ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ СЛАВЯН И НАЧАЛО СЛАВЯНСКОЙ ИСТОРИИ

Первым русским историком, повествовавшим о происхождении и расселении славян, был Нестор — летописец конца XI—XII в., монах Киево-Печерской лавры. В его сознании — сознании носителя библейской традиции всемирной истории — автохтонный миф о «своем» народе как центре мироздания был преодолен: именно библейская картина мира, представление о трех сыновьях Ноя, Симе, Хаме и Иафете, как о единых предках всех народов («языков») позволяла Нестору вклю-чить славян в число тех 72 языков, которые разделились после вавилонского столпотворения.

Естественно, что взгляд на древних славян со стороны, «извне», с позиций ученого наблюдателя, был существенно иным: раннесредневековые историки и писатели, свидетельствующие о первом появлении славян в VI в. н. э. — а именно тогда славяне появляются на Дунае, на границах Византии, — описывают их передвижения не как направленные от центра к периферии, а, наоборот, как направленные от края ойкумены к границам цивилизации.

ВЕНЕТЫ, СКЛАВЕНЫ, АНТЫ. «СВОИ» И «ЧУЖИЕ»

Наиболее ясно представления о происхождении славян изложил готский историк VI в. Иордан. Земли, где живут славяне и другие народы, он в соответствии с античной традицией именует Скифией.

Казалось бы, Иордан дает готовую схему славянского этногенеза: склавенами, или склавинами, средневековые авторы — и греческие и латинские — называли славян, анты в источниках VI — начала VII в. также считались объединением славянских племен, и оба этих племенных союза составляют объединение венетов, известное где-то на Висле с античных времен — времен Плиния и Тацита, т. е. с начала н. э. Плиний и Тацит помещают венетов (или венедов) среди прочих народов края ойкумены, между которыми им были хорошо знакомы сарматы — наследники скифов в степях Европы — и германцы. Тацит свидетельствует о том, что по образу жизни венеты «скорее должны быть отнесены к германцам, поскольку и дома строят, и носят большие щиты, и имеют преимущество в тренированности и быстроте пехоты — это все отличает их от сарматов, живущих в повозке и на коне» [Свод, т. 1, 39]. Из этого можно заключить, что венеты представляли собой особую этническую общность — предков славян: к такому очевидному, на первый взгляд, заключению и пришла отечественная историография уже в эпоху становления исторической науки, начиная с М. В. Ломоносова, который писал о «дальной древности славенского народа», хотя и замечал, что само «имя славенское поздно достигло внешних писателей, и едва прежде Юстиниана великого», правившего в VI в. [Ломоносов 2003, 34]. Но тот же Ломоносов заметил, что этноним венеты в античной традиции относился не только к жителям бассейна Вислы: ранее он прилагался к жителям совершенно иного — Италийского — региона.

Действительно, имя венеты, венеды, энеты и т.

Дело здесь не просто в «механическом» перенесении знакомых названий на незнакомые народы — таков был научный метод древних и средневековых авторов: благодаря этому методу новые явления включались в традиционную картину мира, систематизировались и усваивались древней и средневековой цивилизацией.

Этой добросовестной, но архаичной традиции следуют и многие современные авторы, готовые усматривать не только славян в венетах, но исходя из этого отыскивать более древние связи, в частности, между предками славян — праславянами — и италийцами и т. д. вплоть до индоевропейской эпохи. Стало быть, в исследовании славянского этногенеза не обойтись без поисков методических ограничений в использовании источников, прежде всего источников исторических, ибо лингвистические и археологические материалы дают меньше возможностей для таких ограничений. Данные языка не поддаются абсолютной датировке, особенно когда речь идет о реконструкции праязыка; тем более мы не можем сказать определенно, когда возник тот или иной этноним. Данные археологии, дающие возможность для абсолютных датировок, как правило, «немы» — трудно сказать, на каком языке говорили носители той или иной археологической культуры, если у нас нет синхронных данных исторических источников (ср. из новейших гипотез об этногенезе славян: [Трубачев 2002], с опорой на данные лингвистики, [Седов 2002], с опорой на данные археологии). Венеты Тацита или даже скифы (в более архаичных концепциях славянского этногенеза, свойственных уже позднесредневековым европейским и древнерусским книжникам — ср. Степенную книгу XVI в., «украинскую» Густынс- кую летопись XVII в., «Повесть о Словене и Русе» — потомках Скифа и т. д., ср. [Мыльников 1996]) могут оказаться только «стартом» для реконструкции праславянской общности на Висле, Дунае или на Днепре.

Современные историки и этнологи считают, что говорить о сложении той или иной этнической общности можно тогда, когда у этой общности появляется самоназвание.

Появление самоназвания как показатель сложившегося самосознания этноса всегда предполагает и осознание иноэтничного и ино- культурного — «чужого» — окружения; самоназвание не только выделяет собственный «свой» народ, но и противопоставляет его другим народам. Характерен в этом отношении сам этноним словене, означающий людей, владеющих словом, членораздельной речью [Иванов, Топо-ров 2000] . Речь «чужих» народов считалась непонятной, нечленораздельной и у греков, эллинов, противопоставлявших себя «варварам», чей говор был для них невнятным бормотанием. У славян обозначением чужих народов (прежде всего жителей Европы) служил этноним немцы — их чужая речь была равнозначна немоте. Можно предположить, опираясь на противопоставление словене — немцы, что самоназвание славян сформировалось до их появления на Дунае в период тесных контактов с готами и другими германцами, продвигавшимися из По- висленья к Северному Причерноморью и на Балканы, на Днепр и тот же Дунай в III в.

Другой этникон, которым именовали славяне «чужих», — чудь, что и означало собственно ‘чужой’. Так могли называть мифических великанов, допотопных обитателей земли, с которыми часто ассоциировались враждебные племена (у славян — авары, о чем см. ниже), в Начальной же русской летописи этим общим названием именовались неславянские народы, платившие дань Русскому государству, прежде всего — финно-угорские народы. Это наименование прочно удержалось в русской фольклорной традиции: в былине «Как Добрыня чудь покорил», вошедшей в «Сборник Кирши Данилова», самое раннее собрание фольклорных текстов (XVIII в.), говорится о том, как богатырь «вырубил чудь белоглазую, прекротил сорочину долгополую, а и тех черкас петигорскиех, и тех калмыков с татарами» — вплоть до чукчей и алюторцев, жителей Чукотки. Эта фольклорная традиция обнаруживает тот же механизм, что и раннеисторическая книжная (в нашем изложении — латинская, свидетельствующая о венетах), — условное племенное название, этникон, переносится на новые народы по мере расселения или государственного освоения новых территорий. Интересно, что в преданиях Русского Севера покоренная чудь ушла под землю — исчезновение автохтонного народа воспроизводит таким образом инвертированный этно- генетический миф (см. об имени чудь и т. п. — [Агеева 1990, 86 и сл.]). Но продуктивность самого этникона не означает еще его прасла- вянской древности, «исходного» противопоставления словен чуди.

Конечно, «иным» народом были для древних славян греки, носители той цивилизации, к богатствам которой так стремились сами славяне и иные «варвары» в эпоху Великого переселения народов. Это противопоставление как бы диктовалось самими греками — архаичное противопоставление эллинов и ромеев варварам давало себя знать на протяже-нии всей средневековой эпохи, а «национальное» самосознание южного славянства и в XIV—XV вв. обостренно воспринимало «национальное высокомерие» греков (ср. [Милюков 1993, 42—43]). Но у древних славян (праславян), видимо, не было общего наименования для греков, тем более что сами жители Византийской империи именовали себя «ромеями» — римлянами. Может быть, этому этникону — обозначению жителей Ромейской империи — и соответствовал в праславянский период этноним волохи/влахи, как обозначались в общеславянской средневековой традиции все романские народы, от итальянцев до румын (валахов) (ср. [Королюк 1985, 161 и сл.]), но в исторический период (с IX в.) славяне называли волохами наследников Западной Римской империи — франков (см. ниже).

Существенно при этом, что во всех славянских языках и в фольклоре сохранилось название естественного рубежа и государственной границы Римской империи и Византии — имя реки Дунай. Показательно, что само это слово было заимствовано славянами у готов, и заимствование это не было случайным, ибо и для готов Дунай являл собой не только границу цивилизации, но, возможно, обозначал и вожделенную полумифическую страну изобилия, Ойум, описанный уже упомянутым готским историком Иорданом. В эту страну, как рассказывали готы, вел мост, переброшенный через реку, лишь половина готов смогла пройти по этому мосту, когда он обрушился, и Ойум стал недоступен для людей. Предания о чудесной реке, отделяющей волшебную страну от прочего мира, характерны для Средних веков; само название Ойум сближается с наименованием райской земли в славянской традиции — Вырей [Топоров 1984].

