§ 39. ОСОБЫЕ ГРУППЫ ЗАКЛЮЧЕННЫХ

Уже с конца 20-х годов комендант крепости в своих донесениях царю различал среди заключенных в крепости, кроме узников Алексеевского равелина, две группы. Одна из них обозначалась в ежемесячных рапортах коменданта как заключенные «по открытым предписаниям», а другая — как заключенные в «особых казематах».

ные суду, содержавшиеся на военной гауптвахте, но также и в Невской и Никольской куртинах. Но известны случаи, хотя и более редкие, когда «по открытым предписаниям» содержались заключенные, судьба которых была разрешена без суда самим Николаем. Во вторую группу (в «особые казематы») заключенные попадали по «высочайшему» повелению, в основном за политические преступления и только в исключительных случаях — за уголовные. Так, например, в 1836 году был заключен в «бастион Зотова под аппарель в особый арестантский каземат № 1» чиновник Павлов, осужденный за убийство другого чиновника и приговоренный к каторжным работам. Сам Николай, утвердивший обряд публичной казни Павлова, предписал отправить его после опозорения прямо с площади «а тройке в особый каземат Петропавловской крепости, заковав в кандалы и заменив вицмуя* дир крестьянским армяком. Более чем странно было такое отягощение участи осужденного:              царь мотивировал это «уклоне

нием от объявления истинных причин, побудивших его (Павлова.— М. Г.) к убийству коллежского советника Ain релева». Имя Павлова попадается в списках заключенных до 1846 года включительно, когда он умер в крепости от нервной горячки !.

Арестованные по открытым предписаниям содержались в Петербургской крепости также на гауптвахтах. Преимущественно это были офицеры. Но здесь же иногда содержались и обвиняемые в должностных и общеуголовных преступлениях. Среди узников- офицеров отметим секунданта А. С. Пушкина подполковника Из архивного дела о нем видно, что он был прислан сюда при бумаге генерал-адъютанта Мартынова от 11 марта, 1837 г.

Трудно выяснить, какие причины приводили к заключению на гауптвахту Петербургской крепости распоряжениями самого царя. Вероятно, здесь играла свою роль особая тяжесть того или иного обвинения. Политического интереса дела этих арестантов

не представляют. Обвиняемые в политических преступлениях заточались, по общему правилу, в казематы куртин и бастионов, а в самых важных случаях — в Алексеевский равелин.

В добавление к двум названным группам заключенных с мая 1836 года в ежемесячных рапортах коменданта крепости царю появилась новая группа — «подсудимых арестантов, по высочайшей воле содержащихся в С.-Петербургской крепости с обучением в рекрутской школе и с употреблением их в обыкновенные работы». Они содержались в общем заключении в Невской куртине. В мае 1836 года их было 96. Эта группа, состоящая из нижних чинов заключенных, указывалась постоянно в рапортах вплоть до 1868 года, их в ней насчитывалось каждый месяц 50— 90 человек. Редко эта цифра спускалась до 40 и никогда не достигала 100. В ведомостях не указывалось ни фамилий этих рядовых, ни их преступлений, а также неизвестно, какое время они проводили в заточении. Немалый процент их находился в больнице. Но ясно, что срок пребывания был здесь небольшим, так как каждый месяц одни заключенные прибывали, а другие убывали из казематов.

Говоря об особых группах заключенных в Петропавловскую крепость, надо отметить, что 1843 и 1844 гг. в истории куртин и бастионов Петропавловской крепости занимают совсем особое место. В эти годы казематы крепости заполнились в первый и последний раз не участниками восстаний и бунтов, не политическими борцами, а теми, кто в количестве нескольких сот человек вошел сюда под именем воров и мошенников.

III отделение видело в этом заполнении крепости новыми жильцами настоящую ее профанацию, обесценивание, удар по «слдве» ее как политической тюрьмы. В одной из записок III отделения высказано опасение, что люди, забранные под видом воров и мошенников, расшатают в народе тот страх, который внушает всем уже одно название Петропавловской крепости.

Специальное дело, заведенное в канцелярии III отделения по поводу осуществления разработанного министром внутренних дел Перовским плана искоренения воровства в Петербурге, представляет выдающийся историко-политический интерес. Оно вскрывает такие картины неограниченного произвола администрации и в таком их огромном числе, что сам шеф жандармов, специалист по этой части, счел необходимым сообщить царю: «Продолжительное заключение в крепости многих невинных, наконец, общий ропот вынуждают меня еще раз подвергнуть на воззрение Вашего величества все обстоятельства этого дела».

