненависти к либеральной бюрократии. Однако депутаты не решились представить царю свой адрес. Вместо того они подали письма на имя Ростовцева об исходатайствовании у императора «дозволения иметь им общие совещания» с тем, чтобы все их соображения поступили на суд высшего правительства.

Впечатление об этих событиях описывал спустя 8 месяцев сосланный в Вятку А. М. Унковский в письме Н. Ф. Щербатскому. «Август месяц мы (депутаты. — Л. 3.) провели без всякого дела... Я бывал у Ростовцева и знакомых мне членов Редакционных комиссий и успел заметить, что дело идет как-то неладно, что партия придворных плантаторов видимо беспокоит Комиссию». Относительно собрания у Шувалова автор письма сообщает: «Оказалось, что огромное большинство депутатов — самые ярые плантаторы, подлецы, невежды и страшные трусы... Впоследствии открылось, что Редакционная комиссия сама старалась разъединить депутатов, полагая, что плантаторская сторона будет слабее в этом случае... Милютин — самый злейший бюрократ и противник всех порядочных реформ в управлении. Конечно, его взгляд на первые две категории комитетских проектов совершенно справедлив (имеются в виду крепостники и сторонники безземельного освобождения. — Л. 3.), но главная ошибка Редакционной комиссии состояла в том, что она ожидала ослабления плантаторской партии от устранения гласного обсуждения вопроса. Напротив, она отняла этим силу у сторонников реформ и у самой себя»[517]. Обвиняя Милютина в бюрократизме, в намерении «разъединить» депутатов, Унковский фактически признает справедливость мотивов его действий — оба уверенно говорят о преобладании плантаторских устремлений в среде дворянства.

4 сентября в Царском Селе Ростовцев представлял депутатов Александру II, а 10 сентября с его согласия дал им торжественный обед в зале общего присутствия Редакционных комиссий. Но это не послужило взаимопониманию. 12 сентября Ростовцев разослал всем депутатам циркуляр. В нем говорилось: «Вызванному в С.-Петербург члену Симбирского Губернского комитета гвардии штабс-ротмистру Ланскому (сын министра внутренних дел С. С. Ланского. — Л. 3.), уже представившему все без исключения ответы на вопросы по всем трем Отделениям Редакционных

комиссий для составления Положения о крестьянах, государь император за такое примерное усердие объявляет высочайшее свое благоволение»[518]. Чтобы понять скрытый смысл этого циркуляра и реакцию на него депутатов, надо учесть, что трехтомные «Материалы» Редакционных комиссий были разосланы им только 10 сентября. На следующий день Александр II уехал из Царского Села в путешествие. Очевидно было, что в один день осилить такой труд невозможно, что правительство рассматривает ответы депутатов как чистую формальность. «Это глубоко оскорбило и огорчило депутатов! — сетует Кошелев. — Циркуляр прозван был ими «приказом по корпусу жандармов» и с этого времени нельзя было надеяться на сближение депутатов и Редакционных комиссий»[519]. Депутаты тем не менее приступили к изучению трудов Комиссий.

П. Д. Стремоухов, депутат первого призыва от большинства Нижегородского комитета, в своих воспоминаниях писал: «Прибытие в Петербург депутатов внесло чрезвычайное оживление в столичную жизнь. От деятельности их ожидали... почина во всяких преобразованиях, более или менее связанных с крестьянскою реформою... Незадолго перед тем появилось и широко распространилось в Петербурге новое сочинение Токвиля L'ancien regime et la revolution... Вопросы об административной централизации и ее влиянии на нашу государственную жизнь... о положении дворянства по утрате им вотчинных прав... и тому подобные вопросы занимали и волновали общество не менее вопроса об освобождении крестьян и устройстве их быта». Далее он сообщал, что съехавшиеся в Петербург депутаты разбились на группы. Одна из этих групп собиралась у Унковского. «К этой группе примкнули самые горячие реформаторы». Широкое обсуждение вопроса о преобразованиях в области суда и администрации, требование гласности и свободы печати, придавали этой группе, по мнению Стремоухова, «особенную политическую окраску». Совещания у симбирского депутата Шидловского ограничивались в основном обсуждением отмены крепостного права. Только некоторые члены этой группы потребовали созыва сословных выборных от дворянства. Совсем аристократический характер имели совещания у П. П. Шувалова. Здесь собирались представители преимущественно крупного землевладения, которые домогались сохранения за помещиками права собственности на всю землю. Помимо депутатских собраний, происходили и в частных домах оживленные беседы о предстоящей реформе. «Всего интереснее, — пишет Стремоухов, — были вечера у Н. А. Милютина. Здесь собирались представители нашей либеральной интеллигенции и выдающиеся деятели Редакционных комиссий. Здесь, можно сказать, лежал и центр тяжести преобладавшего в то время в высших сферах направления, душою которого был Н. А. Милютин... В этой среде интересы дворянства

находили весьма мало защитников, а еще менее какие бы то ни было права его на преобладающее в государственном строе значение. Сам Н. А. Милютин относился к этой последней теме с каким-то особенным раздражением. Не допуская за дворянством никаких особенных политических прав, он энергически восставал против всякой инициаторской его деятельности в делах, касавшихся общих нужд и интересов. Не забуду, как раз, когда в особом разговоре, я коснулся этой темы... он вскочил, как ужаленный: «Никогда, — сказал он, — никогда, пока я стою у власти, я не допущу каких бы то ни было притязаний дворянства на роль инициаторов в делах, касающихся интересов и нужд всего народа. Забота о них принадлежит правительству; ему и только ему одному принадлежит и всякий почин в каких бы то ни было реформах на благо страны»[520].

36 депутатов первого призыва от 21 Губернского комитета составили обширные письменные отзывы на труды Комиссий. 29 из них явились на заседания общего присутствия для объяснений с членами Комиссий. Эти заседания проходили с 30 сентября по 31 октября. Протокольная запись прений, полнокровная и живая — в лицах, с мельчайшими деталями дана в хронике Н. П. Семенова. Словесные объяснения депутатов не вносились в официальные журналы Общего присутствия. Запись Н. П. Семенова может быть дополнена и откорректирована мемуарами его брата П. П. Семенова. Письменные отзывы депутатов первого призыва составляют свод более 2 тыс. страниц.

Среди депутатов первого призыва были представители и самых реакционных, и наиболее либеральных Губернских комитетов[521]. В их разрозненных отзывах и высказываниях выделяются два основных вопроса — о земле и о местном административном устройстве.

В числе депутатов первого призыва были лидеры крепостников: М. П. Позен и П. П. Шувалов. В Общем присутствии Позен открестился от направления, принятого Комиссиями в целом: «Комиссии совсем не имели права составлять никаких предложений об устройстве экономического быта крестьян», которое должно принадлежать Губернским комитетам, «таким образом, распорядителем дворянской собственности явилось бы дворянство, а не Хозяйственное отделение Редакционных комиссий»[522]. Он требовал сохранения неограниченной «патримониальной» власти помещиков над временнообязанными крестьянами. В отзыве, подписанном также вторым депутатом Полтавского комитета А. В. Богдановым, Позен доказывал, что общее правило Редакционных ко* миссий не может быть применено к Полтавской губернии. Он пытался вернуть правительство к апрельской программе 1858 г., к утверждению отдельных проектов для губерний. Он требовал воз-

вращения к идее рескриптов — неприкосновенности прав собственности дворянства на всю землю, вотчинной власти помещиков, признавая наделение крестьян землей только для обеспечения первых потребностей, а не для ведения самостоятельного хозяйства; требовал повышения повинностей, отказа от системы градации, переоброчку через каждые 12 лет[523]. П. Семенов квалифицировал программу Позена, как «продолжение видоизмененного крепостного права».

Выступление Позена в Редакционных комиссиях в качестве члена Губернского комитета было последним: в конце октября он подал ходатайство о своем увольнении из членов Редакционных комиссий, которое и получил немедленно[524]. В этот же день, 5 ноября, Позен подал Ростовцеву письмо с общей характеристикой трудов Комиссий, копия которого была передана Александру II. В этом письме Позен отмежевался от принятого Комиссией направления — «не схожусь с ней в общей системе и принятых сю главных положениях»[525]. Письмо Позена раскрывает глубину противоречий в Редакционных комиссиях и в отношениях членов Комиссий с представителями дворянства.