Представление о Дунае как границе par excellence не только между «Славией» и Византией, но и между своим и чужим миром было существеннейшей константой общеславянской культуры [Нидерле 1956, 46 и сл.]. Эта граница была зафиксирована первыми известиями о славянах: «гунны, склавины и анты... обретаются за рекой Истром, недалеко от тамошнего берега», — писал Прокопий Кесарийский [История, V, 27, 2]. Прокопию вторит автор стихотворной «Франкской космографии» VII в.: «Данубий... дает пастбища склавам, протекает среди хунов и объединяет винидов» [Свод. Т. II, 399].

Здесь также употребляются архаичные этниконы: гунны в это время сошли с исторической сцены, но их именем еще долго называли европейские авторы прочих кочевников, появлявшихся на Дунае, в том числе и аваров. Виниды франкского автора — явная трансформация древнего этникона венеты; интересно, что у Прокопия упомянуты не венеты, а анты — название, относимое к юго-восточной группировке славян, но имеющее неславянское (иранское или тюркское) происхождение, как и этникон венеты. Очевидно, в винидах и антах франкского и византийского источников следует видеть обозначение каких-то маргинальных, пограничных групп славян: предполагаемая этимология имени анты связывает этот этникон с древнеиндийскими и другими словами, обозначающими ‘край, конец’ [Трубачев 1999, 54—55]. Как уже говорилось, немцы называли вендами славян, прежде всего — лужицких сербов и балтийских славян в Средние века: судя по всему, степняки называли соседящих с ними славян антами, германцы — венедами, а византийцы использовали самоназвание скла- вины [ср. Грушевский 1994, 173—175], т. е. имена венеды и анты были экзоэтнонимами.

«ДУНАЙСКАЯ ПРАРОДИНА» И РАССЕЛЕНИЕ СЛАВЯН. БАЛТЫ И ФИННО-УГРЫ В ЭПОХУ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ

Существенно, что и с точки зрения греков, и с точки зрения франков, собственно славяне — склавины, склавы — обретаются на Дунае. Этому внешнему взгляду соответствовал и взгляд «изнутри», из исторической и географической «глубины» славянского мира. Фраза летописца, построившего концепцию единства «славянского языка» (этнолингвистической общности), «по мнозех же временех сели суть словени по Дунае- ви» воспринимается иногда как свидетельство о «дунайской прародине»: в действительности Дунай остается для Начальной летописи границей, пределом, к которому стремятся русские князья, начиная с Кия — легендарного основателя Киева. Конечно, у Нестора, как и у другого автора — родоначальника славянской раннесредневековой истории — Козьмы Пражского, были элементарные возможности для конструирования начала этой истории: традиционные «книжные» построения, объявляющие народ или страну (город) в автохтонистском (мифологическом) духе происходящими от предка-эпонима — чехи и Чехия произошли от первопредка по имени Чех, Киев и поляне от Кия и т. п. Но примитивный автохтонистский миф не давал исторической перспективы (и ретроспективы), и в «Повести временных лет» этот миф, использованный (или даже сконструированный) Нестором, подчинен идее всемирно-исторического движения: Кий приходит на Днепр с Дуная, изгнанный тамошними жителями, и основывает Киев.

Дунай был для славянства и Руси не только границей (периферией), но и центром, местом начала и завершения самых существенных событий. Сравните для примера тексты, относящиеся к разным жанрам и разным периодам русской истории. Князь Святослав, согласно «Повести временных лет», говорил: «не любо ми есть в Киеве быти, хочу жити в Переяславци на Дунаи, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: от грек злато, поволоки, вина и овощеве разно- личныя, из Чех же, из Угор сребро и комони, из Руси же скора и воск, мед и челядь» [ПВЛ, 32]. Дунай, оставленный Кием, и Киев, который оставил Святослав, (а также и последующие русские столицы) остаются связанными особыми связями — в «Слове о полку Игореве» девицы на Дунае воспевают освобождение князя из половецкого плена, и их голоса «вьются» через море до Киева. Другой герой русской истории, Стенька Разин, согласно русским историческим песням, завершает свой путь «добра молодца» на Дунае: он просит перевезти его через Дунай и похоронить у «белого камешка» между трех дорог — первой Питерской, другой — Владимирской, третьей — Киевской [Исторические песни, т. II, № 311]. Дунай оказывается не только рубежом, отделяющим тот свет от этого (переправа через реку равнозначна в фольклоре переправе на тот свет), но и центром мира, перекрестком всех дорог: белый камень исторической песни — это «бел горюч камень» русского фольклора, Алатырь, пуп земли. Подобные представления о Дунае свойственны исторической традиции и фольклору славян в целом и могут быть отнесены к константам славянского самосознания.

Прорвав византийскую границу на Дунае, славяне перешли рубеж первобытности — стали участниками всемирной истории и попали на страницы средневековых хроник. Там они обрели свое имя, о котором узнали представители чужой и одновременно вожделенной культуры, византийской цивилизации.

* * *

Здесь не обойтись без вопроса о том, где славяне «были раньше» и откуда они пришли на Дунай. Две основные концепции этнолингвистической доистории славянства решают эти вопросы по-разному. Согласно одной концепции, праславянская общность зародилась прямо на Дунае, в эпицентре формирования индоевропейских языков в бронзовом веке (если не ранее); в процессе миграций носителей индоевропейских языков праславяне переселились к северу от Дуная, а в эпоху Великого переселения народов возвратились на «дунайскую прародину», о которой славяне сохраняли память на протяжении всей своей истории [Трубачев 2002].

Согласно другой концепции, праславянский язык (и праславяне) выделились из балто-славянского континуума — этнолингвистической общности славян и балтов (предков латышей, литовцев и пруссов) относительно поздно, в железном веке, и заключительным этапом разделения балтов и праславян был «выход» последних на Дунай: эту концепцию сформулировал еще знаменитый языковед XIX в. Август Шлей- хер, поддержал исследователь русского языка и древнерусских летописных сводов А. А. Шахматов, разрабатывали В. В. Иванов, В. Н. Топоров и др. (см. нарастающую по интенсивности дискуссию об отношениях балтийского и славянских языков: [Топоров 1988; Трубачев 2002, 171 и сл.]).

Сторонники той и другой концепций стремятся, при отсутствии собственно исторических данных о славянах до VI в. н. э., опереться на данные археологии. Поскольку археологи также склонны интерпретировать свои находки при помощи данных языкознания, то возникает поле продуктивного и вместе с тем рискованного взаимодействия разных дисциплин. Риск заключается по преимуществу в том, что лингвисты и археологи ищут «совпадений», ареальных или «генетических», которые при желании нетрудно отыскать. Как уже говорилось в связи с проблемами этногенеза германцев — готов (глава VI), европейские народы имели истоки в культурной общности — культур «полей погребений». При том, что с рубежа н.э. на традицию этих культур нивелирующее воздействие помимо кельтов оказывала и римская цивилизация, появляются широкие возможности для построений этноге- нетических цепочек, ведущих «праславян» в эпоху бронзы.

Трудности начинаются, когда создаются взаимоисключающие друг друга гипотезы, имеющие, по всей видимости, равное право на существование, например, две «автохтонистские» гипотезы, одна из которых помещает праславян на Вислу, другая на Днепр.

Ведущий отечественный исследователь славянских древностей В. В. Седов [2002, 39] обнаруживает истоки праславянской культуры в культуре т. н. подклёшевых погребений, относящейся к кругу «полей погребальных урн». Урны в этой культуре принято было накрывать колоколовидным сосудом — клёшем; такой обычай распространился в бассейне средней и верхней Вислы в IV—II вв. до н. э. Однако отчетливых границ между этой культурой и близкой ей поморской культурой в нижнем Повисленье и других культур, приписываемых западным балтам — предкам пруссов, ятвягов, куршей, галиндов, не существует. Культура подклёшевых погребений трансформируется под воздействием кельтов: в бассейне Вислы и Одера, вплоть до Среднего Подунавья, распространяется уже упоминавшаяся пшеворская культура, датируемая II в. до н. э. — первой половиной V в. н. э. И хотя в пшеворской культуре отчетливо прослеживаются кельтские и германские элементы, она иногда в целом считается славянской и даже именуется «венед- ской». Пшеворская культура, в свою очередь, воздействовала на формирование черняховской культуры (см. выше), в составе полиэтничного населения которой также ищут славян.

