2.3. Ограничения прав «немцев»

Среди русских городов наибольшим по численности было «немецкое» население Москвы. Старая Немецкая слобода сгорела в Смутное время. В столице после страшных пожаров 1611 года было много свободного места, и русское правительство, стараясь поскорее возродить город, поощряло заселение пустовавших дворовых мест людьми разных чинов.

Статья 40 главы XIX Соборного уложения 1649 года гласила: «А у кого всяких чинов русских людей дворы на Москве в Китае, и в Белом, и в Земляном городе... и тех дворов и дворовых мест немцам и немецким вдовам не покупать, и в заклад не имати. А будет кто русские люди учнут немцам и немкам дворы и дворовые места продавать, им быть от государя в опале. А на которых немецких дворах поставлены немецкие кирки, и те кирки сломать, и вперед в Китае, и в Белом, и в Земляном городе на немецких дворах киркам не быть, а быть им за городом за Земляным от церквей Божьих в дальних местах»[120]. Принятию этого закона предшествовало челобитье группы православных священников.

По сути дела, указанная выше статья Соборного уложения 1649 года подтверждает решение, принятое в 1643 году при царе Михаиле Федоровиче. Однако запрет «немцам» приобретать дворы и стоить храмы уже распространяется и на Земляной город.

Решительные меры по выселению «некрещеных немец» за черту Земляного города были приняты в 1652 году. Текст самого указа, изгоняющего из Москвы неправославных выходцев из Западной Европы, не сохранился. В книге Адама Олеарий переселение иноземцев описано следующим образом: «Был отдан строгий приказ — кто из немцев хочет перекреститься по русскому обряду, пусть остается жить в городе, но кто отказывается поступить так, тот обязан в течение короткого времени вместе с жилищем своим выбраться из города за Покровские ворота на Кокуй»[122].

Лишив «немцев» права самим выбирать себе место жительства в столице, власти постарались отчасти скомпенсировать потерю недвижимости в Москве, бесплатно наделив иноземцев дворовыми местами в новосозданной слободе. Размер участков зависел от рода занятий и чина иностранцев, купцы же получили участки, равные по площади их прежним дворам[124]. Создание особой слободы для «некрещеных немец» являлось логическим завершением цепи мероприятий по изоляции православного населения от «еретиков-иноверцев».

Некоторой части иностранных купцов удалось в 1652 году избежать выселения из Москвы под предлогом невозможности сразу найти покупателей на свои большие каменные дома и быстро вывезти оттуда свои товары. Не желая расставаться с недвижимостью в столице, купцы явно рассчитывали переждать неблагоприятный период, надеясь, что со временем власти оставят их в покое. Стремление торговых иноземцев вполне можно понять. Если для большинства «служилых немец» их дворы в Москве были просто местом жительства, то для западноевропейских купцов они также являлись еще магазинами и торговыми складами, а каменные палаты представляли собой основательное вложение капитала. Продать их в короткий срок без убытка для себя было невозможно. Однако ожидания купцов, что власти забудут о своем распоряжении, не оправдались. Шведский резидент Иоганн де Родес в своем донесении от 4 февраля 1654 года писал: «...купцам... было серьезно объявлено... чтобы они удалились из своих домов из города и поселились в поле [Немецкой слободе] под угрозой, что... они не только будут выгнаны силой, но и их товары будут конфискованы. Это очень их ошеломило»[125]. Голландский посол Якоб Борейль в своем обращении к русскому правительству так описывал изгнание из домов своих соотечественников: «В 1654 году посре- де зимы, зело неудобно безо всякого малейшего известия их Высокомочных (Штатов.

Непосредственно в 1654 году сами купцы били челом государю Алексею Михайловичу, просили отменить распоряжение об их выселении и оставить их в городе, однако получили отказ. Единственное, на что согласились власти — оставить в домах иноземных купцов их товары, пока не будет места, куда их можно было бы перевезти. Для охраны товаров на каждый из иноземных дворов было назначено по пять стрельцов. Днем купцы могли приходить в свои дома и торговать, но ночью должны были покидать город[128].

Строгие меры правительства коснулись не всех «некрещеных немец». Нескольким представителям привилегированного западноевропейского купечества было предоставлено право проживать на своих дворах, в пределах Белого города. По словам шведа Кильбургера в середине 70-х гг. в самой Москве проживало 9—10 «немецких» купеческих семейств[129].

В 1667 году в приходе «у Николы у столпа» западноевропейским купцам принадлежало 4 двора, на Покровке «у мясного ряду» 2 двора, на Поганом пруде 5 дворов и у Никитских ворот в приходе Николы в Гнездниках — 1 двор[130]. После возвращения с Архангельской ярмарки в Москву иностранные купцы регистрировались в Посольском приказе с указанием своего места жительства. Сохранились копии таких «явок» за 1671 г. — купцы Петр Деладал, Яков Фандергулст, Данила Артман и Пахомей Меллер «стали на своих дворах на Поганом пруде», амбурец Андрей Келкен «стал на своем дворе в Белом городе», на своих дворах в Москве стали Андрей Бутенант и Еремей Традел, остальные в Немецкой слободе[131].