Основное содержание письма Позена — вопрос о земле. Он отвергает принятое Редакционными комиссиями понятие «неполной собственности». Сохранение за дворянством права собственности на всю землю и полнота вотчинной власти в его представлении должны быть общими для всей России. Что же касается конкретных условий наделения крестьян землей во временное пользование, величины наделов и повинностей, то они должны быть различны для отдельных губерний, в соответствии с проектами Губернских комитетов. Особое негодование вызывает у него принцип неизменности повинности. Отказ от переоброчки, в представлении Позена, еще менее допустим, чем обязательный выкуп: «С развитием промышленности, с распространением удобных и быстрых сообщений, цены на земли будут все более и более возвышаться и назначаемая ныне повинность сделается совершенно ничтожною в сравнении с ценностью земли и действительною поземельною рентою»[526]. Позен предпочитает обязательный выкуп, который он всегда отвергал, неизменности повинности при бессрочном пользовании крестьян землей и добровольном выкупе по системе Редакционных комиссий. Не надо при этом забывать, что Позен имеет ввиду обязательный выкуп уменьшенных в соответствии с нормами губернских проектов наделов. Эта точка зрения была довольно распространена в Губернских комитетах. При той системе, которая принята Редакционными комиссиями, добровольность выкупа для помещика представляется Позену только

кажущейся: «Земли, отводимые крестьянам, почти перестают быть собственностью помещика; в сельском управлении он не имеет никакого значения; повинности малы, ненадежно обеспечены и неизменяемы. Цена на усадьбы назначена несоразмерно низкая, и если помещик не изъявит согласия на продажу земли, то крестьяне могут выкупить одни усадьбы и лишить его лучшей части поземельной собственности. Что остается делать помещику? Разумеется, изъявить готовность продать и усадьбы и поземельный надел... Можно ли назвать эту продажу добровольной. Она в полном смысле вынудительная в отношении к помещику и обязательная к крестьянину»[527].

Оценки Позена тенденциозны, когда он говорит о незначительности повинностей, о полном лишении помещика власти в сельском управлении. Но общий замысел трудов Комиссий он понял.

Оппозиция Петербургского дворянства в лице гр. П. П. Шувалова не имела столь решительного характера. После неудавшейся попытки в мае 1859 г. совместно с Паскевичем противостоять направлению большинства Комиссий, выступления Шувалова утратили остроту и полемичность, хотя он и продолжал отрицать выкуп как общую меру[528].

Гораздо определеннее и злее было выступление симбирского депутата Д. Н. Шидловского, известного своими олигархическими тенденциями. Он отстаивал право помещиков на всю землю, «чтобы крестьяне видели с самого начала, что они никаких прав на землю не имеют»[529].

Откровенно крепостническую точку зрения высказал член Воронежского комитета, губернский предводитель дворянства кн. И. В. Гагарин. И в отзыве, и в устной речи он выступал против «общего духа, господствующего вообще во всех определениях Хозяйственного отделения». Этот «общий дух» он видел в покушении на неприкосновенность дворянской собственности, в нравственном уничтожении дворянства как сословия и даже в попытках «ввести административным путем начала коммунизма». Наделение крестьян землей он допускал только на переходное сроч- нообязанное время, полностью игнорируя идею выкупа. В его аргументации интересно отрицание самой возможности инициативной роли правительства. Реформа, в представлении Гагарина, может быть последствием «общего согласия» дворянства, а «не инициативой закона». Аналогичная крепостническая точка зрения высказана в отзывах членов наиболее реакционного Костромского губернского комитета — А. А. Миронова и А. А. Лопухина, не пожелавших явиться в заседание Комиссий для устных объяснений[530].

Среди депутатов были и такие, отзывы которых представляли самостоятельную программу отмены крепостного права и буржуазных реформ. Особенно выделяется отзыв А. М. Унковского.

В своих «Соображениях» по докладам Редакционных комиссий Унковский ставит проблему объема реформы: «Все дело в гласности, в учреждении независимого суда; в ответственности должностных лиц перед судом, в строгом разделении властей и самоуправлении общества в хозяйственном отношении. Без этого... самое Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, останется мертвою бумагою»[531]. Предлагая широкую программу буржуазных реформ, он прямо объяснял ее нуждами дворянского сословия и ссылался при этом на позицию большинства Тверского комитета. Взгляды Унковского оказали большое влияние на многих депутатов. Унковский совершенно не касался •организации высшей государственной власти, прерогатив самодержавной монархии. Он стоял за ликвидацию всех форм крепостной зависимости сразу же с принятием реформы, отвергая принцип постепенности. Единственно разумным решением он считал выкуп «не постепенный, а единовременный» (срочнообязанный период он допускал только на три года), обязательный для помещиков и правительства, и добровольный для крестьян[532]. Унковский один из немногих среди депутатов признавал сохранение существующих наделов. Вместе с тем его не пугала возможность частичной пролетаризации крестьянства, он допускал право крестьян отказываться от надела. Свобода эксплуатации работника хозяином, свободная конкуренция как нанимателей, так и рабочих, не стесненная временнообязанными отношениями, представлялись ему естественной нормой пореформенного аграрного строя, идеалом справедливости. Вопрос об общине в отзыве не акцентируется. Признавая в данный момент общинное пользование и круговую поруку, он, в отличие от Комиссий, считал, что ответственность мирского общества должна быть поставлена после личной [533].

Программа Унковского была рассчитана на превращение помещиков, способных адаптироваться к новой обстановке пореформенного развития, в класс землевладельцев-предпринимателей, обладающий сильными позициями как в экономике, так и в общественно-политическом строе обновленной реформами России.

«Соображения» Унковского стали известны в столичном и провинциальном дворянском обществе. Они ходили по рукам в сотнях переписанных экземпляров. Несколько из них дошло до Герцена, который напечатал записку Унковского в «Голосах из России». В заметке «От редакции» Герцен и Огарев писали, что «в ней слышен голос здравого смысла в пользу блага общественного» [534].

Большой интерес для оценки «Соображений» Унковского представляет его письмо от 24 января 1893 г. своему биографу Гр. Джаншиеву. Объясняя свое отношение к реформе, Унковский писал: «Но не воображайте, что я мечтал лишь об устройстве одних крестьян... Таким альтруистом я не был, да и других таких не знал. Да и не мог я быть им, будучи представителем дворянства. Как я, так и все ближайшие сотрудники мои, да, наконец, и вся примкнувшая к нам впоследствии лучшая и наиболее разумная часть дворянства, составлявшая большинство в Тверской губернии, готова была на значительные не только личные, но и сословные пожертвования, но не иначе, как при условии уничтожения крепостного права не для одних крестьян, но для всего народа. А потери эти для барщинных имений были громадны»[535]. Это ретроспективная оценка. Но и в ходе подготовки реформы Унковский осознавал, что необходимость наделения крестьян землей в собственность диктуется вовсе не филантропическими соображениями об их благосостоянии, а настроениями и требованиями самого крестьянства. Он писал из Вятки М. Г. Кознакову в Тверь 17 мая 1860 г. о невозможности безземельного освобождения крестьян: «Всякий, кто знает наш народ, и чьи человеческие способности не помрачены скотскою жадностью к алтынам, — видит очень хорошо, что крестьяне при объявлении этой свободы и не пойдут говорить с помещиками, останутся на своих землях по-прежнему, а вследствие свободы не будут платить ничего». Невозможность безземельного освобождения объясняется и верой народа в царя. «Что ему ни объявят, он даже не поверит, чтобы это приказал царь, а припишет все дворянам и чиновникам. Такое расположение народа даже очень выгодно для правительства. Оно показывает, что в народе много доверия к власти и силен монархический принцип. Но надо не ослаблять этого доверия. Свобода крестьян без земли до того невозможна, что, если, наконец, крестьянин убедится в том, что это распоряжение идет от правительства, то, пожалуй, все-таки не послушается и потеряет к нему доверие. А тогда и житья не будет на Руси»[536]. Унковский, как и некоторые другие либеральные деятели, гораздо трезвее и реалистичнее оценивал роль крестьянства в период подготовки реформы, нежели первые либеральные историки реформы, которые увидели в самом Унковском, в Ростовцеве, Милютине и других либералах выразителей интересов крестьянства.