Эти направления поисков ныне — наиболее распространенные, но не единственные, ибо представления об «автохтонном» происхождении славян (и руси) в Среднем Поднепровье имеют глубокие традиции в отечественной историографии. В построениях Б. А. Рыбакова [1982, 16 и сл.] лужицкая культурная область полей погребальных урн относится к западным праславянам, восточные же праславяне оказываются носителями чернолесской культуры в лесостепной полосе междуречья Днестра и Днепра. Эта культура рубежа бронзового и железного веков с VII в. входит в ареал скифских культур, но население ее занималось земледелием и отождествляется обычно со скифами-пахарями Геродота (см. главу IV). Это и дает основание сближать носителей чернолес- ской культуры со славянами, традиционным занятием которых было земледелие, хотя общий «хозяйственно-культурный тип» никоим образом не может свидетельствовать об этническом единстве. «Славянская» земледельческая культура расцветает в скифскую эпоху и претерпевает упадок во время нашествия сарматов, но сохраняется носителями зарубинецкой культуры в Приднепровье и пшеворской — на западе. Обе эти культуры, расположенные между германцами и сарматами, признаются «венетскими» и занимают регион от Эльбы до Десны. Из заруби- нецкой и позднескифской культуры и рождается черняховская. Здесь обе этногенетические цепочки смыкаются. В носителях черняховской культуры и В. В. Седов, и Б. А. Рыбаков ищут славян (антов), но как уже говорилось, гуннское нашествие уничтожило черняховскую культуру и сделало затруднительным присоединение последнего и главного звена, — связь черняховской культуры с собственно славянской неясна.

Поставленная еще Тацитом перед историками и археологами проблема «венетов» — народов между германцами и сарматами, все чаще приводит к альтернативным гипотезам, которые относят одну и ту же археологическую культуру к носителям соседних этнолингвистических общностей лесной зоны Восточной Европы — к славянам или балтам. Такова, к примеру, приднепровская зарубинецкая культура. Эта культура, распространенная от Припяти до Приднепровья и Подесенья во II в. до н. э. — II в. н. э. относится, наряду с пшеворской, к т. н. латенизиро- ванным культурам полей погребений: латен (латенская культура) — это археологическая культура кельтов, и считается, что носители заруби- нецкой культуры стали продвигаться на восток в результате экспансии кельтов (ср. [Седов 2002, 128 и сл.]). В бассейне Припяти очевидна связь памятников зарубинецкой культуры с традициями культуры подклёше- вых погребений, в Среднем Поднепровье — с культурами скифской эпохи, восходящими к чернолесской, в Верхнем Поднепровье — с милоградской, приписываемой балтам. Соответственно, в разных концепциях славянского этногенеза зарубинецкая культура оказывается то прасла- вянской — с припятским и среднеднепровским вариантами локализации славянской прародины (ср. Славяне и их соседи, 38), — то балтской.

Наличие кельтских и других среднеевропейских элементов в инвентаре зарубинецкой культуры вообще позволяет «выводить» ее за пределы балто-славянской гипотезы и приписывать конгломерату племен, обитавших «между кельтами и германцами» — бастарнам [Щукин 1994, 104—119]. В. В. Седов [2002, 135—136] предложил недавно компромиссную атрибуцию зарубинецкой культуры: ее население в языковом отношении составляло «отдельную диалектную группу, занимавшую промежуточное отношение между праславянским языком и окраинными западнобалтскими говорами». Настолько же затруднительна и конкретная этническая атрибуция других культур раннего железного века лесной зоны, относящихся к восточнобалтскому и (шире) балто-славянскому ареалу — милоградской, юхновской, киевской и т. д. — вплоть до мощинской культуры в бассейне Оки и даже именьковской на Средней Волге, развивавшихся под воздействием зарубинецкой (позд- незарубинецкой) культуры, носители которой мигрировали к северу и востоку от Среднего Поднепровья, отступая под натиском сарматов (ср. из последних работ: [Славяне и их соседи 1993; Седов 2002, 136 и сл.; Щукин 1994, 280 и сл.]).

Эпоха Великого переселения, таким образом, затронула и лесную полосу Восточной Европы: передвижения сарматов и готов, а затем и гуннов, влияние провинциальной римской культуры (находки римских «импортов») сказывались и в лесной зоне. В балтском ареале выделяется прежде всего окраинная область западнобалтского народа пруссов (и родственных западнобалтских племенных объединений — скальвов, ламатов, судинов-ятвягов: см. [Кулаков 1994]), в культуре которой синтезируются позднеримские и германские черты. Культура штрихованной керамики, занимавшая в раннем железном веке (VII в. до н. э. — V в. н. э.) центральную часть балтского ареала — территорию Литвы, верховья Днепра и часть бассейна Западной Двины и считающаяся многими исследователями основой балтского (прабалтского) этноязыкового объединения, прекращает свое существование. Ей на смену приходит т. н. культура восточнолитовских курганов — погребальных насыпей с каменными венцами в основании: погребальный инвентарь свидетельствует о связях этой культуры с причерноморским регионом — готами (ср. о связях балтов, германцев и славян в эпоху Великого переселения народов: [Казанский 1999; Седов 2002, 348 и сл.].

Далекая лесная периферия Причерноморья также пришла в движение, причем не только на север, куда отступали носители зарубинец- кой культуры и, отчасти, черняховской (после гуннского разгрома), но и на восток. Верховья Ловати и Днепра на севере и бассейн Оки на востоке были традиционными границами и зонами контактов тех культур раннего железного века, которые обычно приписываются балтам (днеп- ро-двинская, юхновская, верхнеокская) и финнам (дьяковская, городецкая — ср. выше, глава IV). Уже на рубеже н. э. прослеживается взаимодействие носителей днепро-двинской культуры и дьяковской культуры в бассейне Москвы (где в раннесредневековую эпоху обитало во- сточнобалтское племя голядь, чье имя родственно галиндам) и верховьях Волги, само название которой, как считается [Топоров 1991], имеет балтское происхождение. Продолжением этой «балтской» миграции на восток стало формирование культуры рязанско-окских могильников, которая сочетала черты, приписываемые балтам и поволжским финнам (ср. [Седов 1990] и ниже, главу XI). Пределом этого движения на восток стала т. н. именьковская культура, сформировавшаяся в середине I тыс. н. э. в Среднем Поволжье: могильники с трупосожжениями, жилища-полуземлянки и керамика (плоскодонные горшки) позволяют обнаруживать в этой культуре пшеворские, зарубинецкие и черняхов-ские элементы — элементы позднего варианта культуры «полей погребений». Естественно, что именьковская культура впитывала и местные финно-угорские, сарматские и тюркские культурные импульсы, поэтому попытки ее этнической атрибуции весьма разнообразны: ее приписывают тюркам, поволжским финнам, балтам, наконец славянам (ср. [Культуры евразийских степей, 40 и сл.; Седов 2002, 245 и сл.]). Так или иначе, в конгломерате культур, предшествующих появлению славян на Дунае, не удается определенно выявить ни «праславянской», ни «пра- балтской» культурной общности.

Исследователи славянских древностей все чаще обращаются к гипотезе балто-славянской общности для объяснения этнокультурной ситуации в лесостепной и лесной полосе Восточной Европы во второй половине I-го тыс. до н. э. — первой половине I-го тыс. н. э. (ср. [Седов 1994, 144—145; Щукин 1994, 280 и сл.]). М. Б. Щукин полагает, что процесс «брожения», в результате которого славяне выделились из бал- то-славянской общности, начался благодаря этнокультурным «толчкам» — сарматскому на юге и германскому (вельбаркскому) на северо- западе балто-славянского мира. Образовался «венетский котел» [Щукин 1994, 286] — напомним, что к венетам Тацита и других антич-ных авторов возводил славян Иордан, а за ним и большинство современных исследователей. Мы уже предполагали, что это наименование было дано античными авторами тому конгломерату «северных варваров», которые отличались по культуре от хорошо известных римлянам сарматов и германцев. Вероятно, что продвижение германцев способствовало началу дифференциации балтов и славян. А. А. Шахматов предполагал, что славяне двинулись к Дунаю вслед за готами [Шахматов 1919, 12—13; ср. Милюков 1993, 382, 394].Об этой дифференциации могут свидетельствовать и данные этнонимии: литовцы называли соседних славян (белорусов) этнонимом gddai — «готы», причем в литовском языке это слово приобрело характерное значение: ‘не владеющий понятной речью’ — «немец» [Иванов, Топоров 2000, 419].