Исключение также было сделано для части иностранных медиков. В 1666 году в аптекарском приказе числилось 6 иностранных докторов[132]. Лекарей и хирургов в штате состояло около десятка. Тем не менее, в описи Немецкой слободы 1665 г. доктора не упоминаются вовсе, а лекарей в слободе проживало лишь 3 человека[133]. Очевидно, значительная часть медицинского персонала (доктора и некоторые лекари, главной обязанностью которых было оберегание здоровья государя и его семьи) проживали в самой Москве и в случае необходимости незамедлительно могли прибыть к своим пациентам. Причем иностранные медики дворы в пределах Белого города могли получать и за казенный счет. Лекарь Симон Зомер в 1663 году пожаловался, «что работает он в Аптекарском приказе всякие лекарские дела... а дворишко его далече в Немецкой слободе». Лекарь «приискал» себе двор гостя Петра Облезова между Тверской и Дмитровкой, и «государь пожаловал... велел дать гостя Петров двор безденежно, да на дворовое строение тыся- чю рублев и на тот двор дать данную»[134].

По описи Москвы 1671 года в Белом городе на участке между Сретенской и Покровской улицами стояло 12 иноземских дворов (не считая поляков), большинство из них опознаются как принадлежащие западноевропейским купцам и медикам81. В остальных частях города скопления иноземных дворов не наблюдалось. В некоторых местах встречается по одному, иногда по 2—3 иноземных двора среди массы русских[135]. Значительно ограничив право «некрещеных немец» проживать в черте Москвы на собственных дворах, русские власти гораздо терпимее относились к «немцам», квартирующим у русских хозяев. Иноземцам, находившимся на государевой службе в Москве и не имевшим собственных дворов, места для постоя могли отводиться и в пределах Земляного города. Так, например, в 1661 году в полку Крафуирда, среди офицеров которого было немало иноземцев, в том числе и Патрик Гордон, были отведены квартиры в Огородниках в домах русских горожан и купцов. (Огородники находились в черте Земляного города у церкви Харитония в Огородниках — район современных Большого и Малого Харитоньевских переулков.) Несколько позже Гордон был переведен на квартиру в Гончарной слободе (район Гончарных переулков близ Таганки), также в черте Земляного города[136].

Осенью 1652 года по настоянию патриарха иноверцам было запрещено ношение русского платья. В изложении Олеария поводом для запрета послужил случай. Патриарх Никон заметил, что некоторые люди, наблюдавшие за крестным ходом, не кланяются и не совершают крестного знамения. Узнав, что это иноземцы, Никон добился указа, предписывающего им ношение только «немецкого» платья[140]. О мерах по контролю за соблюдением этого закона нам известно из донесений шведа Эберса. «Все немцы должны ходить в немецком платье, кто явится в русском, подвергнется наказанию. Когда встречают немца, одетого по-русски, его тащат в приказ и там наказывают кнутом»[141].

В книге А. Олеария описан и проиллюстрирован гравюрой забавный эпизод. Лишившись права носить русскую одежду, не все московские «немцы» смогли быстро приобрести или пошить иностранное платье и были вынуждены облачиться в старинные костюмы, оставшиеся от отцов и дедов. Одетые в давно вышедшее из моды платье, которое к тому же часто было слишком мало или велико, иноземцы являли собой комическое зрелище.

Русские власти запрещали «некрещеным иноземцам» держать у себя русских холопов, прислугу и «работных людей». В 1627 году был оглашен в Москве и разослан по городам указ царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета Никитича, запрещающий «некрещеным иноземцам» держать у себя во дворах «в работе» или в холопстве русских людей, поскольку «православным крестьяном чинитца теснота и оскверненье и многие без покояния без отцов духовных помирають и в великой пост и в ыные посты мясо и всякое скором едят неволею». «Некрещеным иноземцам» предписывалось самим отпустить от себя православных и впредь к себе на дворы не принимать под угрозой быть от государя «в великои опале и в наказанье»[142].

Статья 70 главы XX Соборного Уложения Алексея Михайловича воспроизводит указ 1627 года вместе с мотивирующей частью о чинимом от «некрещеных иноземцев» православным людям «осквернении». «И ныне по тому же у иноземцев некрещеных русским людям во дворах быть никоемы делы». Однако статья имеет ряд отличий от раннего указа. Например, угроза репрессий адресована потенциальным ослушникам, но не иноземцам, а русским. «А будет которые русские люди учнут у некрещеных иноземцев... служить... тех сыскивая чинить им жестокое наказание, чтобы иным таким неповадно было так дела- ти»[143]. Духовные и светские власти Московского государства считали общение с «еретиками»-иноверцами гибельным для души русского человека. Иноземцев же подозревали в стремле- нии отвращать русских людей от православия, переманивать в свою «еретическую» веру.

Запрет содержать у себя русскую прислугу и «работных людей» сильно ударил по интересам иноземцев, в особенности торговых. Западноевропейским купцам было трудно обойтись без услуг русской прислуги, дворников, сторожей, грузчиков, возчиков и пр. Еще в начале 30-х гг. нидерландские послы безуспешно просили об отмене указа 1627 г.[144]

Опубликованный вновь в виде статьи Соборного уложения указ вызывал бурную реакцию иноземцев. Западные купцы били челом государю с просьбой разрешить им держать у себя во дворах дворников и сторожей. Просили позволить им для сопровождения грузов от Вологды до Архангельска и обратно нанимать на суда работных людей: гребцов, ярыжек. Иностранцы указывали на тяжелые последствия запрета для своей торговли. Настоятельные просьбы возымели действие и позиция московских властей несколько смягчилась. Власти разрешили купцам ограниченный найм русских людей для охраны дворов «с товары» и рабочих на суда, при условии, что последним не будет чиниться от иноверцев «никакого осквернения»[145].