Характерным для либеральных депутатов первого призыва был отзыв И. С. Безобразова, члена одного из меньшинств Владимирского комитета. Отмену крепостного права он связывал с выкупом, обязательным и для дворян и для крестьян, как «единственно возможным», «неотразимым», «неизбежно необходимым», допуская 6—8-летний срок для его реализации. Институт временнообязанных отношений он считал «неестественным». Как и Унковский, Бе-

зобразов один из немногих депутатов признавал в целом величину наделов и повинностей, принятую Редакционными комиссиями. Не отвергая в принципе общину, Безобразов доказывал необходимость полной свободы хозяйственной деятельности крестьян, права распоряжения после выкупа своей собственностью. В трудах Комиссий он увидел покушение на личность и на целые сословия. Вопрос: «к чему эта вечная правительственная опека?» — постоянно чувствуется за строками отзыва. Безобразов доказывал, что общие идеи в организации местного управления должны заключаться в разделении властей административной, судебной и полицейской, всесословности, выборности, независимости и гласности суда, введении суда присяжных[537]. Однако предложенный Безобра- зовым конкретный проект устройства местного самоуправления обнаруживал в нем защитника сословных дворянских интересов. Оберегая местное самоуправление от излишней регламентации и контроля администрации, от власти бюрократии (как и большинство депутатов), он фактически обеспечивал дворянству абсолютное преобладание в местных делах: в волостные и уездные собрания допускались все потомственные дворяне без выборов (в уездные также и купцы первой и второй гильдий), волостной попечитель избирался из дворян, представительство крестьян предельно ограничивалось.

Аналогичные требования характерны и для других депутатов» Особенно выделяются отзывы А. И. Кошелева, Ф. С. Офросимо- ва и С. В. Волконского — членов Рязанского комитета, Н. Д. Ко- саговского — члена Новгородского комитета, А. Хрущова и А. Шретера — членов Харьковского комитета, Д. В. Васильева и П. Н. Дубровина — членов Ярославского комитета. «Устранение произвола чиновников и уничтожение значения бюрократии» вы- двигается первостепенной задачей преобразования[538]. Однако, провозглашая принцип всесословности и выборности местного самоуправления, они все отводят дворянству руководящую роль[539].

Реформирование местного управления, суда и правовых отношений непосредственно связывалось с отменой крепостного права на основе обязательного выкупа земли при полной гарантии правительства. Кошелев в своей брошюре о деятельности депутатов первого призыва объяснил настойчивость требования обязательного выкупа следующим образом: большинство из них боялись постоянного вмешательства государственной власти во взаимные отношения помещиков и крестьян; другие — разорения помещиков, обязанных или довольствоваться «невозможной» (т. е. незначительной) барщиной или заводить вольнонаемные хозяйства без получения денежных средств[540].

Рассматривая обязательный выкуп как единственно допустимое условие решения земельного вопроса, депутаты (за исключением Унковского, Безобразова и Гаврилова — представителя второго меньшинства Владимирского комитета) требовали уменьшения норм наделов и увеличения повинностей. Они не признали сохранения существующих крестьянских наделов, выдвигая идею «нормальных наделов», что означало фактически 50-процентную отрезку. Кошелев обвинял Комиссии в пристрастной защите интересов крестьян. Хрущов и Шретер заявляли, что хозяйственное отделение «разоряет владельцев», ставит целью «наибольшее предоставление крестьянам помещичьей земли и угодий»; Офросимов и Волконский — что «Комиссии не ограничиваются улучшением быта крестьян, а произвольно распоряжаются помещичьей собственностью и создают небывалое ни в каком государстве положение для крестьян»[541]. Хрущов и Шретер договорились до того, что крестьянам «вредно» иметь много земли, а Офросимов и Волконский — что дороги, улицы и переулки должны подлежать выкупу вместе с усадьбами.

Все предложения депутатов о немедленном обязательном выкупе встречали категорические возражения членов Редакционных комиссий. П. Семенов так записал ответ Милютина, Любощинского и Соловьева на доводы Рязанских депутатов: «Выкуп, представляющий громадную финансовую операцию, не может быть осуществлен немедленно, да и внезапное осуществление его произвело бы слишком резкий кризис в неподготовленных к такому перевороту помещичьих хозяйствах»[542]. В ходе прений иногда обнажалась подлинная причина разногласий. Так, П. Семенов, резюмируя расхождения Комиссий с Харьковским комитетом, видел наиболее существенное различие не в срочности выкупа, а в величине наделов и повинностей (харьковские депутаты добивались уменьшения наделов и увеличения повинностей). Мысль о том, что форма выкупа, принятая Редакционными комиссиями, должна обеспечить удержание за крестьянами существующих наделов встречается в речах Милютина[543].

7*

195

Среди депутатов первого призыва были и такие, которые признали выкуп постепенный, как предлагали Комиссии. Это член меньшинства Нижегородского комитета Нестеров, члены Тамбовского комитета Никифоров и Петрово-Соловово, Саратовского —- Щербатов и Ознобишин. Но и они не соглашались с принципом «существующих наделов». Милютин, парируя их доводы в заседаниях, говорил, что уменьшение крестьянского землевладения идет вразрез с основным началом, принятым Комиссиями, —- «удержать, как при освобождении, так и при выкупе, существующие наделы» [544].

Депутаты изыскивали и другие способы максимального сосредоточения в руках дворянства земельной собственности. Так, тамбовские депутаты просили предоставить дворянству право разменивать свои выкупные процентные бумаги на казенные земли. Отвергая эту просьбу, Милютин сказал: «Государство лишилось бы сразу за бесценок запасов земель, имеющих большое значение для будущих поколений, так как на эти земли могут быть выселяемы массы земледельческого люда, который даже и при удержании за ним существующих наделов... с приростом населения очень скоро сделается малоземельным»[545]. Почти все депутаты, признававшие постепенность выкупа, требовали переоброчки в период временнообязанного состояния. Члены Комиссий энергично отводили эти предложения, видя в них плохо замаскированную попытку повысить повинности или уменьшить наделы.

Таким образом, решение земельного вопроса связывалось в первую очередь с условиями выкупа и размерами наделения крестьян землей. Вопрос об общине не был в центре внимания, то или иное отношение к ней не служило показателем реакционности или либерализма. Большинство депутатов, предложивших программу обязательного выкупа, признавало неизбежность сохранения общины, но требовало не подчинять ей личность крестьянина, хотя в этой среде был и Кошелев, в отзыве которого обнаруживается славянофильская идеализация общины. Наиболее резко отрицательное отношение к общине высказали оба нижнегородских депутата — Стремоухов и Нестеров. Ответная речь Черкасского разъясняет отношение к общине в Комиссиях. Признавая известные неудобства круговой поруки — следствия общинного землевладения, Черкасский не видел другой меры для обеспечения выполнения повинностей крестьянством, для предупреждения пролетаризации масс сельского населения. Неизбежность разорения крестьян в случае отмены круговой поруки объяснялась несоответствием повинностей доходности участков. Целые уезды, говорил Черкасский, относятся к той категории, в которой члены Комиссий «допускают сознательно несоразмерное с доходностью крестьянских наделов обложение крестьян повинностями именно для того, чтобы считаться с существующим фактом и, не нарушая его насильственно, оградить дворян-помещиков от потери значительной части их доходов». И далее: «Круговая порука и личные взыскания с неисправных плательщиков, как неизбежное зло, как остаток крепостного права, будут продолжаться до тех пор, пока выкуп не переставит крестьян из временнобязанных отношений к помещику в обязательные отношения к государству, от которого и будет зависеть изменение системы взысканий с неисправных плательщиков»[546]. В речи Черкасского обнажена классовая позиция Комиссий. Что же касается общины, то у Черкасского нет идеализации достоинств этого патриархального института. Позиция Чер-

касского, близкая взглядом Милютина, очень важна, так как многие вопросы административного устройства и положения общины разрабатывались в проектах лично им.

Итог совещаний членов Редакционных комиссий с депутатами подвел Ростовцев в письме к Александру II 23 октября 1859 г. Раскрывая главную цель реформы, он писал: «Усилия Комиссий заключались и заключаются: во-первых, спасти Россию...» В понимании Ростовцева это означало провести отмену крепостного права так, чтобы обеспечить России мирный путь развития социальных отношений в отличие от других стран Европы. Такой государственной задаче (а не идиллическому стремлению к благополучию крестьянства) подчинены и интересы дворян. Эта направленность трудов Комиссий способствовала расположению Александра II к ее проектам. Ростовцев решительно отводит наветы «врагов реформы», которые обвиняли Редакционные комиссии «в желании обобрать дворян, а иные даже и в желании произвести анархию, называя некоторых из членов Комиссий «красными». Он резонно замечает, что «8/10 из членов Комиссий суть сами помещики, а некоторые из них и весьма богатые». Однако противоречия в позиции Комиссий и дворянских депутатов он признает и ви- дит их в различии «точки исхода: у Комиссий государственная необходимость и государственное право; у них (депутатов. — Л. 3) право гражданское и интересы частные»[547]. Относительно предстоящих реформ местного управления Ростовцев заявляет, что хозяйственно-распорядительное управление уездом «было бы полезно основать на выборном начале и подчинить влиянию сословному». Решение, предложенное им, содержит мысль о земстве.