Может быть, данные Клавдия Птолемея (II в.) дают некоторые основания усматривать начало разделения славян и балтов. В «Сарматии» он помещает венедов (вслед за предшественниками — Плинием и Тацитом) на Венедском заливе, ниже на Висле упоминает неких гитонов, затем — финнов и другие народы вплоть до «горы Карпата». К востоку, опять-таки «ниже венедов, суть галинды и судины и ставаны вплоть до аланов... И снова побережье Океана вдоль Венедского залива последовательно занимают вельты, выше них осии, затем еще севернее карбоны, восточнее которых кареоты и салы, за ними и гелоны, и гиппо- поды, и меланхлены; за ними агафирсы, затем аорсы и пагириты; за ними савары и боруски вплоть до Рипейских гор» [Свод. Т. 1, 51]. В перечне народов есть давно знакомые скифские имена, есть и новые названия, напоминающие имена народов «нашей эры». Если под «гитонами» видеть готов, а под галиндами и судинами — балтов (а эти имена сохранились в балтской средневековой этнонимии), то можно предположить, что уже в начале своего пути, во II в. готы отделили славян- венедов от балтов [ср. Седов 2002, 12]. Но все не так просто в античной географии: бросается в глаза, что «финнов» Птолемей помещает южнее «гитонов» по Висле, зато северное («финское») побережье Сарматского океана до Рипейских — Уральских гор населяет неведомыми народами [см. о них — Буданова 2000] вперемежку с гелонами, меланхленами и агафирсами, к которым добавлены «конноногие» гиппоподы. Как уже говорилось, опираться на созвучия и даже совпадения этнических наименований, относящихся к разным эпохам, рискованно, хотя продолжаются попытки сопоставить борусков, помещенных Птолемеем на Урале, с пруссами, а ставанов, соседей аланов, — со славянами и т. п. Без специального исследования источников и географических воззрений Птолемея такие реконструкции оказываются безосновательными [ср. Свод. Т. 1, 54 и сл.; Дини 2002, 55 и сл.].

Итак, под своим именем славяне стали известны греческим авторам в VI в. на Дунае, и игнорировать этот факт невозможно.

В условиях интенсивных миграционных процессов — Великого переселения народов — и процессов этнического взаимодействия, распространения одних и тех же форм материальной культуры и быта у разных этносов (аккультурация), смешения (ассимиляция), примеры которых являют и зарубинецкая и черняховская культуры, определенные этнические границы могли сформироваться лишь при столкновении «переселяющихся» народов с относительно стабильным инокультур- ным и иноэтничным миром. Для «варваров» Евразии это был мир цивилизации — китайской на Дальнем Востоке, иранской на Среднем, римской (византийской) в Восточной Европе.

В последних междисциплинарных исследованиях по этногенезу славян все большее значение для формирования праславянской культуры придается эпохе противостояния славян и Византии на Дунае. Такая культура сформировалась в юго-западном пограничье балто-славянско- го мира: славяне выделились из балто-славянской общности, столкнувшись с Византией, выйдя «из лесов и болот» на «исторические рубежи». Существенно при этом, что «балты», оказавшиеся на периферии этнических процессов, происходивших на границе древней цивилизации, не получили единого наименования: этникон балты имеет ученое, «кабинетное» происхождение.

Праславянская культура именуется пражской, или «Прага — Кор- чак», по памятникам, обнаруженным в столице Чехии и под Житомиром; она считается самой ранней достоверно славянской не только потому, что ее дата — VI—VII вв. — совпадает с первыми письменными известиями о славянах, но и потому, что археологически прослеживается ее связь с последующими достоверно славянскими «историческими» культурами Средней и Восточной Европы, чего нельзя сказать о предшествующих ей культурах (зарубинецкой, черняховской и др.). Распространение этой культуры на широких пространствах Центральной и Восточной Европы, от Эльбы и Дуная до Среднего Поднепровья, соответствует данным письменных источников о расселении славян [Руса-нова 1976], которое действительно можно назвать демографическим взрывом [Топоров 1988, 276—278].

Недавние исследования позволяют проследить процесс формиро-вания пражской культуры в Полесье и начало миграционных процессов уже в гуннскую эпоху — в V в., когда носители этой культуры продвигаются в Среднее Поднестровье, ассимилируя остатки черняховского населения, к началу VI в. появляются в восточном Мекленбурге и на северо-востоке Карпатской котловины, в бассейнах Прута и Буга, наконец — на Дунае [Гавритухин 2000].

Когда археологические исследования демонстрируют культурноисторическую общность группы памятников, связанных не только общими «хозяйственными» признаками (жилище, утварь и т. п.), но и собственно «культурными» — прежде всего погребальным обрядом, то связи этих памятников, особенно в догосударственную эпоху, можно

Распространение культуры Прага—Корчак в третьей четверти 1 тыс. н. э. (по И. П. Русановой 1976. С. 198)

признать этническими. Это относится, в частности, к культуре пражского типа, для которой характерны устойчивые традиции домострои-тельства, производства керамики и т. п. — небольшие, как правило, неукрепленные поселения состояли из полуземлянок с печью, расположенной в углу, керамика — горшки характерных пропорций «пражского типа» — лепилась от руки. Уже планировка примитивных жилищ показательна с точки зрения истории культуры: для германского (и кочевнического) традициононого жилища центром — и геометрическим и сакральным — был открытый очаг, у славян (в традиционном русском жилище) — красный угол, располагавшийся напротив печи: недаром само праславянское обозначение дома — *kotja — связано со словом кут, ‘внутренний угол с печью’ [Журавлев 1996, 130]. Даже там, где на западе ареала пражской культуры известны были очаги, они располагались в углу жилища [Седов 2002, 297—298].

Керамика также оказывается важным культурным показателем. В археологическом жаргоне носители культур первой половины 1 тыс. н. э.

Керамика культуры Прага—Корчак (Седов 1995. С. 8)

делятся на «горшечников» и «мисочников», в зависимости от того, какая посуда характерна для той или иной культуры. Показательно, что слово миса относится к германским заимствованиям в праславянском языке, в отличие от исконно славянских слов, обозначающих горшок (ср. [ЭССЯ, вып. 7, 210—212]). Для пражской культуры характерны именно горшки — их ставили в печь, и эта черта сохраняется в традиционной общеславянской культуре, где горшок оказывается одним из наиболее ритуализованных предметов, связанным, как и печь, с культом предков (см. [ЭССД, т. 1, 526 и сл.]). Эту связь также можно

считать исконной праславянской, так как в погребальном обряде пражской культуры господствовала кремация, кости иногда просто закапывались в ямку, иногда собирались в горшок-урну, новое и вечное тело погребенного предка; недаром сам горшок с его горлом, плечиками, туловом в русском языке представляется антропоморфным (ср. [Пет- рухин 1995, 195 и сл.]). Появляется обычай насыпать над погребением курган, который отличает пражскую культуру от предшествующих культур полей погребений.

Такие связи, которые демонстрируют не только единство материальной культуры, но и черты духовной общности, отражают представления о единстве носителей пражской культуры — то есть самосознание, каковому справедливо приписывается конституирующее значение в сложении этноса, в данном случае славян, точнее — общего предка всех славянских народов — праславян.

Очевидные внутренние (этнические) связи пражской культуры не отменяют естественного внешнего — позднеримского и византийского — влияния. Как показал еще Любор Нидерле, характернейшие для славянской материальной культуры предметы — горшки с волнистым орнаментом и т. н. височные кольца (S-видной формы) — восходят к провинциально-римским образцам. Использование римских мер жидких и сыпучих тел сохранялось при производстве керамики пражского типа [Трубачев 2002, 86]; такое влияние прослеживается повсюду, где были контакты с Римской империей, включая и Восточную Европу, но то обстоятельство, что это общеевропейское влияние «вылилось» в специфическую форму — форму характерных горшков пражского типа, свойственных вполне определенному ареалу, — указывает на самостоятельность внутренних связей пражской культуры. Это еще раз заставляет задуматься о внешнем конституирующем влиянии позднеримского — византийского мира на формирование славянской общности: восприятие в праславянский период не только римских мер веса, различных реалий материальной культуры (в том числе обозначений предметов вооружения — секира, щит — см. [Иванов 1989, 26—27]), но и наименований календарных циклов (таково происхождение слов коляда, Русалии) и других форм духовной культуры обнаруживает воздействие этого мира на самые существенные стороны славянской народной жизни.