В 1652 году вновь «всенародно было опубликовано и провозглашено, что ни один русский впредь не должен служить у некрещеных язычников, под чем они разумеют всех чужестранцев в совокупности, под (страхом) того наказания, что тот, кто будет найден у чужестранца, будь он кто угодно, будет в первый раз бит батогами, во второй раз кнутом или плетью, а в третий раз снова бит плетью, оба уха будут (у него) отрезаны, и в опале будет сослан в Сибирь, а то кто его задерживает привлекается к такому же наказанию. Это теперь строго исполняется». Далее де Родес доносил, что в домах иностранных офицеров и купцов проводились внезапные обыски. Обнаруженные русские люди арестовывались и уводились стрельцами. Встревоженные «немцы» вновь били челом государю с просьбой не отнимать у них русских людей и даже обещались вместе с православными соблюдать все посты. Ибо отнятие русской прислуги и рабочих «причиняет всем иностранцам большое огорчение, так как они без людей не могут быть»[146]. Челобитья западноевропейских купцов и угроза упадка внешней торговли вновь подействовали. Власти в 1652 году разрешили быть на иноземских дворах русским дворникам, но лишь в отсутствие хозяев, «а ярыжкам на судех велели у них быть с поруками, а в поручной записи велели б есте писать имянно, что б тем ярыжкам у них будучи на судех с ними и с ыными с иноземцы ни пить ни есть»[147].

Попытки полностью преодолеть запрет предпринимались и иностранными дипломатами. С просьбой к русскому правительству разрешить голландским купцам свободный найм русских людей обращались послы нидерландских Штатов Конрад Бурх (1647—48 гг.) и Якоб Борейль (1664—64 гг.), но оба в ответ получили отказ[148].

Запрет иноземцам содержать русскую прислугу и «работных людей» строгим оставался лишь на бумаге, о чем свидетельствуют его неоднократные повторения на протяжении XVII века. Жесткие меры по контролю за соблюдением указов проводились, по-видимому, лишь непосредственно после того, как они издавались. По прошествии же некоторого времени ситуация с русской прислугой и наемными рабочими возвращалась к исходному положению. В 1643 году православные священники упоминали в своей челобитной о русских людях живущих во дворах «некрещеных немец»[149].

Вероятно, нам известны не все повторения указа 1627 г. Швед Фарбер писал из Москвы в 1647 году: «Великий князь сей (Алексей Михайлович. — С. О.) очень предан своей религии, и сие побудило его издать закон, по которому русские не должны служить в домах знатных иностранцев... от чего иностранцы находятся в великом затруднении... Однако же они надеются, что и это запрещение будет забыто; ибо однажды уже было такое запрещение, но никто не исполнял его, иначе и без того весьма стесненная торговля совершенно была бы разорена»[150]. Упоминания о русских слугах и «работных людях» иноземцев в источниках XVII века встречаются постоянно.

После создания Немецкой слободы в обязанности дворянина, ее ведающего, входил надзор, «чтобы иноземцы некрещеные у себя на дворах русских людей и белорусцев не держали». В 1658 году стольник Василий Безобразов получил указание провести обыски во дворах Немецкой слободы с целью изъятия у иноземцев православных людей. Обнаружить удалось лишь 18 человек (можно предположить, что далеко не всех)[151]. В Переписной книге Немецкой слободы, среди проживавших там слуг, не указано ни одного русского, что едва ли соответствовало действительности[152].

После того как Немецкая слобода в 1666 г. была передана в ведение Разрядного приказа, Безобразов вновь получил наказ из Разряда, предписывающий «учинить иноземцам заказ под смертною казнью, чтоб... русские люди и белорусцы во дво- рех у них не жили, чтоб в том христианским душам осквернения не было»[153]. Несмотря на это, иностранцы продолжали нанимать русскую прислугу и работных людей. О русской прислуге иностранцев писали и Б. Таннер и С. Коллинс[154]. Масштабный розыск, проведенный в Немецкой слободе по делу об убийстве англичанами московского стрельца зимой 1678 года, выявил на дворах иноземцев немало русских слуг[155]. В 1686 в Архангельске и Холмогорах на дворах у иноземцев сыскалось около 60 русских слуг и работных людей, а также членов их семей. Многие из них трудились у «немцев» по десять и более лет, а «колмогорка работница вдова Василиска Степанова дочь жила у голландцев лет с сорок без крепости»[156].

Следует отметить, что угрозы иноземцам, держащим у себя русских людей вопреки указу, наказанием батогами, кнутом, отрезанием ушей, ссылкой и даже смертной казнью, по всей вероятности оставались пустым звуком. Никаких сведений, что кто-либо из «немцев» подвергся хотя бы штрафу, не обнаружено ни в архивных источниках, ни в записках иностранцев. По всей вероятности, кампания была больше рассчитана на запугивание «некрещеных». И порой напугать иностранцев действительно удалось. Прекрасной иллюстрацией может служить дело Нижегородского лютеранского пастора. В 1648 г. Пастор ссудил деньгами русское семейство и в качестве компенсации обязал работать у себя на дворе двух молодых людей. Когда в 1652 г. дело дошло до властей, священник смертельно перепугался. В ужасе он отрицал решительно все: что русские люди работали у него на дворе, свое знакомство с этой семьей и, разумеется, сам факт долга[157].