В середине октября столкновения между депутатами и Редакционными комиссиями приняли наиболее острый характер. В вое* приятии современников отношение депутатов к трудам Редакционных комиссий запечатлелось как недоброжелательное и даже враждебное. А. В. Никитенко 23 октября отмечал в своем дневнике: «Говорят, что по крестьянскому делу большие несогласия между Комиссией и депутатами. Последние, между прочим, будто бы явно стремятся к конституции»[548]. И. С* Аксаков, тонкий и осведомленный наблюдатель, близкий по своей общественно-политической деятельности и личным отношениям и к некоторым депутатам и к членам-экспертам Редакционных комиссий (Кошелеву, Самарину, Черкасскому), писал И. С. Тургеневу 26 октября 1859 г.: «В Петербурге депутаты с Ростовцевскою комиссией режутся не на живот, а на смерть. Эта борьба представляет прелюбопытное зрелище. С одной стороны — либерализм бескорыстный и благоразумный, но чиновничий, тем более дерзкий, что отрешен от жизни, либерализм деспотов — бюрократов, нивелирующий, искажающий начала народной жизни, поклоняющийся петровской палке. С другой стороны — либерализм озлобившихся помещиков, дерзость людей, которым уже нечего больше терять, либера-

лизм более жизненный и способный к жизненному воплощению, но являющийся все же во имя личных корыстных интересов... А третье лицо этой драмы — народ, молчит и не раскрывает своих тайн, и ждет»[549]. При всей субъективности и тенденциозности этих оценок, в них верно схвачены действительные противоречия между депутатами и Редакционными комиссиями.

П. П. Семенов считал, что именно в это время «разыгралась для Редакционных комиссий самая опасная борьба за их существование»[550]. Недовольные своим положением и ходом совещаний в Общем присутствии представители дворянства подали императору три адреса: два коллективных — от 18-ти и 5-ти членов, один лично от Шидловского[551]. Содержание этих адресов неоднократно приводилось в работах дореволюционных и советских исследователей. Что касается ответной реакции правительства, то внимание историков было больше обращено на административные действия власти, нежели на характер тех аргументов, которые приводились в защиту направления трудов Редакционных комиссий.

Автором «адреса 18-ти» А. И. Кошелев называет себя. Подписавшие его депутаты выражали свое недовольство проектами Комиссий и домогались у императора права представить свои соображения на окончательные труды Редакционных комиссий до поступления их в Главный комитет. Они не давали никакой позитивной программы[552]. Среди подписавших адрес были не только либералы, но и крепостники — Шувалов и Позен.

«Адрес 5-ти», поданный 16 октября, был резче по тону и оппозиционнее по существу. Его подписали два члена Харьковского комитета — Хрущов и Шретер, два от Ярославского — Васильев и Дубровин, а также Унковский. Ф. С. Офросимов писал из С.-Петербурга в Москву С. М. Офросимову: «Унковский с 5-ю депутатами составили и подали адрес, но из нас никто не согласился его подписать. Адрес Унковского страшно несвоевременен, и тем опасен, что нас всех распустят из Петербурга». Он сетовал, что депутаты никак не могут договориться об общем адресе: «кто в лес, кто по дрова». Письмо перлюстрировалось и было известно правительству[553]. Программа «адреса 5-ти» выражена в требовании: «1. Даровать крестьянам полную свободу с наделением их землею в собственность, посредством немедленного выкупа, по цене и на условиях, не разорительных для помещиков. 2. Образовать хозяйственно-распорядительное управление, обшее для всех сословий, основанное на выборном начале. 3. Учредить независимую судебную власть... 4. Дать возможность обществу путем печатной гласности доводить до сведения верховной власти недо-

статки и злоупотребления местного управления». На подлиннике адреса слова пункта 2 отчеркнуты на полях, рукой Александра II сделана помета: «Т. е. конституцию!!!»[554]. Это заключение царя утрирует требование пяти членов. Адрес верноподданнический. По общему признанию историков «адрес 5-ти» характеризует программу либерального дворянства. Однако в земельном вопросе эта программа допускала существенное исправление трудов Редакционных комиссий вовсе не либерального свойства. Она связывала обязательный выкуп со значительным уменьшением крестьянских наделов и увеличением выкупных платежей за них. На это обратил внимание еще П. Семенов, назвав в своих воспоминаниях «крайний либерализм» адреса «кажущимся»[555]. И сам Унковский сожалел впоследствии, что подписался под этим требованием[556].

Автор третьего адреса Шидловский запугивал самодержца тем, что проекты Комиссий «заставляют опасаться за возможность сохранения необходимого порядка». Крепостническая позиция Шид- ловского в аграрном вопросе сочетается в адресе с олигархическими притязаниями: «Удостой призвать, государь, к подножию престола твоего нарочито избранных уполномоченных от дворянства и кончи под личным твоим, государь, председательством дело, которое составит славу царствования твоего»[557].

Почти одновременно с этими адресами, но уже не в среде депутатов, однако в связи с их созывом, была составлена записка М. А. Безобразова «О собранных депутатах от Губернских комитетов»[558]. Автор призывал «обуздать Министерство внутренних дел и Редакционную Комиссию в их самовольных действиях», «собрать выборных дворянства от губерний и к ним присоединить депутатов от Комитетов». Александр II отверг записку, увидев в ней попытку учредить «олигархическое правление»[559]. Решением Главного комитета 26 октября 1859 г. Безобразов увольнялся от службы по Министерству внутренних дел и отдавался под надзор полиции[560].

Три адреса депутатов также рассматривались по распоряжению Александра II в Главном комитете. Министр внутренних дел подал накануне Александру II записку «с представлением трех всеподданнейших адресов членов Губернских комитетов». Сохранившийся черновик написан рукою Н. А. Милютина, Ланской не внес от себя ни одной поправки. Помимо общей записки в фонде Ланского имеются отдельные представления по адресам 5-ти и 18-ти[561]. Все обвинения Редакционных комиссий министр квалифи-

цировал как «недобросовестные» и «неосновательные». Однако основной акцент в записке перенесен на другое положение. «Домогательства разрешить крестьянский вопрос собранием сословных выборных» — вот на что переключает министр внимание Александра II. Позиции всех трех адресов умышленно сближаются: «Для правительства, по убеждению моему, не важны эти второстепенные оттенки, проистекающие от личных воззрений, — с явной натяжкой обобщает Ланской. — Общая государственная польза требует, чтобы этим беззаконным стремлениям положен был предел для спасения самих, большею частью неразумных ревнителей дворянского интереса. Окончательное решение дела, имеющего столь важное государственное значение, принадлежит одному верховному правительству, которое одно может беспристрастно взвесить и согласить интересы обоих сословий»[562]. Итак, монархия, решающая дела сословий во имя государственной необходимости и пользы, соблюдающая интересы дворянства лучше «неразумных» его представителей — вот политическое кредо бюрократии, проводившей реформу. Нельзя было найти более подходящую почву для сокрушения противников Редакционных комиссий одновременно всех направлений, чем обвинение их в политических притязаниях- Проекты Редакционных комиссий укрепляли позиции монархии, это понимал Александр II, и это обеспечивало успех их деятельности. Предложенная в «адресе 5-ти» программа реформ местного управления, суда вовсе не отвергается, она в целом признается, но инициатива подготовки преобразования сохраняется только за правительством. Министр сообщал, что ведется разработка проекта местного хозяйственно-распорядительного управления с участием всех сословий, что гласность в известной степени допускается и дальнейшее расширение цензурных правил подлежит рассмотрению. И это не было уловкой. В Министерстве внутренних дел на очереди стояла земская реформа и принципы всесословности, разделения властей, выборности признавались как исходные. Кошелев не случайно негодует на бюрократию, которая «сама во всем берет инициативу»[563]. Либеральная бюрократия отвергала либеральные предложения депутатов о реорганизации местного управления и суда не по существу их содержания, а потому, что она считала недопустимым посягательство на инициативу преобразований, принадлежащую центральной власти. Полный приоритет государственной власти в решении всех вопросов реформы проявился в отношении Редакционных комиссий к проектам Губернских комитетов и их депутатам. Роль государственной власти в проведении реформы закреплялась созданием института мировых посредников. Эти противоречия между либеральной бюрократией и либеральным дворянством не касались главного — общности классовых позиций.