Височные S-видные кольца (Седов 2002, 322)

Конечно, «континуитет» славянской и античной традиций был отнюдь не полным, особенно в области социального и экономического уклада. Византийский лимес (граница), дунайские города были разрушены уже во время аваро-славянских нашествий на рубеже VI и VII вв. По заключению Исидора Севильского в VII в., прорвавшись на Балканы, «славяне захватили у ромеев Грецию» [Свод, т. II, 355].

Существенно, однако, что славяне — носители пражской культуры — не только проникли на Балканы через Дунай, но стали расселяться и на север, в том числе на Вислу; на Средний Дунай, в Чехию и далее на Эльбу славяне также продвигались, судя по последним данным, не из Польши, а с юго-востока, из Моравии и юго-западной Словении. Импульсом для такого расселения послужила опять-таки укрепленная дунайская граница Византии — лимес, который славяне не смогли прорвать при Юстиниане, в первой половине VI в. Дунай действительно, в соответствии с повествованием Нестора, оказывается центром расселения славян и к югу и к северу уже с VI в. Не менее показательны категории находок «дунайского» происхождения, охватывающих весь балто-славянский ареал и, шире, Восточную Европу. Характерная де-таль женского славянского костюма VI—VII вв. — пальчатые застежки-фибулы — была, видимо, заимствована у готов, обитавших в провинциях Византии на Дунае и в Крыму; однако их находки известны не только в Подунавье, в ареале пражской культуры, и на востоке вплоть до Среднего Поднепровья, но и на далекой периферии балто-славянского мира — в Южной Прибалтике и на Оке. Показательно при этом, что и это заимствование было усвоено славянами на свой лад: германские женщины носили застежки парами — они скрепляли бретели юбки; славянский женский костюм представлял собой рубаху, и славянки носили только одну застежку.

Еще один характерный атрибут традиционного женского костюма славян на протяжении всей средневековой эпохи — височные кольца, привески, вплетающиеся в волосы или крепившиеся к венцу у виска (иногда даже носившиеся как серьги). Славяне пражской культуры носили упомянутые височные кольца S-видной формы, распространенные от Среднего Дуная до Балтики и Среднего Поднепровья, отдельные же находки известны в Волго-Окском междуречье [Седов 2002, 323 и сл.]. В. Н. Топоров отмечает исключительную проницаемость всего пространства между Дунаем и Балтикой, о чем свидетельствует, в частности, проникновение дунайской гидронимии в Литву [Топоров 1988, 297].

Значение культуры Прага—Корчак как первой достоверно славянской — праславянской — заключается еще и в том, что она объединяет те регионы славянского мира, которые с распадом праславянской общности стали ареалами самостоятельных славянских этнолингвистических групп — южных славян, западных славян и славян восточных. Памятники пражской культуры достигают Балкан и Среднего Подне- провья — будущей Русской земли.

Вместе с тем предполагаемый механизм дифференциации балто- славянского континуума — отделение пражской культуры и формирование общеславянского самосознания в столкновении с Византией на Дунайской границе — может прояснить и ситуацию в Восточной Европе. В частности, очевидны связи с Византией маргинальной — распространенной в лесостепной зоне от Днестра до Среднего Поднепровья — пеньковской культуры VI—VII вв., приписываемой обычно антам и прекращающей свое существование с нашествием хазар к VIII в. (о ней еще будет говориться специально). Тем временем на Севере складываются более устойчивые культурные общности: это так называемые культуры длинных курганов и новгородских сопок. По самым смелым датировкам, эти памятники появляются на севере лесной зоны Восточной Европы в VI в. (основная масса сопок датируется VIII—IX вв.), одновременно с распространением памятников пражской и пеньковс- кой культуры на юге , и доживают до X в., времени сложения Древнерусского государства. В соответствии с ареалами длинные курганы традиционно приписываются племенам псковских, смоленских и по-лоцких кривичей, сопки — словенам новгородским. Археологические культуры кривичей и словен получили название по характерным погребальным памятникам: длинные курганы имели удлиненную насыпь потому, что к первоначальному полусферическому кургану, под которым располагались останки кремированного покойника (в горшке — урне или в ямке), подсыпали землю, чтобы захоронить останки следующего умершего и т. д. (длина насыпи иногда достигала 100 м). Сопки, напротив, росли вверх — насыпь кургана увеличивалась по мере захоронения кремированных останков на вершине и могла достигать 10 и более метров.

Неясно, насколько кривичи и словене участвовали в первоначальном расселении и дунайских походах славян: этникон кривичи известен на Балканах; словене — ‘свое имя’, которым прозвались, согласно Нестору, славянские племена, пришедшие с Дуная, — в крайних пределах славянского мира, что характерно для этнонимии пограничных зон — ср. словенцев и словаков на Дунае. Ясно лишь, что в культурном (археологическом) отношении ни длинные курганы, ни сопки не связаны с пражской культурой. Напротив, для длинных курганов, особенно в Верхнем Поднепровье, очевидны связи с местными балтскими традициями (комплекс женских украшений), что может свидетельствовать об отделении кривичей от балто- славянского континуума под влиянием собственно славянской колонизации: ср. одну из этимологий этнонима кривичи — балто-славянское *kreiuo-, от *kreio — ‘отделяю, отрезаю’: это значение края вообще оказалось весьма продуктивным в славянской ономастике — такова упомянутая иранская этимология этникона анты (ср. значение слова Украина и т. п.). Вместе с тем с ареалом длинных курганов связаны и находки рифленых ременных пряжек VI—VII вв., имеющих среднеевропейское происхождение. В. В. Седов [2002, 387] обнаружил дунайские прототипы лунничных височных колец из смоленско-полоцких длинных курганов. Не только среднеевропейские и германские предметы костюма и вооружения, но и западнобалтские вещи распространяются в лесной зоне в V—VI вв. [Ка-занский 1999]. С расселением славян через территорию восточных балтов (балто-славян?) увязывается и сложение культуры сопок, определенные памятники которой обнаруживают близость культуре длинных курганов (ср. [Петренко 1994; Седов 2002, 355 и сл.]. При этом данные антропологии подтверждают древнее единство балто-славянского субстрата, объединяющего латгалов, восточных славян западных областей

Сопки и древности ильменских словен (Седов 1982. С. 86)

Белоруссии, Украины, Новгородчины и даже эстонцев [Санкина 2000; ср. Лимборская и др. 2002, 46—48]. Так или иначе, наиболее активными оказываются маргинальные зоны балто-славянского континуума, где выделяются «диалектные» археологические культуры.

Лингвистические исследования так же обнаруживают трансконтинентальные связи славянских диалектов, в том числе кривичских и западнославянских (С. Л. Николаев), ильменско-словенского и «дунай- ско»-словенского (А. А. Зализняк). Данные этнической ономастики

Находки из длинных курганов смоленских кривичей (Седов 1982. С. 84)

очевидно свидетельствуют об участии восточно- и западнославянских племенных образований в передвижениях славян: другувиты, кривите- ины византийских источников на Балканах и дреговичи, кривичи в Восточной Европе, ободриты на Дунае и в Полабье, сербы балканские и сербы лужицкие, поляне Малой Польши и поляне киевские, северы на Балканах и северяне на Десне и т. д. — разделились в процессе расселения [Трубачев 1976]. Наконец, этникон венеды, которым именовали праславян латинские авторы, а затем немцы в западном ареале расселения славян и финны (чудь) на северо-западе, также, по некоторым предположениям, вошел в собственно славянскую этнонимию, если воз-водить к нему племенное название вятичи на крайнем востоке славянского ареала [Иванов, Топоров 2000]. В арабских источниках Х в. упоминается город В.нтит (Ва.т, Ва.ит), расположенный в крайних пределах расселения славян, в письме хазарского царя Иосифа упоминается племя в-н-н-тит: это название очевидно соответствует имени вентичи/ вятичи (ср. [Минорский 1963, 147; Новосельцев 1965, 387 и сл.]). По летописному преданию радимичи и вятичи пришли с запада «от ляхов» и могли принести с собой предания о венедском происхождении, отличающем вятичей от прочих славян (недаром сама форма этнонима — патронимическая, указывающая на происхождение от предка-эпо- нима, в летописи — Вятко). Этническая ономастика и процессы этнокультурной дифференциации славянских «племен» (как они именуются в летописи) показывают, что эти этнические образования не были собственно племенами — объединениями экзогамных родов: это были более широкие объединения, способные в процессе расселения и «распада» сохранять свое исходное имя в разных ареалах; такие объединения принято именовать племенными союзами или соплеменностями [Арутюнов 1989, 51 и сл.].