Декларируя недопустимость пребывания православных на дворах у «некрещеных немец», московские власти сами посылали «работных людей» на дворы, занимаемые иностранными посольствами. В 1664 году на двор голландского посольства из Земского приказа было послать «для работы пять человек ярыжных добрых. И велеть им на посолском дворе быть до отпуску голландского посла с Москвы». Кроме того, в распоря- жение голландцев отрядили водовоза и трех сторожей105. Возможно, подобная практика носила постоянный характер.

В провинциальных городах контроль за соблюдением указа был символическим или отсутствовал вовсе. Иностранные купцы свободно нанимали русскую прислугу и «работных людей», встречая противников лишь в лице местного духовенства. В 1686 году духовные власти Архангельска и Холмогор потребовали отнять у живших в там иностранцев русских слуг, так как последним чинится от иноверцев «насильство и осквернение» в православной вере, постах и т. п. Иностранные купцы опротестовали челобитье духовенства, указывая на голословность обвинений, и вновь заявили, что не могут обойтись без услуг русских людей. Имея, с одной стороны, негодующее духовенство, с другой, опасаясь навредить торговле иностранных купцов, русские власти, как уже бывало не раз, нашли компромиссное решение. По указу государей велено было провести следствие, изобличенным иноземцам запретить держать у себя русских людей, остальным же дозволялось иметь русских людей «на дворничестве в особых хоромах» у которых бы ворота или калитки были на улицу «где мочно б приходить священникам со святынею и со всякою потребую»106.

В Московском государстве XVII века право на обладание поместьем, как правило, было неразрывно связано с обязанностью несения государевой воинской службы. Именно на военную службу государей московских следовала большая часть иноземцев, принимаемых в России XVII века. Содержание значительного числа воинских людей (многие из которых имели чины капитанов, полуполковников и полковников) на одних только денежных окладах потребовало бы крупных расходов от небогатой русской казны. А. С. Мулюкин писал по этому поводу: «Правительство, стесненное в денежных средствах, поневоле вынуждалось наделять иностранцев, в тех или иных

Ю5ргддд ф 50 Сношения России с Голландией. On. 1. 1664— 1665 гг. № 6. — Приезд в Россию и отпуск посла Голландских Ста- тов Якова Борела... Л. 51,60. 106 Отнятие у иноземцев русской прислуги в городах Архангельске и Холмогорах // Памятники к истории протестантства в России. Документы собранные проф. Дм. Цветаевым. М., 1882. С. 102—103.

случаях, из земельного фонда»[158]. В статьях Соборного уложения Алексея Михайловича иноземцы постоянно упоминаются в числе помещиков и вотчинников Московского государства, как, например, в статьях 1 и 2 главы XI о сыске и возврате беглых крестьян без урочных лет. Поместные иноземцы в своих правах были полностью равны с русскими помещиками. Статьи 30, 31 и 32 главы XVI предусматривали выделение равных прожиточных поместий вдовам и незамужним дочерям дворян, детей боярских и иноземцев, погибших или попавших в плен на государевой службе[159]. Тем не менее, между поместьями русских людей и иностранцев властями была проведена своего рода разграничительная линия. Статья 14 главы XVI Соборного уложения 1649 года гласит: «А иноземские [поместья] иноземцам беспоместным и малопоместным, а мимо иноземцов, иноземских поместий никому не давать. А русских поместий иноземцам не давать».

Таким образом, как мы видим, Московское правительство как бы создает два отдельных поместных фонда: для иноземцев и для русских служилых людей, запрещая передавать земли из одного в другой. Но статья 3 главы XVI предписывает: «А меняти поместья московским всяких чинов людям с московскими всяких чинов людьми, и з городовыми дворяны, и с детьми боярскими, и с иноземцы четверть на четверть, и жилое на жилое... и те меновые поместья межь ими расписывать по их полюбовному челобитью и по поручной записи...»[160] Две статьи Соборного уложения явно противоречили друг другу. Объявленная свобода обмена поместий делала бессмысленным разделение поместного фонда на русский и иноземный.

Власти быстро заметили свою ошибку и уже 30 апреля 1649 года (т. е. после окончания работы по составлению Соборного уложения, но еще до его публикации) издается указ: «Великий государь указал: иноземских поместий русским людем давать никому, и сдачей сдавать не велел; а в мену, кто учнет с инозем- цы поместей менять, и без памятей из Иноземского приказу в Поместном приказе не расписывать»[161]. Указом от 30 апреля правительство будто бы спохватывается и восстанавливает обоюдную неприкосновенность русского и иноземского земельных фондов.

По мнению комментаторов Уложения, появление данного указа должно было предотвратить разбазаривание иноземцами своих земель[162]. Действительно, еще при царе Михаиле Федоровиче в 1630 году был провозглашен указ, запрещавший иноземцам продавать и обменивать вотчины и поместья из-за того, что «ис тех иноземцов многие поместья свои и вотчины спро- дают и меняют... а емлют от того деньги, и те денги пропивают и зернью проигрывают и тем от государевой службы отбывают, и з бедности бьют челом государю о корму»[163]. Однако распоряжение от 30 апреля не препятствовало иноземцам обмениваться поместьями друг с другом. Следовательно, причина появления указа была иной.