Результат деятельности депутатов первого призыва оказался незначительным. Кошелев в своей брошюре писал: «Редакцион-

ная комиссия хвалится, что она депутатов утопила в чернилах и схоронила в кипе бумаг»[564]. 5 ноября Главный комитет принял постановление сделать подписавшим адреса выговор через губернаторов, с оставлением некоторых из них под особым надзором местного начальства. Депутаты получили каждый от своего губернатора «отношения», в которых сообщалось постановление Главного комитета, и разъехались по своим губерниям. Ознакомление членов Редакционных комиссий с письменными отзывами депутатов было отложено более чем на полгода. «Отзывы» депутатов были напечатаны в ограниченном количестве экземпляров, в отличие от «Материалов» Комиссий.

Разъехавшиеся по своим губерниям депутаты первого призыва пытались организовать давление местного дворянства на правительство. Для этого они использовали предстоявшие в конце 1859 — начале 1860 г. очередные дворянские выборы на съездах в ряде губерний (Рязанской, Владимирской, Калужской, Новгородской, Орловской, Тверской, Ярославской). Ланской, осведомленный о недовольстве дворянства на местах деятельностью Редакционных комиссий, получил согласие Александра II дать циркуляр, которым запрещалось всякое обсуждение крестьянского вопроса на дворянских собраниях. Несмотря на категоричность этого предписания дворянство ряда губерний обсуждало на своих собраниях крестьянский вопрос и представило «всеподданнейшие» адреса. Поступали и отдельные прошения дворян на имя Ланского и Долгорукова. Дворянство высказывало в них свой, отличный от Редакционных комиссий, взгляд на предстоящие преобразования. Этот сюжет из истории отмены крепостного права несомненно представляет интерес для характеристики дворянства и его взаимоотношений с правительством.

Редакционные комиссии отстояли свою программу. Однако к концу 1859 г. в «верхах» появились симптомы, свидетельствующие о намерении пересмотреть программу Комиссий в соответствии с консервативными требованиями дворянства. А. С. Меншиков 15 ноября записал в дневнике о своем визите к Орлову, который говорил «по секрету», будто Александр II в Главном комитете сказал, «что теперь пора вам заняться и положением дворян». 10 января 1860 г. Меншиков записал: «Фельдмаршал кн. Барятинский был у меня... Конфиденциально слышал от него, что государь понял необходимость при увольнении крестьян не давать им избыточного количества земли»[565]. Возможность реакционных исправлений программы Комиссий отметил Н. А. Серно-Соловьевич. В письме к Н. С. Кашкину в Калугу от 25 ноября 1859 г. он сообщал, что Ростовцев «убеждает в необходимости уступок»[566]. Есть свидетельство и члена Редакционных комиссий — письмо Галага- на от 29 января 1860 г. к Ф. В. Чижову. Посланное из Петербурга в Москву, оно перлюстрировалось III отделением и пред-

ставлялось для ознакомления Александру II. Галаган писал: «Не могу скрыть тяжелого чувства, под влиянием которого нахожусь я в Комиссии, где в последнее время произошла некоторая революция в пользу помещиков. Ее надо было ожидать по прежнему ходу всего труда Комиссии... Многие нападения (депутатов. — Л. 3.) были очень метки и трудно опровержимы. Комиссии нашей пришлось сделать уступки, и так как основной системы нарушать не хотели, то начали придумывать разные меры обеспечения повинностей. Вот тут-то сделалось резкое разделение в недрах Комиссии между помещиками и бюрократами, и наши друзья Самарин и Черкасский начали расходиться со своими. Проведя вполне всю свою систему, они начали применять ее к практическим требованиям и сделались самыми горячими защитниками помещичьих интересов... Бюрократы, из коих иные, как Соловьев, защищают выгоды крестьян во что бы то ни стало, восстали против варварства, и весьма часто можно было видеть на подписях, при баллотировке вопросов, как резко отделилась сторона помещиков от группы теоретиков... Третьего дня мы подписали гадкий приговор... Мы решили, что во время барщинного периода помещику необходимо дать право относительно работ подвергать виновного в неисполнении их наказанию без суда... Мы только женщин избавили от телесного наказания. Самарин говорил много и красноречиво, и ему собственно обязан вопрос таким решением. Он человек честный в полной мере этого слова: задней мысли у него нет...»[567].

После встречи с депутатами дворянства в труды Комиссий начали вноситься реакционные коррективы.

§ 2. РЕДАКЦИОННЫЕ КОМИССИИ И ДВОРЯНСКИЕ ДЕПУТАТЫ ВТОРОГО ПРИЗЫВА

Еще более определенно признаки поворота правительственной политики к реакции сказались в назначении после смерти Ростовцева, последовавшей 6 февраля 1860 г., председателем Комиссий гр. В. Н. Панина, министра юстиции, известного своими крайне реакционными взглядами. М. А. Милютина писала об этом: «Аристократы возлагали на Панина большие надежды... Ростовцев, говорили они, последнее время попал совершенно под влияние демагога кн. Черкасского и Милютинской партии... Графа Панина труднее будет оседлать; он не впадет в подобную ошибку и сумеет постоять за дворянскую честь»[568]. Хотя Александр II поставил перед Паниным условие не пересматривать основных положений трудов Редакционных комиссий, все же назначение его имело, очевидно, целью успокоить крепостников, а также держать под контролем либеральных лидеров Комиссий. О том, как приняло дворянство на местах назначение Панина сообщалось в письме

Д. Рычкова из Казани Ю. Ф. Самарину от 26 февраля 1860 г. в С.-Петербург, перлюстрированном в III отделении. «Скорблю с Вами вместе о кончине Ростовцева и не могу без особенного беспокойства видеть назначение Панина на его место; достаточно уже и того, что с этим назначением консерваторы подняли головы, да к тому же и ряды их страшно густеют»[569]. Член Редакционных комиссий Павлов в воспоминаниях дал следующую оценку деятельности Панина: «Не сочувствуя самому делу, он по аристократической гордости презирал всех входящих в состав их (Комиссий. — Л. 3.)» [570].

Различие в подходе к реформе Ростовцева и Панина можно проследить по последней записке Ростовцева (датированной 6 февраля 1860 г.) и докладу Панина от 26 февраля 1860 г. Оба документа составлялись для Александра II. О цели своей записки Ростовцев, тогда уже тяжело больной, говорил П. Семенову 16 декабря 1859 г.: «Наш проект Положений разбросан в нескольких томах, которые прочесть трудно, во втором периоде он еше развился и изменился. Я желаю представить Государю полное, ясное, но сжатое изложение всей сущности наших трудов». Записку составлял П. Семенов. Он просмотрел все доклады отделений, выбрал из них только все существенное, выделив в трудах Редакционных комиссий три главные задачи: отношение освобожденных крестьян к земле, находящейся в их пользовании, правила выкупа всей или части этой земли крестьянахми в собственность; правила внутреннего управления крестьянских волостей и обществ[571]. Записка была опубликована в VIII книжке «Голосов из России» под заголовком «Доклад или так называемое: политическое завещание Ростовцева»[572]. В предисловии Огарев писал: «Ростовцев умер, отстояв за народом право на землю и поставив вопрос так, что его вспять уже не поворотишь. Пусть же имя, записанное в истории русской свободы по черному и по белому, — добром помя- нется в великодушной памяти народной»[573]. Отдавая должное трудам Редакционных комиссий, лондонские издатели стремились показать и ограниченность их программы. В той же книжке «Голосов из России», перед докладом Ростовцева и в противопоставление ему, публиковался «Проект действительного освобождения крестьян», датированный 15 июня 1860 г. Автор его — Н.А. Сер- но-Соловьевич. В становлении его взглядов большое значение имела встреча и сближение с Герценом и Огаревым, а также «практическое знакомство с Европой»[574]. Серно-Соловьевич считал «великой заслугой» Редакционных комиссий «начало сохранения за