Существенно, что славяне шли в Восточную Европу разными путями и в разное время на протяжении VI—X вв., имели различающиеся диалекты и были носителями разных археологических культур. Два основных их маршрута могут быть реконструированы на основании данных археологии и языкознания, а также традиции, донесенной летописью: поляне, северяне и древляне, наследники пражской культуры, пришли на Среднее Поднепровье из Подунавья и Центральной Европы; маршрут вятичей, радимичей и дреговичей, видимо, вел через земли «ляхов» и территорию нынешней Белоруссии (там сохранились и гидронимы типа Вяча, Вятка), и еще севернее через те же земли и Литву (из южной Прибалтики?) лежал маршрут кривичей (их южная группировка прозвалась полочане) и словен новгородских. Расселение происходило в пространстве балто-славянского диалектного континуума, что облегчало пришельцам общение с аборигенами [Топоров 1999].

Исследования по этнической ономастике восточнославянских племен (см. [Хабургаев 1979]) позволяет выделить те же группы этнони-

Славяне в VI—IX вв. (История Европы. Т. 2. М., 1992. С. 750)

Распространение пахотных орудий в Восточной Европе (Седов 1982. С. 274)

мов, сама форма которых может свидетельствовать о путях их расселения и этнической истории. Этнонимы с суффиксом -ан-е и ему подобные (включая общее самоназвание словене) относятся к «старым» славян-ским названиям, восходящим к обозначениям «ландшафтных» зон: этноним поляне связан с «полем», расчищенным под пашню, «Польской землей», древляне — дерева — с «деревьями», «лесом», «Деревской землей», северяне — север — с обозначением области, Северской земли в Левобережье Днепра, полочане — с рекой Полотой. Этнонимы с суф-фиксом -ич-и, обозначающим принадлежность к роду, племени (как в современных русских отчествах), в соответствии с реконструкцией, предлагаемой Г. А. Хабургаевым, имеют более сложное происхождение. Так, этноним дреговичи должен обозначать обитателей болотистой местности (дрегва) в бассейне Припяти, но его реконструируемая основа — *дрегъв-а — сходна с неславянскими этнонимами типа литва (и даже упомянутым этниконом иранского происхождения мордва) и т. п. Сходную основу имеет и этноним кривичи, означающий потомков *крив-ы (‘живущие на окраине’), или Крива, предполагаемого мифического прародителя кривичей, имя которого совпадает с именем мифического первожреца Криве в балтской (прусской и литовской) традициях; существенно, что «племенное» имя кривичей было перенесено латышами на русских, которых называют krievs. Все это позволяет предполагать, что дреговичи, как и кривичи, в процессе расселения в Восточной Европе поглотили балт- ский субстрат, отразившийся в их балто-славянской этнонимии; показательно, что племена радимичей (в бассейне Сожа) и вятичей (в бассейне Оки) также расселялись в пределах балтского ареала.

Этот процесс расселения славян — процесс земледельческой колонизации в пределах, прежде всего, былого балто-славянского континуума — был во все времена, от «дунайской прародины» до «освоения целины», характерен для славянской и особенно восточнославянской культуры:

В. О. Ключевский не без оснований считал процесс колонизации основой становления русских городов и русской государственности. Процесс расселения, однако, был связан не столько с прогрессом земледельческого хозяйства, сколько с быстрым истощением почв при подсечноогневом земледелии: «гнезда» славянских поселений, открытые археологами, свидетельствуют не о «гнездовом» сосредоточении деревень, а о вынужденном перемещении поселков на новое место. «Подвижность» славян отмечали и древние историки, но в самосознании самой славянской (праславянской) культуры «оседлость», стремление к оседлому быту были, естественно, доминирующими: «по мнозех же времянех сели суть словени по Дунаеви», в процессе расселения славянские племена «седоша» по Днепру, а другие — по Припяти и т. д. (ср. соответствующую праславянскую лексику: [Журавлев 1996, 118—119]).

Укрепленное поселение северян — Новотроицкое городище (Седов 1982. С. 208)

В изложении летописца насилие неких волохов привело к расселению славян на Вислу и Днепр и далее вплоть до Ильменя, где словене прозвались «своим именем», в отличие от ляхов, днепровских полян,

древлян и прочих. Это движение, затронувшее, согласно «Повести временных лет», ляхов, мазовшан и поморян, очевидно, повлияло на начавшееся «не позднее IX века» [Янин, Зализняк 1993, 192] сложение древненовгородского диалекта, сочетавшего черты западных и восточных славянских говоров.

Высокая степень проницаемости балто-славянского ареала для «дунайских импортов» отражает относительное единство связей у выделяющихся на окраинах этого ареала славянских группировок. Эти связи способствовали распространению и сохранению общеславянского самосознания, воплощенного, в частности, Нестором в предании о «дунайской прародине».

Следует отметить еще одно обстоятельство, существенное для понимания диалектики «центра» и «периферии» в процессе славянского расселения. Уже говорилось, что Киев не принадлежал географически к центру Древнерусского государства, равно как и к центру этнической территории восточных славян: скорее, он располагался на пограничье степной зоны. В этнокультурном плане территория Киевского Подне- провья — племени полян — лежала на пересечении трех культурных зон: в степи обитали кочевники, культуры Левобережья и Правобережья Днепра также традиционно различались. В VI—VII вв. влияние пражской культуры распространялось преимущественно на северо-западе Правобережья; вообще в Среднем Поднепровье и в южной части Левобережья господствовала пеньковская культура, сочетающая наследие «киевской» культуры середины I тыс. н. э. с элементами черняховской и культур кочевников (юртообразные постройки и т. п.); в северной части Левобережья была распространена колочинская культура, также восходящая к «киевской». Позднее в лесостепном Правобережье в VIII—X вв. существовала т. н. культура Луки Райковецкой — наследница пражской культуры, приписываемая летописным древлянам, в Левобережье —роменская культура северян. Культура собственно киевского региона в VIII—IX вв. — т. н. волынцевская — синтезировала черты славянских и степных — объединенных в это время Хазарией — культур (ср. [Гавритухин, Обломский 1996, 140 и сл.]). Это «центральное» (на пересечении разных зон) и одновременно маргинальное положение Киева аналогично такому же положению северного центра будущей Руси — Новгорода, расположенного, как и Киев, на важнейшей речной магистрали — Волхове, где, по летописи, сосредоточивались интересы не только словен новгородских, но и кривичей и даже финно-угорских — чудских племен, собственно чуди и мери, а по данным языкознания, складывался особый смешанный тип говоров. Можно заметить, что это свойство всякой столицы, в силу своего «административного» положения становящейся новым «Вавилоном», центром смешения «языков», но появление древнерусских столиц на Днепре и Волхове было как бы запрограммировано самим процессом славянского расселения. Сам Дунай был одновременно и границей и центром этого расселения.

Итак, к VI в. в Центральной и Восточной Европе складывается славянская этнолингвистическая общность, которую можно считать метаэтнической или суперэтнической общностью. Термин суперэт-нос, широко используемый Л. Н. Гумилевым для обозначения самых разных этнических (например, франки), конфессиональных («христианский суперэтнос», «мусульманский суперэтнос») общностей и т. д. (ср. Гумилев 1989, 55 и сл.), применим прежде всего к тем объединениям, которые включают несколько этносов (таковы племенные группировки славян), но сохраняют общее самоназвание. Внутриэтничес- кие связи таких общностей, как правило, слабы, и особое значение для сохранения их общего самосознания имеет противостояние иноэтнич- ным и инокультурным объединениям. К таким суперэтническим общностям можно в большей или меньшей мере относить уже объе-динения скифов и сарматов (аланов), распавшиеся еще в древности, но славяне сохранили свое суперэтническое (и лингвистическое) единство до наших дней.

ПЕРВЫЕ СОБЫТИЯ СЛАВЯНСКОЙ ИСТОРИИ.

АВАРЫ И ВОЛОХИ В ЛЕТОПИСНОМ ПРЕДАНИИ

Нестор не был первым историком, писавшим о славянах, — имя славян появилось на страницах византийских и западноевропейских хроник в VI—VII вв., когда из балто-славянской периферии позднеантичного мира они прорвались на границы раннесредневековой цивилизации. Но перед русским летописцем стояла задача «повышенной сложности», ибо в его источниках — византийских хрониках Иоанна Малалы, и прежде всего Георгия Амартола, славяне и Русь не считались принадлежащими всемирной истории. Конечно, они упоминались в хронике того же Амартола и Продолжателя Феофана как угрожающие Византии варвары, но не были включены в круг цивилизованных народов, признаваемых библейской традицией (в ее антично-византийской редакции); они были скорее «возмутителями» всемирно-исторического процесса, чем его участниками.