По мнению А. С. Мулюкина, крестьяне не состояли в таких отношениях к владельцу, как холопы и домашняя прислуга, служившая из найму, и опасаться личных влияний земельных владельцев не было таких веских оснований[164]. На мой взгляд, мнение это не бесспорно, что доказывает дальнейшее развитие событий. Нехватка средств вынуждала Московское правительство наделять иноверцев поместными землями, а, значит, и жившими на них православными крестьянами. Однако при этом светские и в особенности духовные власти не оставляла тревога относительно «стеснения в вере» иноземцами православных христиан или, что еще хуже, распространения среди них «ересей иноземских». Отношение русских духовных и светских властей к праву иноземцев владеть православными людьми нам уже известно. Запрещая «некрещеным немцам» держать во дворах русских холопов и прислугу, законодатели XVII столетия мотивировали запрет чинимым русским людям «стеснением в вере», а именно тем, что «православным християнам от иноверцев чинится теснота и осквернение и многие бес покаяния и отцов духовных помирают и в великий пост и в иные посты мясо и всякий скорм едят неволею» и т. д. Создание двух изолированных друг от друга земельных поместных фондов — русского и иноземного — позволяло ограничить распространение угрозы иноверческого влияния на крестьян теми землями, которыми иноземцы уже владели ранее. Кроме того, выделение изолированного иноземного поместного фонда облегчало русским властям контроль над ситуацией. На мой взгляд, именно этим стремлением продиктован запрет передавать иноземцам земли, принадлежавшие ранее русским помещикам.

Запрет же на передачу поместий иностранцев русским людям связан с необходимостью сохранять размеры «иноземско- ого фонда» достаточными для испомещения необходимого правительству числа служилых иностранцев. Впрочем, законодательство допускало исключения в особых случаях, когда переход земель из иноземского поместного фонда в русский не наносил ущерба интересам государства.

Статья 18 гл. XVI Соборного уложения гласит: «А будет зговорит замуж вдова, иноземцова жена за дворянина или сына боярского за беспоместного или за поместного с прожиточным своим поместьем, и те прожиточные поместья за теми людьми за кого они замуж зговорят, по тому же справли- вать»[165]. Таким образом, у русских служилых людей появилась легальная возможность приобретать земли, ранее принадлежавшие иноземцам. Правительство старалось рационально использовать имеющиеся в его распоряжении земли. Прожиточные поместья вдовых иноземок выводились из государевой службы надолго, если их владелицы не могли найти себе мужа- иноземца. Разрешение идти замуж за русского человека с прожиточным поместьем несло для правительства двойную выгоду. Во-первых, крестьяне переходили от иноверцев к русскому помещику (брак с русским человеком подразумевал принятие иноземками православия). Во-вторых, вдовий прожиток снова возвращался «в службу».

Следует отметить, что согласно ст. 19 гл. XVI Соборного уложения 1649 года, вдовам русских служилых людей также разрешалось выходить с прожиточными поместьями замуж за иноземцев, но только лишь за «крещеных» т. е. православных[166]. Следовательно, речь может идти лишь об одностороннем перетекании вдових прожиточных земель из иноземного поместного фонда в русский. По всей вероятности, количество прожиточных земель, перешедших от вдов иноземцев к русским людям через заключение брака между ними, было незначительно.

В 1651 году Московское правительство решило расширить возможность передачи русским людям вышедших из службы прожиточных земель незамужних дочерей и вдов иноземцев. Царским указом разрешалось: «...которые иноземки, некрещеные вдовы и девки учнут сдавать прожиточные свои поместья, матери новокрещеным сыновьям, сестрам, и братьям, и тетки племянникам, и тещи зятьям и в иные роды русским людям за то, что тем людям с тех их поместий государевы службы служить, и их вдов и девок кормить и замуж выдавать с приданным... А что в государевом указе написано... иноземские поместья, давать иноземцом, а мимо иноземцом, и иноземских поместий никому не давать; и тот его государев указ о таких сдаточных поместьях отменить»[167]. По мнению А. С. Мулюки- на, распоряжение 1651 года было издано к «невыгоде иноземцев и к выгоде русских людей», и им было положено начало неравенству в поместном праве иностранцев перед русскими людьми[168]. На мой взгляд, в указе 1651 года трудно усмотреть какое-либо ущемление поместного права иноземцев, так как речь шла лишь о прожиточных поместьях вдов и незамужних дочерей служилых иностранцев. Как следует из текста указа, передача таких поместий русским людям должна была носить сугубо добровольный характер.

В 1652 году произошло событие, без сомнения произведшее сильное впечатление на Московское правительство. В сочинении Адама Олеария описывается случай с поместьем полков- ника А. Лесли. Жену полковника русские крестьянки обвиняли в том, «что она им в постные дни, в противность русской вере, дает мясо, трудною работою удерживает их от хождения в церковь, не дает им на дворе столько времени, чтобы они утром могли положить полагающееся перед Богом и иконами количество поклонов и совершить свое служение Богу, кроме того, она будто бьет народ и — что отвратительней всего — взяла икону со стены и бросила ее в пылающую печь, где она и сгорела. Перед русскими последнее обстоятельство было делом великим и обвинением страшным»[169]. Мнение Олеария о тяжести обвинения в глумлении над иконой подтверждается воспоминаниями немца Конрада Буссова о событиях 1611 года и судьбе некоего польского дворянина, «который у Сретенских ворот в пьяном виде трижды стрелял в образ святой Марии... ему сначала отрубили обе руки и прибили их к стене под образом... потом провели его через эти же ворота и сожгли в пепел на площади»[170]. Независимо от того, совершала ли в действительности полковница Лесли что-либо подобное или нет, сам факт, что подобное обвинение было выдвинуто в адрес поместного иноземца, должен был сильно встревожить власти. «Тут вмешался патриарх, сумевший убедить его царское величество, что у иностранцев следует отобрать все поместья... а бояре, давно уже простиравшие свои корыстные руки к хорошо устроенным поместьям немцев... ежедневно докладывали его царскому величеству, чтобы исполнено было справедливое ходатайство патриарха»[171].