крестьянами существующих крестьянских наделов», признавая, что общий принцип освобождения крестьян с землей принят правительством «вопреки примеру Остзейских губерний»[575]. Однако он отвергал временнообязанный период и требовал осуществления обязательного выкупа всего надела как государственной меры, за счет всех сословий. Серно-Соловьевич выдвигал целую программу преобразования существующего государственного строя, объединенную понятием «правильное государственное устройство» или «конституция» (собственно монархической власти он не касался, питая иллюзорные надежды, что она постепенно будет уступать народу свои права). Программа, которую выдвигал Серно-Соловьевич, в его представлении, открывала для России путь развития, неведомый Европе. В основании этого нового общественного порядка — освобождение крестьян с землей и общинное владение с мирским управлением. В общинном владении он видел «единственный доселе известный оплот против порабощающего влияния капитала, развития пролетариату и батрачества, неизменных спутников частной собственности»[576]. В цитированном выше письме к Кашкину Серно-Соловьевич выражал беспокойство, что подготовка реформы принимает характер заимствования опыта европейских стран, а «это будет одним из величайших наших несчастий»[577]. В своем «Проекте» Серно-Соловьевич проводил параллель в историческом развитии России и Соединенных Штатов Америки. «Они и Россия, — писал он, — представляют новые начала общественного быта, радикально противоположные римско- феодальным началам европейских государств; им и России принадлежит будущее»[578]. Обстоятельства внутренней жизни Соединенных Штатов, «антагонизм свободных и невольнических штатов», по мнению Серно-Соловьевича, должны были содействовать сближению их с Россией и благоприятствовать займу для освобождения крестьян и проведения обязательного выкупа наделов.. Такова была радикальная критика программы Редакционных комиссий демократом Серно-Соловьевичем, который еще немногим более полугода назад сам участвовал в составлении докладов Комиссии.

В докладе от 26 февраля 1860 г. Панин излагал свое понимание трудов Редакционных комиссий таким образом, что исказил их смысл. Он опустил вовсе вопрос о бессрочном пользовании полевой землей, который выделен в записке Ростовцева, как основной, говоря только о бесспорном праве крестьян на усадьбу. Вместо точной формулировки Ростовцева о выкупе как основном исходе срочнообязанного положения, у Панина дано совсем иное определение: «Крестьянам следует облегчить и, буде можно, открыть средства к покупке пахотных земель и других хозяйственных угодий по мере возможности и действительной в том необхо-

димости». А это означало необязательность выкупа как конечной дели реформы. Что касается величины надела, то для переходного времени Панин признал существующий надел или какую-нибудь точную часть его, а при выкупе определение нормы надела считал излишним. Панин отвергал еще одно очень важное положение программы Комиссий — неизменность повинностей. Александр II на полях отметил, что переоценку повинностей признает необходимой[579]. В этом докладе Панина основные положения программы Комиссий оказались смещенными. И это не было недоразумением, но осознанной позицией нового председателя.

Депутаты второго призыва представляли дворянские Комитеты 25-ти губерний. Из 45-ти депутатов представителями комитетских меньшинств было только 8 — от губерний Вологодской, Витебской, Калужской, Курской, Орловской, Самарской и Тульской. Среди депутатов второго призыва было много предводителей дворянства. Заседания общего присутствия посетили 26 человек.

Из Москвы депутатам было послано «Письмо депутата первого призыва к депутатам второго приглашения» от 20 января 1860 г. Авторство его приписывается А. И. Кошелеву. Он призывал депутатов быть единодушными и сосредоточить критику на главных, наиболее существенных положениях проектов Редакционных комиссий. «Самое противозаконное и для всех крайне невыгодное положение... есть отдача помещичьих земель крестьянам в бессрочное пользование за неизменные повинности», — писал автор и единственным возможным выходом считал немедленный обязательный выкуп. Эта мысль не раз высказывалась в отзывах дворянства. Автор записки предупреждал о бесполезности попыток отвергнуть такой принцип Редакционных комиссий, как сохранение существующего надела. Он уже провозглашен, обещан и отступать от него уже небезопасно. Однако высшие нормы наделов, установленные комиссиями, автор считал «ни с чем несообразными», подлежащими сокращению, и вообще предлагал выверить их на местах. Кошелев призывал депутатов «восстать соединенными силами... против регламентаризма Редакционных комиссий» и отстаивать «народные обычаи». Он считал, что Комиссия «подкапывает разными мерами общинное землевладение, покровительствует выкупу усадьбы отдельными семействами, крайне облегчая выход крестьян из общества». Против этих слов — две пометы Александра И: «Это есть главный закон всех наших славянофилов» и «По-моему, и хорошо делают». Особенно выделялся вопрос о компенсации дворянства за потерю вотчинной власти, о правах и роли дворянства в местном управлении. Кошелев видел выход для дворянства, для народа и для государства в решении самого дворянства «присоединиться к народу, слиться с ним и стать во главе его»[580]. Эта славянофильская формула конкретизи-

руется в требованиях всесословного выборного местного самоуправления, ответственности должностных лиц перед этим самоуправлением, гласного суда, при главной роли дворянства в них.

Наставления автора письма не были восприняты депутатами второго призыва. Они сплотились, большинство составило общие отзывы на труды Редакционных комиссий, но за исключением требования об уменьшении высших норм наделов, по всем принципиальным вопросам они заняли позицию, противоположную рекомендациям Кошелева.

21 февраля 1860 г. председатель Редакционной комиссии представил Александру II депутатов. 24 февраля Панин принимал их в Министерстве юстиции. Напутствуя депутатов, он наставлял их трудиться совместно с Редакционными комиссиями «как бы се- мейно», не разглашать того, что они услышат в заседаниях, «в особенности не следует ничего сообщать за границу». Он предостерегал их от контактов со столичным дворянством: «Известно мне,, что многие из вас бывают у графа Шувалова, у которого пред выборами собираются петербургские дворяне и множество посторонних лиц... Всякое ваше вмешательство в предположения петербургского дворянства было бы совершенно бесполезно»[581]. В марте предстояли очередные дворянские выборы в Петербурге, и Панин опасался участия депутатов в возможных оппозиционных действиях столичного дворянства. После этой речи Панина П. П. Шувалов уже не посещал заседания Редакционных комиссий, а депутаты не решились принять участие в делах петербургского дворянства.

Однако сам Панин оказывал определенное влияние на депутатов, подогревая в них надежды на возможность пересмотра программы Комиссий. Н. Н. Павлов в воспоминаниях сообщает: «Накануне заседаний Комиссий Панин у себя дома запирался с депутатами, совещался и условливался, как возражать против проектов Комиссий»[582]. Д. Хрущов писал из Петербурга 29 марта 1860 г. П. И. Иванову в Москву: «В крестьянском деле опять стоит вопрос пуще, чем когда-нибудь: с землей или без земли. Конечно, вопрос этот не в Редакционной комиссии: там все тверды первым началом; но вся оппозиция среди дворянства; депутаты и, кажется, сам гр. Панин, хотели бы еще попытаться, нельзя ли покончить реформу без земли»[583]. Эта выписка из перлюстрированного письма была передана Панину по распоряжению Александра II. Можно полагать, что чтение подобных писем оказывало определенное влияние на Александра II. Они убеждали, что пересмотр проектов Редакционных комиссий грозит безземельным освобождением крестьян, а этого царь не мог допустить из страха перед возможностью крестьянского восстания. Кошелев писал из Москвы 30 марта 1860 г. И. С. Аксакову в Мюнхен: «Крестьянский вопрос всем жестоко надоел, и желают его как-нибудь кончить...

Редакционная комиссия думает, что ее дело теперь вне опасности, а депутаты считают Редакционную комиссию окончательно схороненною, а свои предположения поддерживаемыми как Паниным, так и остальными членами Главного комитета»[584]. Это перлюстрированное письмо также просматривалось Александром И- Даже Унковский предполагал, что Редакционные комиссии подвергаются реакционному натиску дворянства. Он писал из Вятки 12 мая 1860 г. Н. Ф. Щербатскому в Петербург: «Мне кажется, судя по речи Панина, по его открытому сочувствию к депутатам-планта- торам второго призвания и по настоящему состоянию цензуры, что дело плохо и чуть ли не клонится к безземельному освобождению» [585].