Поэтому Нестор в космографическом введении к «Повести временных лет» использует библейскую традицию и помещает славян и русь среди народов — потомков Иафета (чего не было в его византийских источниках), повествует о расселении потомков Сима, Хама и Иафета после вавилонского столпотворения. «По мнозех же временех сели суть словени по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска» (ПВЛ, ч. 1, 11). После этого следует описание того, как расселяются славяне: сначала упоминаются славяне, заселившие собственно дунайский бассейн, — морава, чехи, хорваты белые, сербы, хорутане (словенцы Карантании).

Этот список этнонимов обнаруживает все разнообразие формирования славянской этнонимии: моравы названы по реке, впадающей в Дунай; чехи — славянский этноним, восходящий к праславянским словам (чета, челядь, чадь и т. п.), которые обозначают людей, народ; этни- кон хорваты имеет иранское происхождение, что позволяет связывать это племя с объединением антов, наименование которых также считается тюркским, иранским или даже индо-иранским (см. выше), — это славянское племенное название сближается с этнонимом сарматы. Иранским иногда считают и имя сербов, хотя известны и славянские этимологии; хорутане в летописи поименованы по названию княжества, но сами называли себя словенцами (немцы же именовали их вендами: ср. о славянской этнонимии — [Иванов, Топоров 2000; Трубачев 2002; Попов 1973, 38 и сл.; Агеева 1990, 32 и сл.]).

За списком дунайских славян у Нестора следует рассказ о первом историческом событии в славянской истории: нашествии волхов (волохов) на «словен дунайских». Из-за чинимых волхами насилий славяне стали расселяться к северу и северо-востоку — севшие на Висле прозвались ляхами, «и от тех ляхов прозвашася поляне, ляхове друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне». Так же, пишет Нестор, появились славяне и на Днепре — поляне и древляне, между Припятью и Двиной — дреговичи, на Двине — полочане; славяне же, которые сели у Ильменя, прозвались «своим именем» — словене, севшие на Десне — северяне.

В космографической части летописи нет погодных дат, поэтому интерпретация начального события славянской истории зависит от того, кого следует понимать под волхами-волохами. В самом широком смысле в славянской традиции это романоязычные народы, от румын-влахов до итальянцев. Собственно, этот этноним имел ту же историческую судьбу, что и упомянутый этноним венеты и синонимичный ему во многих отношениях этноним галлы (кельты): восходящий к древнему обозначению романизированного кельтского (галльского) племени вольки (volcae), обитавшего на Среднем Дунае, он стал отмечать в целом те же границы расселения галлов-кельтов в пределах Римской империи от Балкан (Валахия) до Франции (Валланд скандинавских средневековых источников) и Британии (Уэльс; ср. сходное германское обозначение романизированных кельтов — *Walhoz, восходящее к тому же этнониму [Иванов, Топоров 2000]). Напомним, что и этноним словене, самоназ-вание славян, так же закрепился на крайних рубежах их расселения — на Дунае и на Новгородском севере, равно как и данное извне название венды — венеды.

Исследователи, прямо соотносившие летописное повествование с древнейшими известиями о натиске славян на Византию в VI в., считали, что под волохами следует понимать романоязычное население Византии или греков-ромеев в целом (ср. [Королюк 1985, 161—162]) . Однако греков-ромеев невозможно представить в качестве «находни- ков» или «насильников» над славянами: все было как раз наоборот, и попытку империи перейти в контрнаступление против славян и аваров в конце VI в. едва ли можно считать успешной — во всяком случае она не привела к массовому отступлению славян из дунайского бассейна.

Для понимания того, кем были волохи русской летописи, необходимо прежде всего обратиться к контексту летописной истории славян на Дунае. Уже в датированной части летописи, а не в космографическом введении, под 898 г. Нестор рассказывает о походе угров-венгров с востока мимо Киева и через Карпатские — Угорские — горы на Дунай: «и почаша воевати живущая ту волохи и словени. Седяху бо ту преже, и волохове прияша землю словеньску. Посем же угри прогнаша волъхи, и наследиша землю ту, и седоша с словены, покоривше я под ся, и оттоле прозвася земля Угорьска» [ПВЛ, 15]. Венгры-угры действительно обрели свою новую родину на Дунае в бывшей римской провинции Паннония на рубеже IX и X вв. в войнах с Византией и германскими королями — наследниками Франкской империи Карла Великого. Кочев-ники-венгры подчинили живущих в Паннонии славян, заимствовав у них многие навыки земледельческой культуры и многие слова, среди которых было и слово олас — ‘влас, влах, волох’, означавшее франков (равно как и титул «король», восходящий к имени Карла Великого). Власами, влахами издревле называли франков оказавшиеся под их властью хорваты и словенцы (ср. [Шушарин 1997, 185]). Значит, речь в летописи идет о волхах-франках, уничтоживших в конце VIII в. Аварский Каганат и подчинивших славянские племена, ранее попавшие под власть авар (ср. [Шахматов 1919, 25—26]). Фрагмент латинских анналов повествует о походе Карла Великого в славянские земли к востоку от Эльбы: «В 789 году был король Карл в Склавании, и пришли к нему короли славян Драгит и сын его, и другие короли [...] с остальными королями винидов; и он пошел до реки Пене и подчинил эти племена свой власти, и возвратился во Франкию» [Свод, т. 2, 447].

Мы видим, что составитель франкских анналов использует традиционные обозначения славян — греческое склаваны, восходящее к самоназванию словене, и латинское виниды — венеды. И хотя Карлу оказались подчинены не все славянские племена, а лишь западная их часть, примыкавшая к границам Франкского королевства, этот период действительно оказался существенной вехой в истории славян. Существенность «франкского влияния» на развитие славянских земель все в большей мере подтверждается данными археологии: распространением франкских погребений с мечами и шпорами, характерных для франкских дружинников не только каролингского, но и меровингского времени. Нашествие «волохов» на славян можно относить, таким образом, к VIII в.

Но тогда выясняется, что из последовательного летописного повествования о расселении славян выпадает начальный — аварский — период. С конца VI в. авары вместе со славянами атакуют Византию и создают каганат в Подунавье, в Паннонии: собственно авары и были главными врагами франков-волохов в Центральной Европе. Это парадоксальное игнорирование аваров находит, однако, объяснение в летописном контексте. После описания расселения славян в Восточной Европе и упоминания других «языков», «иже дань дают Руси», Нестор возвращается к дунайской истории, а именно к кочевникам — болгарам, пришедшим из Причерноморских степей — «от скифов, то есть от хазар», — и уграм, которые унаследовали славянскую землю на Дунае. Известия о болгарах и уграх основаны на данных хроники Амартола — тюркоязычные кочевники хазары, вытеснившие болгар из Восточной Европы, отождествлены там со скифами, «северными варварами», со времен Геродота известными греческой историографии. К этим данным примыкает и известие об аварах-обрах, но оно сводится к эпическому сюжету. Обры воевали со славянами и примучали племя дулебов, запрягали в свои телеги дулебских жен; из концовки повествования, где говорится о том, что обры были велики телом и умом горды и «Бог потреби и (истребил их)», ясно, что для летописца авары — уже эпическое племя великанов, практически не имеющее отношения к тем ис-торическим реалиям, которые сохраняются в Подунавье — к Болгарской и Угорской землям (см. ниже). История же, судя по ремарке Нестора, продолжается дальше, когда приходят печенеги и угры, уже при русском князе — Вещем Олеге.

Показательно, что известие о хазарах также помещено в космографической части летописи, увязано с расселением славян и сводится к эпическому сюжету. После расселения полян на киевских горах и смерти легендарных братьев — Кия, Щека и Хорива — поляне «быша обидимы» древлянами и другими соседями. Тогда к ним явились хазары и стали требовать дани. «Съдумавше же поляне и даша от дыма меч». Хазарские старцы предрекли недоброе от такой дани, ибо сами хазары «доискались» ее саблями, обоюдоострые же мечи свидетельствуют о будущем господстве данников над угнетателями. «Яко же и бысть, — говорит Нестор, — володеють бо козары русьскии князи и до днешнего дни» [ПВЛ, 12]. Это предание о хазарской дани завершает космографическое введение. Далее следует собственно историческая часть — погодные записи о начале Русской земли в царствование императора Михаила (852 г.), о его победе над болгарами (858 г.), наконец, о дани, которую брали варяги на севере Восточной Европы с чуди, словен, мери и кривичей, и хазары — на юге — с полян, северян и вятичей (589 г.). Но это была уже не эпическая дань «мечами», а историческая «мехами» — хазары брали «по белеи веверице (белке) от дыма» (хозяйства).