21 сентября 1653 года был отдан указ объезжему голове Са- мойлу Силбухину ехать в Арзамасский уезд для того, чтобы поместья и вотчины тамошних иноземцев «полковников Александра Краферта, да Александра Томлтона, да полуполковника Юрья Англера...» (и т. д., всего 7 человек. — С. О.) «...со всеми угодьем со крестьяны, и с бобыли, и с захребетники, и с подсо- седники, и с женами, и с детьми, и со всеми крестьянскими животы... со всем отписать на государя, для того, ведомо Велико- му государю... Алексею Михайловичу учинилося, что они некрещеные немцы, им крестьянам чинили всякую налогу и утеснение в нашей православной християнской вере греческого закона, и християнским душам многое осквернение, и многие без отцов духовных, без покаяния помирали, и в великий пост и в иные посты мясо всякий скором с ними немцы ели, и с ними приобращались от Святыни по неволе от их немец отлу- чалися». В указе имеется ссылка на царскую грамоту от 4 сентября того же года, в которой Арзамасскому воеводе также предписывается отобрать на государево имя поместья и вотчины «немцев»[172]. На мой взгляд, вполне справедливо предположение А. С. Мулюкина о том, что указ 4 сентября Арзамас - ким воеводам, на котором основывается распоряжение объезжему голове, «есть циркулярное распоряжение, которое было обращено ко всем воеводам, где имелись иностранные помещики, но которое дошло до нас лишь в Арзамасском экземпляре»[173].

Взамен поместий иноземцев поверстали «кормовыми окладами» — денежным жалованием. Как и следовало ожидать, реакция иностранцев на это распоряжение правительства была негативной. Доходы от поместий и вотчин считались предпочтительней, нежели не всегда исправно выплачиваемый «кормовой оклад». Кроме того, размер денежного жалования зависел от чина, а не от величины поместий или вотчин иноземцев, и многие служилые «немцы» оказывались в убытке. Так, поручик Федор Фамендин жаловался, что после изъятия у него поместья, жалование ему определено 7 р. в месяц, «а за иными г-рь поместья за подполковниками и за маеры были меньши нашего, а г-во жалование подполковником 15 р. на месяц, а ма- еорам по 13 р.»[174]. Настоятельные просьбы иностранцев вынуждали русские власти искать способ смягчить финансовые потери «некрещеных немец», лишившихся свои поместий и вотчин. Кто-то, как поручик Фамендин, добился повышения в чине[175]. В ряде случаев иноземцам было позволено оставить себе (продать) «всякую животину и хлеб» из их бывших поместий и вотчин125.

В том же 1653 году был дан второй указ, касавшийся права иноземцев владеть землей и крестьянами: «Иноземцом, всяких чинов людем вотчины свои продавать русским людем, а иноземцам некрещеным не продавать»[176]. Указ не имеет точной даты, однако опубликованные Т. А. Лаптевой материалы дела о наследовании вотчины иноземца Ю. Ю. Абрамова свидетельствуют о том, что распоряжение о продаже иноземцами своих вотчин русским людям последовало позднее сентябрьского указа об изъятии поместий[177].

В отличие от поместий, вотчинами служилых людей жаловали за особые заслуги: «многие службы», походы, «осадное сидение» и т. д. Возможно русские власти посчитали, что просто «отписать на государя» «родовые и выслуженные вотчины» иноземцев не вполне справедливо. Указ разрешал иностранцам продавать свои вотчины, но только русским людям. Сумііда, вырученная от продажи, должна была послужить чем- то вроде компенсации. По своей форме и лаконизму указ о продаже вотчин очень напоминает статью 18 главы XVI Соборного уложения (о передаче прожиточных поместий вдовых иноземок русским людям в случае замужества). Отсутствие же обширной обвинительной части (о стеснении в вере русских людей) резко отличает его от указа 1627 о запрете «иноверным» держать у себя во дворах православных, ст. 70 гл. XX Соборного уложения и указа 21 сентября 1653 года о конфискации поместий у «некрещеных немец».