Депутаты второго призыва составили коллективные отзывы на доклады Редакционных комиссий. Эти отзывы подписаны абсолютным большинством депутатов[586]. Хотя отзывы и не объединены в одну записку, но по основным идеям и положениям они составляют единый документ. Фактически это контрпроект на труды Редакционных комиссий. В нем дано иное решение аграрного вопроса. Определяющий тезис отзывов депутатов — сохранение дворянского землевладения в полном объеме и после отмены крепостного права. Депутаты второго призыва требовали безземельного освобождения крестьян: «Мы полагаем, что свободный выбор места жительства и занятий, вольный наем земли и свобода договоров о работе составляют такое обеспечение, какого не дает крестьянам земля помещика»; «свобода договора» объявлялась правом и потребностью обеих сторон[587]. Обязательные отношения и «недобровольный надел» депутаты допускали на короткий период, до перехода к свободным договорам. Но, несмотря на временность этой меры, конкретные нормы наделов и повинностей, принятые Редакционными комиссиями, вызвали их энергичные нападки: «Мы находим необходимым восставать против преувеличенных размеров наделов и против уменьшенного размера повинностей». Размеры наделов в проектах Комиссий они считали превышающими потребности крестьян и вместо сохранения «существующих наделов» предлагали уменьшенные «нормальные наделы». «Мы вовсе не считаем серьезным довод Хозяйственного отделения касательно невозможности для правительства отвечать за сохранение общественного спокойствия при уменьшении надела крестьян», — писали они. Также отвергались и соображения экономического характера[588].

С решением земельного вопроса в отзывах тесно связано отношение к административному устройству крестьян и к общине. «С потерею права распоряжения двумя третями или половиною своей земли помещик не только лишается части дохода... он теряет еще местное влияние и значение, которое везде дается с собственностью», — заключали депутаты[589]. Критика направлена против создания крестьянского самоуправления, изолированного от «консервативного элемента личной собственности». Депутаты запугивали власть: «Мы с трудом можем вообразить нынешнее крепостное народонаселение России, распределенное на десять тысяч каких-то республик, с избранным от сохи начальством, которое вступает в отправление должностей по воле народа, не нуждаясь ни в чьем утверждении... Устранение консервативного элемента частной собственности и соединенного с нею умственного развития вводит в русскую жизнь такой крайний демократический принцип; который несовместим с сильною властью»[590]. Создание сельских обществ депутаты допускали на короткий период временнообязанных отношений только во внутренних губерниях, где была община. Но и в этом случае они требовали для крестьян права свободного выхода из сельского общества. Они объясняли свое требование заботой «сохранить в земледельческом сословии этот полезный класс мелких капиталистов и собственников», которому Редакционные комиссии не дали «особого места и значения» в административном устройстве крестьян. Но была и более важная причина — забота о быстрейшей мобилизации земельной собственности в дворянском сословии. Земли уволенных из общества крестьян подлежали возврату помещикам. Поземельная община в представлении депутатов с завершением временнообязанного периода должна была естественно отмереть[591].

Аграрный строй, который вырисовывается из контрпредложений дворянских депутатов на труды Редакционных комиссий, в значительной степени сохраняет основы старого порядка. Дворянство удерживает в своих руках не только все землевладение, но также и вотчинную власть, только в новых формах. Отвергая «попечительство» крестьянского мира над личностью крестьянина, депутаты сохраняли попечительство вчерашнего крепостника над «свободным» и безземельным крестьянином. Сословная организация крестьянского общественного управления в трудах Редакционных комиссий противостояла стремлению большинства помещиков сохранить вотчинную власть. В пореформенное время и в период контрреформ усилия власти укрепить, а иногда и возродить сословность носили уже иной, реакционный характер и направлялись против буржуазного принципа всесословности.

12 апреля 1860 г. депутаты второго призыва послали Панину письмо с представлением заключительного мнения на доклады

Редакционных комиссий, подписанное 37 депутатами". В этом письме даны общие замечания о всей «системе» Комиссий. Авторы письма считали себя «представителями дворянского сословия» и выдвигали свою «систему», суть которой — полное сохранение дворянской земельной собственности и фактически безземельное освобождение крестьян. Они видели свою задачу в том, «чтобы составляемый проект был исправлен и очищен от коммунистических начал и семени раздоров». Эти «коммунистические начала» они усмотрели в обязательности наделения крестьян землей и вы- нудительности осуществления выкупа. Предложения депутатов второго призыва были не только реакционными, но и практически неисполнимыми в условиях напряженного ожидания всем крестьянством реформы.

За несколько дней до подачи этого письма в Редакционных комиссиях произошел конфликт. На заседании общего присутствия 8 апреля 1860 г. вопрос о «бессрочном пользовании» стал предметом острых разногласий между большинством Комиссий и председателем Паниным. Отвергая неприкосновенность пользования крестьян надельной землей, Панин кроме того требовал пересмотреть положение о неизменности повинности. Таким образом утрачивался весь смысл срочнообязанного периода как обеспечивавшего постепенный переход всех крестьян на выкуп и превращение их в собственников. Восстанавливалось то значение срочнообязанного периода, которое придавалось ему в рескрипте и в апрельской правительственной программе 1858 г., о чем хлопотали в свое время Шувалов и Паскевич, потом Позен i0°.

Лидеры Редакционных комиссий не стали сглаживать разногласий, а, напротив, до конца обнажили противоположность позиций нового председателя и большинства членов Комиссий[592]. Н. А. Милютин выступал в этом заседании многократно, с большими и маленькими речами, с репликами. Он заявил, что статья о бессрочном пользовании в проектах Редакционных комиссий самая важная, и что «уступка в таком коренном вопросе невозможна» [593]. Самарин и Черкасский поддержали Милютина. Они также не допускали возможности пересмотра статей о бессрочности пользования и неизменности повинности. Самарин говорил, что неопределенность в решении главного для крестьян земельного вопроса «уничтожит в них охоту к деятельности... Русскому мужику необходимо, чтобы выражения были просты и ясны, и если не сказать, что земля отдается им в бессрочное пользование, то пострадает экономический быт». Самарин указал на пример Пруссии, где земля также предоставлялась в бессрочное пользование крестьянам. На пример Пруссии ссылался и Бунге в своей речи в защиту бессрочного пользования. Обнажая суть конфликта, Чер-

касский говорил: «Слова бессрочное пользование не имеют значения особой важности, а если хотят безземельного освобождения, тогда это другое дело» [594].

Спорящие стороны не могли найти компромиссного решения. Из присутствовавших на заседании 27-ми членов Редакционных комиссий 5 поддерживали Панина — Гечевич, Грабянка, Булыгин, Калачов и Н. Семенов [595].

14 апреля 1860 г. 19 членов Редакционных комиссий подали Панину «Особую записку» о бессрочном пользовании крестьян землей. Она не вошла в печатный сборник «Отдельных мнений» членов Редакционных комиссий, т. е. не подлежала огласке. Полный текст ее приводит Н. Семенов [596]. Записка эта является одним из программных документов большинства Редакционных комиссий. В ней формулировалась основная идея — сохранить положение о бессрочном пользовании в программе Комиссий. Это необходимо, «по глубокому убеждению» подписавшихся, «для правильной и мирной развязки крестьянского вопроса». Интересно само понимание термина «бессрочность»: «мысль правительства о неприкосновенности крестьянского надела всего ближе выражается словом «бессрочность», ибо оно ясно показывает, что пользование крестьян землею не может ни прекратиться по истечении какого-либо заранее определенного срока, ни продолжаться на вечное время». В записке подтверждалась мысль, что в трудах Редакционных комиссий имеется ввиду не столько переходное время, сколько окончательная цель реформы. Члены большинства Комиссий пытались подкрепить свои позиции ссылкой на общественное мнение: «В настоящее время общественное мнение требует, главным образом, лишь скорейшего разрешения вопроса и ожидает уже законодательного объявления о бессрочном пользовании, соединенном с выкупом. Высочайшие рескрипты, журналы Главного комитета и издания Материалов Редакционных комиссий подготовили к тому все умы». Вот как обнажается цель гласности трудов Комиссий — они готовили общественное мнение. Упоминание о журналах Главного комитета и рескриптах выглядит натяжкой: журналы не издавались, а рескрипты содержали иную программу[597].

Члены большинства Редакционных комиссий допустили только одно отступление. Положение о бессрочном пользовании отчленяется от неизменности повинности. Высказывается предположение, что вопрос о неизменности повинности можно еще раз обсудить.

Из записки Панина мы узнаем, что эта уступка вызвана требованием Александра II пересмотреть со временем повинности.