Таким образом, эпохи аварского и хазарского господства над славянами отнесены Нестором к доистории — история начинается тогда, когда появляются исторические (византийские) свидетельства о Руси. Характерно, что не только в древнерусской, но и в старопольской традиции авары-обры наделялись обликом допотопных — доисторических — исполинов: такова была эпическая традиция не у одних славян, которые на Балканах могли именовать великанов элинами (эллинами — древними греками) или даже латинами (крестоносцами-латынянами — [ЭССД, т. 1, 301—302]), но и у других народов.

Конечно, историческая роль этих народов не сводилась к функциям эпических противников славян: те же авары (как позднее болгары и хазары) были не только врагами и угнетателями, но и союзниками славян в общем натиске на Византию — вместе они прорвали дунайский лимес в начале VII в., вместе осаждали Фессалоники и ходили походом на Царьград — Константинополь. Об этом союзе и противостоянии славян и кочевников пойдет речь ниже (главы IX—X). Сейчас уместно заметить, что вторжение авар на славянские земли также послужило очередным импульсом для расселения славян не только на Балканах, но и к северу, в Польшу до Мазурии, как о том свидетельствуют находки славянских пальчатых фибул и собственно аварских вещей — характерных для кочевников металлических украшений поясов и конской сбруи. Обычай воинов-степняков носить украшенные красивыми бляшками и наконечниками пояса широко распространился у славянских народов в раннем Средневековье и сохранился в Великой Моравии после гибели Аварского каганата. Кочевнические пояса, франкские мечи и шпоры стали характерным атрибутом дружинников первых славянских государств. Равным образом и социальная лексика славян впитывала иноязычные влияния — титулы жупан и бан, обозначавшие правителей областей у южных славян и в Моравии, очевидно, имели аварское происхождение, но высшим титулом стал не титул аварского кагана, а титул, восходящий к имени победителя авар Карла, — король.

Столкновение славян с Аварским каганатом и империей Каро- лингов способствовало не только дальнейшему расселению в Восточной Европе вплоть до Новгородчины и этнической дифференциации славянских племен, но и сохранению общеславянского самосознания, донесенного Нестором.

* * *

Обры-авары и Дунай вошли в славянскую эпическую традицию как племя великанов и легендарная река, относящиеся к предыстории, эпохе перехода от мифоэпического периода к историческому. В связи с этим нельзя не вспомнить еще один архаичный эпический сюжет, характерный для этнического самосознания славян (в том числе русских). В европейском фольклоре поколение великанов исчезает тогда, когда на земле появляется поколение настоящих людей (в отличие от библейского сюжета эти поколения не разделены потопом). Как правило, это пахари: их появление знаменует конец доисторической эпохи — эпохи господства грубой сверхчеловеческой силы, не связанной с достижениями человеческой культуры, в том числе правильной и искусной обработкой земли. Этот сюжет хорошо известен русскому эпосу: в былине о великане Святогоре и Микуле Селяниновиче богатырь не может поднять «сумы переметной», которую несет крестьянин Микула. В суме заключена тяга «матери сырой земли», неподвластной первобытному великану, ей владеет простой человек — пахарь.

В этом отношении характерно сохранившееся в памяти русских людей и донесенное летописью предание о дулебских женах, которых мучили обры — запрягали их в свои арбы: праславянское слово иго, которым в древней Руси обозначали и гнет, насилие, первоначально значило ‘ярмо, воловья упряжь’ [Журавлев 1996, 143]. Видимо, в летописи мы имеем дело с фрагментами «земледельческого» эпоса, где эпические враги используют женщин в качестве тягловых животных, налагая на них ярмо — «иго». Обычай брать дань с плуга — с «рала» — подкреплял это значение.

Но, как мы видели, земледельческая традиция в эпосе славян была связана отнюдь не с мотивом гнета. Напротив, в тех же русских былинах о Микуле пахарь оказывался сильнее князя-чародея Вольги Все- славьевича — тот со всей своей конной дружиной не может угнаться за оратаем, пашущим в поле, княжеские богатыри не могут вытащить его сошника из земли. Конечно, этот сюжет можно рассматривать как отражающий мировоззрение крестьян Русского Севера. Но независимый средневековый источник — младший чешский современник Нестора хронист Козьма Пражский — рассказывает предание о том, как чехи выбирали себе князя, и выбор пал на пахаря Пшемысла — у него в руках расцвела ветвь, которой он погонял волов во время пахоты [Козьма I, 6]. Крестьянское происхождение — от гостеприимного оратая Пя- ста — имела и польская княжеская династия; согласно хронике Галла

Анонима [I, 2—3], князь Попель не пригласил к пиршественному столу двух чужестранцев (тяжкий грех по традиционным представлениям славян о гостеприимстве), и их приютил бедный пахарь, внуку которого и был уготован княжеский престол. В средние века герцог — правитель словенской области Каринтия (земля летописных хорутан) — наряжался в крестьянскую одежду, прежде чем воссесть на престол. Марко Кралевич, герой-воин сербских юнацких песен, слушает попреки матери, которая устала стирать его окровавленные после боев рубашки, и отправляется на пахоту. Правда, он распахивает дорогу, по которой едут янычары, и побивает их плугом [Вук Караджич 227—228], но и здесь очевидно противопоставление пахаря воинам-завоевателям. Представления об изначальности крестьянского труда и о том, что пахарь выше князя-воина, оказывается присущим, таким образом, всем ветвям славянства —восточной, западной и южной. Конечно, и для прасла- вянского общества было характерно презрительное отношение аристократии и воинов к земледельцам — смердам («смердящим» — ср. библейский мотив расплаты за грехопадение: «В поте лица твоего будешь есть хлеб»; Быт. 3.19), но и в Средние века князья должны были проявлять заботу о кормильцах-смердах. Недаром в русской средневековой традиции (во всяком случае с XV в.) земледельческое сословие стало называться крестьянами, то есть собственно христианами, истинно православным народом.

Можно считать рискованным возведение средневековых книжных легенд и тем более былинных сюжетов к праславянской древности, но славянская этнонимия — названия древних славянских племен — свидетельствует о существенности для самосознания славян земледельческой основы их хозяйства. Это относится к упомянутым этнонимам поляне (племена, обитавшие в Малопольше и Киевском Приднепровье), означавшим «поле, пахотные земли» (к нему восходит и название Польша), ляхи — польские племена, собственно поляки, лендзяне — данники Руси в пограничье Руси и Польши, чьи имена означают «лядь, расчищенную от леса под пашню землю». Ландшафт вообще был существен для древней славянской этнонимии: Нестор противопоставлял «смыс- леных» полян древлянам (Деревам), живущих «в лесех звериньским образом»; характерен и балто-славянский этноним дреговичи (другуви- ты), восходящий к обозначению дрягва, болота. Сходным образом, по предположению Р. Якобсона, этноним чехи, означавший «настоящий народ, чадь», противопоставлен имени ляхи, нового народа, заселившего пустошь — необработанную землю. Племенные обычаи затрагивали и традиции земледелия: сопки и длинные курганы — погребальные памятники новгородских словен и кривичей — располагались соответственно на возвышенностях и в низинах, отмечая предпочтение, которое отдавали эти племена разным почвенным условиям.

Со славянскими племенами распространились в Восточной Европе пахотные орудия (сошники, которые находят при археологических раскопках — см. [Седов 1982, 274]) и, стало быть, пашенное земледелие. Как уже говорилось, традициями хозяйства славян определялись не только возможности, но и необходимость освоения новых и новых земель — земледельческая колонизация. Дело не только в тех исторических импульсах к расселению, которые получили славяне на Дунае: само земледельческое хозяйство — подсека с выжиганием леса под поле и созданием плодородного, но быстро истощающегося пахотного слоя — обусловливало подвижность славянского быта, переход на новые земельные участки. Недаром Ключевский считал колонизацию «основным фактом русской истории» вообще.

Без этой земледельческой основы невозможно было существование и «кочевых государств» Евразии, и государственное развитие самой Руси.