Земли с крестьянами в России XVII века могли принадлежать не только служилым иноземцам, но и иностранным промышленникам. В 1638 году к тульским заводам Андрея и Авраама Виниусов и Юлиуса Вилконса была приписана дворцовая

Соломинская волость с 347 крестьянами. Передача земель с православными крестьянами в распоряжение иностранных промышленников продолжалась и после того, как у служилых «некрещеных немец» были отписаны на государя их вотчины и поместья. Так, в 1657 году Марселис и Акема к своим малоярославским металлургическим заводам получили Вышегородскую волость. Крестьяне снабжали заводы продуктами и дровами, выполняли различные вспомогательные работы. Дворцовые волости передавались иностранным промышленникам безвозмездно, правда, заводчики обязались продавать казне продукцию по заранее оговоренной цене. Голландцу фон Сведену в 1668 году к его суконному производству, была дана на откуп Иванковская волость в Каширском уезде. Нидерландец, фактически был полным хозяином волости: собирал с крестьян в свою пользу оброк, накладывал повинности. Предполагалось, что с казной заводчик будет расплачиваться произведенным сукном. В 1693 году к олонецким «железоделательным» заводам датского комиссара Андрея Бутенанта фон Розенбуша был приписан Кижский погост. В отличие от поместий и вотчин «служилых немец», земли, пожалованные иностранным промышленникам не подлежали обмену, продаже или залогу и оставались в их распоряжении лишь на время работы заводов128. Крайняя заинтересованность русских властей в успешной работе промышленных предприятий побудила правительство продолжать практику передачи иностранным заводчикам земель с православными крестьянами и во второй половине XVII столетия.

«Немцы» не были единственными иноверцами в Московском государстве, владевшими землями с православными крестьянами. Поместьями и вотчинами наделялись и служилые представители мусульманских народов, национальная аристократия, обобщенно называемые в русском законодательстве «татары и мурзы». Оснований опасаться мусульманских влиятМулюкинА. С. Очерки юридического... С. 217—220; Демкин А. В. Западноевропейское купечество... Вып. 2. М, 1994. С. 4—12; 1665 г, декабря 25. — Жалованная грамота голландцу Филимону Акеме с племянниками, на железные заводы в Малоярославском и Оболенском уездах //Доп. к АИ. Т. 5. СПб, 1853. № 9. С. 55-60.

ний на православное население было никак не меньше чем «па- пежских, люторских или калвинских». Статья 34 гл. XXII Соборного уложения гласила: «А будет бусурман какими-нибудь мерами... русского человека к своей бусурманской вере принудит и по своей бусурманской вере обрежет... и того бусурмана по сыску казнить, зжечь огнем безо всякого милосердия»[178]. По своей букве статья направлена против мусульман, обращающих русских людей в ислам, при этом законодательство Московского государства XVII века не содержит запретов «немцам» совращать русских людей в католичество и протестантизм, что можно объяснить лишь фактическим отсутствием сколько-нибудь значительного ряда подобных прецедентов.

Выходцы из Западной Европы, зная жесткость реакции русских властей в вопросах прозелитизма иных конфессий, остерегались давать малейшие поводы для подозрений. За рассматриваемый период удалось выявить лишь два случая, когда «немцев» обвиняли в намерении «приводить русских людей в свою веру». Причем в первом случае очевидны были корыстные мотивы челобитчика. «Часовник» Моисей Терентьев требовал отнять у торгового англичанина Томаса Рыцарева сына «крещеного» переводчика иноземца Ульяна Игнатьева — Зи- новку, утверждая, что «немчин Томос хочет обмануть, Зиновка приводит в свою веру и хочет свезти за море». В ходе следствия выяснилось, что по завещанию переводчика в 1615/16 гг. все имущество и сын «до ево возмужания» поручались заботам близкого друга англичанина. По всей видимости, «многие животы» переводчика (в деле имеется их роспись) и послужили причиной челобитья. На момент обращения к патриарху «немчин Томас был за морем, а Зиновка без себя отдал грамоте учит мироносицкому священнику Тихону». По указу Филарета Никитича Зиновку и имущество передали Моисею Теренть- еву, у которого в услужении (по «служебной кабале») находилась мать мальчика — русская женщина Овдотья[179].

Другое челобитье — жалоба «девки Танки» на ее хозяина голландца Петра Деладала, что он «в постные дни и в нынешней пост ее душу всякими своими яствы сквернил и хотел привести в свою немецкую веру». По всей видимости, челобитье связано с желанием освободиться от службы у иноземца[180]. В обоих случаях, кроме изъятия у иноземцев православных людей, никаких карательных мер против них не предпринималось.

Помещикам мусульманам так же, как и некрещеным «немцам», было запрещено покупать, подавать или обменивать поместья и вотчины с русскими людьми[181]. Отношение «мурз и татар» к своим поместьям и крестьянам едва ли отличалось от «немцев» в лучшую сторону. Статья 47 главы XVI Соборного уложения запрещала «мурзам и татарам» поместья свои «пустошить», грабить крестьян, «чинить им налоги и насильства», угрожала наказанием в случае, если «от их налоги из тех их поместий крестьяне разбегутся» и т. п.[182] Тем не менее, власти долгое время не только не шли на изъятие у мусульман их поместий с православными крестьянами, и напротив, всячески старались закрепить их на пожалованных русским правительством землях. Та же Статья 47 главы XVI предписывала «жить в своих поместьях и вотчинах и владеть им мурзам и татарам всякому своим поместьем, где кто испомещен по дачам», грозила репрессиями тем, которые «учнут бегать в иные городы и в татарские и в черемисские деревни»[183]. Лишь в конце века власти предприняли попытку лишить мусульман права владеть поместьями и вотчинами с православными крестьянами.