19 апреля Панин подал «всеподданнейшую» записку о несогласии его с 19-ю членами Редакционных комиссий. На записке есть помета Александра II: «Вопрос этот предоставляю себе решить, когда он будет обсужден в Главном комитете». Панин предлагал снять слова «бессрочное» или «постоянное» пользование из трудов Комиссий и сохранить просто «пользование», как в рескрипте, и не предрешать вопрос об условиях пользования наделом после окончания срочнообязанного периода, т. е. по истечении 12 лет. Он. заключал записку словами: «Вопрос о срочности и бессрочности: должен остаться неразрешенным до рассмотрения в Главном комитете». Напротив этих слов помета Александра II — «Да»[598]. Термин «бессрочное пользование», хотя и сохранялся в отпечатанных докладах отделений, однако впоследствии при кодификации, проектов Редакционных комиссий был заменен выражением «постоянное пользование». Это не было принципиальным изменением. Основания, принятые Редакционными комиссиями, были все- таки сохранены и в Главном комитете, и в Государственном совете. Определение «постоянное пользование» крестьян наделами будет включено в ст. 3 «Общего положения» закона 19 февраля 1861 г.108

По другому вопросу, о неизменности повинности, Панин писал в своей записке, что «несправедливо было бы оставлять повинности без переоценки, но мысль эта как не рассмотренная еще в Главном комитете, не может быть признаваема окончательно утвержденною». Напротив этих слов помета Александра II: «Но я от нее не отойду» [599]. Эта императивно выраженная воля самодержца объясняет причину уступки большинства Комиссий в вопросе о неизменности повинностей — признание переоброчки через 20 лет. Допуская это отступление от своей программы, либеральные члены Комиссий понимали трудность осуществления переоброчки. Милютин считал этот вопрос чрезвычайно сложным и был убежден, что ни один министр внутренних дел за него не возьмется. Действительно, когда через 20 лет после реформы наступил срок переоброчки по ст. 185 «Великороссийского положения», то Министерство внутренних дел не решилось ее провести, а 28 декабря 1881 г. Комитет министров принял постановление об обязательном выкупе с января 1883 г.

Заседания общего присутствия Редакционных комиссий с вызовом депутатов проходили с 27 апреля по 8 мая (всего 6). Совещания шли вяло, утратилась острота, характерная для совещаний с депутатами первого призыва. И все же запись Н. Семенова дает дополнительные штрихи для понимания требований депутатов, выраженных в отзывах. На первом же заседании депутат

Киевского комитета Ф. И. Шостаковский поставил вопрос о пересмотре проектов Редакционных комиссий в целом. Ответ Панина исключал дальнейшее обсуждение подобного вопроса. Реакция Шостаковского характерна для поведения депутатов — представителей дворянства. «Мы и не намерены говорить против высочайших рескриптов, а находим только, что здесь в Комиссиях сделано иначе. У нас рассуждения выходят без основных начал. Хозяйственное отделение сделало свои предложения. Мы теперь и не знаем как, не имея нити, вывести наши заключения»[600]. Эта беспомощность, неспособность к самостоятельным энергичным действиям, выходящим за рамки, предначертанные «высочайшей» вла* стью, определяют поведение депутатов.

Представление об атмосфере заседаний, об отношениях депутатов и членов Комиссий передает выступление одного из самых ярых крепостников, члена Пензенского комитета И. Н. Горскина. В связи с возражением Самарина против крайнего занижения норм наделов Пензенским комитетом Горскин заявил: «Если вы говорите о крестьянах, как о равных с помещиками собственниках, тогда я с вами согласен; но мы признаем, что вся земля наша, мы уже сказали государю, что готовы на пожертвования... Чего же вы от нас хотите?» Назначенные Комиссиями нормы наделов, по словам Горскина, «ненужная и обременительная для него (т. е. крестьянина. — JI. 3.) роскошь». Реплика Булгакова прервала речь оратора: «Однако за себя, Иван Николаевич, и за своих деток вы бы и от роскоши не отказались». Суть протеста Горскина выражена в словах: «Вы тут делаете двух собственников». Горячась, с возмущением он продолжал свою речь: «Вот они ваши книжки (взял одну в руки и показал)... их читала Россия, они везде разошлись, и если дворянское негодование не обратилось в один вопиющий стон, в один общий и раздирающий вопль, так это только потому, что думают еще, что этого не будет. Правительство не может сделать так. Ему нет причины нас губить. Оно благонамеренно»[601].

Такова позиция одного из наиболее убежденных и решительных представителей реакционного дворянства, на которого реакция .возлагала большие надежды.

Второй созыв дворянских депутатов интересен и примечателен еще и тем, что здесь были представители Виленской и Киевской Общих комиссий. В выступлениях депутатов Юго-Западного и Северо-Западного краев наиболее рельефно выразилось отношение дворянства к Бибиковским инвентарям и к опыту безземельного освобождения крестьян в Прибалтике.

Депутаты Виленской Общей комиссии, Витебского и Минского губернских комитетов отвергли основные программные положения трудов Комиссий. Они требовали установления между крестьянами и помещиками отношений, основанных исключительно на

арендных договорах, аналогичных «остзейским порядкам»[602]. Хозяйственное отделение Комиссий представило специальный доклад по отзывам этих депутатов от 20 июля 1860 г. Подписавшие его 19 членов Комиссий отказались признать особые правила для Литовских губерний и целесообразность применения здесь опыта «Остзейского законодательства». Они писали: «Вообще последствия безземельного освобождения крестьян в Остзейских губерниях должны служить полезным уроком при начертании правил об устройстве быта помещичьих крестьян в других губерниях России и гораздо благоразумнее будет при самом освобождении крестьян предотвратить то, что случилось в Остзейском крае, установив между помещиками и крестьянами правильные и прочные отношения, нежели подражать полумерам, к которым пришлось прибегнуть в Лифляндии, по необходимости, дабы исправить, хотя отчасти, сделанную при безземельном освобождении крестьян ошибку». В последнем случае члены хозяйственного отделения имели в виду Лифляндский закон 1848 г., который несколько расширял возможности для крестьян пользования наделами и их выкупа. Интересно и объяснение причин принятия этого законодательства: «Мысль об отделении арендной земли возникла в Лифляндии в то время, когда вредные последствия безземельного освобождения крестьян (1819 г.) вынудили в 1846 г. дворянство и правительство изыскать средства к устранению причины обеднения крестьян и бывших между ними волнений»[603]. В целом «остзейский опыт» в предстоящей реформе признавался неприемлемым.

Депутаты Киевской Общей комиссии в двух записках отвергали связь подготовки отмены крепостного права с принятыми в 1847—1848 гг. для Юго-Западного края инвентарями, т. е. с принципами закрепления надельной земли за миром и твердой регламентации наделов и повинностей [604]. В докладе хозяйственного отделения за подписью 16 членов от 26 июля 1860 г. утверждалась, напротив, органическая связь реформы с инвентарями, признавалось даже, что эта преемственность нашла отражение в сходстве, однотипности уставных грамот и инвентарей[605]. Опыт юго-западных инвентарей Редакционные комиссии использовали, чтобы сохранить существующие наделы крестьян за миром после отмены крепостного права.

Деятельность депутатов второго призыва показывает, что в среде дворянства усилились реакционные настроения. Программа безземельного освобождения крестьян и сохранения вотчинной власти помещиков объединила абсолютное большинство депутатов. Заявленные депутатами реакционные требования оказали влияние на труды Редакционных комиссий. Это проявилось в

третьем периоде их деятельности, при кодификации проектов с учетом отзывов депутатов первого и второго приглашения. Изменения касались преимущественно уменьшения размеров надела^ увеличения повинностей и установления переоброчки через 20 лет. Понижение последовало в черноземной полосе: на 1/4 дес. на душу в 7 уездах и в части 8 уездов, на 1/2 дес. в 25 уездах и еще в двух уездах на 3/4 дес. и на целую десятину, так что понижение коснулось 42 уездов, и образовалось 10 местностей вместо 6. В нечерноземных губерниях понижения произведены еще в большем числе уездов и на большую величину: на 1/4 дес. в 3 уездах и части 6 уездов, на 1/2 дес. в 21 уезде и части 7 уездов, на 3/4 в 11 уездах и части 2 уездов, на 1 дес. в 3 уездах и части 5 уездов^ на 1 1/2 дес. в 3 уездах и части одного уезда, и еще более значительные понижения в 11 уездах; всего понижение имело место в 73 уездах нечерноземной полосы, и вместо прежних 7 было принято 13 местностей. Понижение коснулось также и Новороссийского края, и Малороссии, и Белоруссии. Повышение размера высшей нормы надела было явлением исключительным[606]. Таким образом, Редакционные комиссии не смогли отстоять принятый в начале работ принцип сохранения существующих наделов, допускавший отрезку в виде исключения. Уже в кодифицированных проектах Комиссий обнаруживается широкое распространение отрезки, а во время прохождения проектов в Главном комитете в Государственном совете отрезка будет еще более увеличена.