В 1681 году, 16 мая, по царскому указу велено было у «татар и мурз» поместья и вотчины отписать на г-ря, «для того, ведомо г-рю мурзы и татаровя... крестьяном чинят многие налоги и обиды и принуждают их к своей басурманской вере». Для сохранения за собой поместий и вотчин татарам было предложе- но креститься в православную веру[184]. Указ по своей форме очень напоминает сентябрьское распоряжение 1653 года об изъятии поместий и вотчин у «немцев», однако дальнейшее развитие событий резко отличалось от сценария середины века. Власти не пошли на наделение «татар и мурз» денежным жалованием, а 24 мая 1681 года указали иноверцам, «которые упрямством своим в святую православную веру не крестились, определить на прокормление их крещеным родственникам»[185]. Вероятно после этого на московское правительство обрушились протесты не только самих «басурман», но и их православной родни. Спустя год после первого указа о лишении мусульман поместий с православными крестьянами власти решили возвратить «татарам и мурзам» половину их поместий[186]. А 13 июл,я 1682 года «г-ри пожаловали мурз и татар поместьями и вотчинами и другою половиною по-прежнему, а они б... им великим государем служили, а крестьяном никаких налог и православной христианской вере тесноты не чинили»[187].

Относительную терпимость к праву «мурз и татар» владеть поместьями и вотчинами следует объяснять тем, что они, в отличие от «некрещеных немец», являлись подданными московского государя. На территории России проживали их народы, а нобилитет являлся частью служилого сословия. Испомеще- ние служилых «мурз и татар», в том числе и на землях с православным населением, являлось средством укрепления связей между национальной аристократией мусульманских народов и московскими властями. Предприняв попытку изъять поместья и вотчины у «мурз и татар», власти напрямую столкнулись с угрозой утраты лояльности части национальной знати, отказом «служить службы» и т. п.

Не вполне однозначно, после сентября 1653 года, обстояли дела с поместьями и вотчинами «некрещеных немец». В последующие месяцы и годы в ряде царских указов можно встретить упоминания о поместных иноземцах. Так, например, 10 ноября 1653 года было дано распоряжение «о бытии служилым людям к службе готовыми и об отсрочке им в судных делах», при перечислении категорий служилых людей мы встречаем иноземцев разных городов, помещиков[188]. 30 января 1955 года в указе о выдаче прожитков из поместий женам и дочерям погибших на службе служилых людей наравне с дворянами и детьми боярскими названы и иноземцы[189]. В указе от 1661 года иноземцы значатся среди служилых людей, не явившихся на службу из своих деревень[190]. Царский указ от 15 февраля 1671 г. об отписании половины поместий и вотчин у не явившихся на службу ратных людей упоминает и иноземцев и т. д.[191] Позднее, в царствование Федора Алексеевича, в «Новуказных статьях о вотчинных и поместных делах» велено было «прожиточные поместья некрещеных вдов иноземцев после их смерти справливать за крещенными ее родственниками обходя некрещеных»[192]. Не исключено, что под «иноземцами» в этих указах подразумевались «татары и мурзы» или шляхта, перешедшая в русское подданство после присоединения к России белорусских и украинских земель.

Упоминания о поместных иноземцах в течение нескольких лет после «Арзамасского указа» вполне можно объяснить и задержками в его реализации. Поместье полковника Александра Краферта в Арзамасском уезде, упоминавшееся в сентябрьском указе 1653 года, было отдано в поместье окольничему Ф. М. Ртищеву лишь в 1656 году[193]. В том же году вотчину иноземца Кашпира Балхова велено было «отказать» его «крещеному» брату рейтарскому ротмистру Андрею Балхову[194]. Трудно сказать, оставались ли «некрещеные» офицеры хозяевами поместий с 1653 года до передачи их новым владельцам или земли этот период числились «за государем». Не исключено, что во владении вдов и незамужних дочерей погибших на службе иностранных офицеров оставалась часть прожиточных поместий. Да и для самих «немцев» властями время от време- ни могли делаться исключения ввиду особых заслуг. В приходной книге пошлинных денег Печатного приказа за март- апрель 1657 года, была записана жалованная грамота иноземцу Филипиусу Фангостерну. Иноземца наградили «за ево многую службу, что ево радением Юрьева Ливонского городские сиделцы всяких чинов люди государю добили челом» (т. е. склонил горожан к капитуляции. — С. О.), пожаловали в Юрьевском уезде селами Лудеговым и Разиным «з деревни и с крестьянами и с пашней и со всяким угодьем»[195]. Косвенным подтверждением того, что крестьяне в поместье Фангостерна были православными, являются русские названия сел.

Де ла Невилль в своем сочинении писал о полковнике Павле Менезии (Менезис), бывшем в особой чести у Алексея Михайловича. По словам француза, государь пожаловал Менези- су поместье с 60-тью крестьянами каждый из которых «приносит своему хозяину около 8 экю в год»[196]. Менезис выехал в Россию в 1661 году вместе с Патриком Гордоном. Менезис приходился родственником жене А. С. Матвеева, шотландке Евдокии Гамильтон. В 1672 г. шотландец в качестве русского дипломата был послан в Европу с предложением западным государям антитурецкой коалиции. Следует отметить, что исследователи биографии Менезиса не обнаружили никаких иных материалов о владении поместьем, кроме свидетельства Не- вилля[197].

В конце столетия Петр I в нарушение старого правила пожаловал двух своих любимцев Лефорта и Гордона за взятие Азова вотчинами. Лефорт получил вотчину в Епифановском уезде с. Богоявленское в 140 дворов, Гордон получил вотчину — с. Красная слобода в 100 дворов[198].