Необычайной была уже роль Бенкендорфа в качестве «борца» против произвола и угнетения невинных. Вся его служебная деятельность в течение двадцати лет состояла в произволе и насилии. Бенкендорф именно на произволе построил свою карьеру, а насилие во всех его формах связано с его именем. Поэтому отнюдь не борьба за законность воодушевляла этого царского слугу, когда он выступал в защиту невинных. В действительности это была его борьба с конкурентом по службе — с министром внутренних дел Перовским. Но для нас совсем не важны мотивы, которыми руководился Бенкендорф, а важны факты, раскрывшиеся при осуществлении плана Перовского об уничтожении в Петербурге воровства и мошенничества. На этих фактах мы и остановимся.

Воровство и мошенничество, как известно, принадлежат к числу преступлений, по которым значительная часть преступников остается необнаруженной. В Петербурге с его дворцами и особняками, с богатством, пресыщенностью и роскошной жизнью знатнейших помещичьих фамилий, но вместе с тем нищетой и голодом основной массы столичного населения преступность достигала высоких размеров.

Первая статья инструкции определила контингент преступников, борьба с которыми подлежала ведению комиссии, словами: «воры, мошенники и разного рода подручники и помощники их». На практике агенты министерства внутренних дел вышли далеко за пределы этого перечня и арестовывали даже по подозрению в скопчестве.

Комиссия была наделена широкими полномочиями и, как видно из ее отчета, не будучи судебным органом, отправляла признанных ею виновников на каторгу, на поселение в Сибирь, на водворение в другие губернии и щедро назначала шпицрутены, плети и розги, а для более важной «первой» группы был использован и кнут.

Как видно из бумаг Бенкендорфа, полновластным распорядителем над свободой петербургских жителей сделался небольшой чиновник министерства внутренних дел Синицын [178], человек с небезупречным прошлым, а через 12 лет — сам арестант городской тюрьмы и Алексеевского равелина по обвинению в лжедоносе и вымогательстве взяток с богатых скопцов. Такому-то лицу Николай I передал свои права отправлять арестованных в Петропавловскую крепость.

* Синицын устроил два арестантских помещения в доме, принадлежавшем сестре министра внутренних дел, в котором проживал он сам. Его ближайшими помощниками были привлеченные им преступники с различными судимостями в прошлом.

Агенты Синицына и он сам не ограничивались арестами на площадях, на улицах, на народных гуляньях сразу по нескольку десятков человек, но совершали лихие ночные набеги и на квартиры обывателей. Одними из их первых жертв сделались две незамужние женщины, проживавшие в разных кварталах города. Они были доставлены на квартиру Синицына, а после своего освобождения подали Бенкендорфу жалобу, прося довести ее до сведения царя и предать Синицына суду.

В жалобе обе женщины рисовали картину их допроса Синицыным. Он требовал от них назвать фамилию скопцов в Петербурге и особенно тех из них, кто богат. Он производил допросы с насилиями и угрозами заковать женщин в кандалы, которые для их устрашения и были принесены в комнату допросов. Он грозил им: «Отправлю в крепость, засажу в холодную камеру, откуда не вырветесь». Без участия акушерки или повивальной бабки он сам подверг их половому осмотру, не считаясь с их девственностью. По его приказанию они были размещены при его квартире в разных арестантских помещениях, где и провели вместе с преступниками две ночи. Обе жалобщицы писали, что они провели эти две ночи «в холоде, голоде, нечистоте и всего для нас гнуснее — при всяком слышании от арестантов и казаков самых постыдных, скверных и всепротивных для слуха всяких женщин насмешливых слов и наглых выражений». Конечно, Синицыну эти безобразия сошли безнаказанно.

Приведенный случай не был единственным. Он начинал собой целый ряд других совершенно незаконных действий Синицына. Мы приводили выше название инструкции комиссии по «разбору» воров. Это название подчеркивало, что воры и мошенники пойманы «особыми средствами». Из жалоб потерпевших и черновых записок ні отделения видно, что «особые средства» состояли в настоящей провокации воровства, в стремлении создать оговор одних задержанных другими арестованными.

С купцом Курлановым сам Синицын совершил нечто столь же беззаконное и преступное, как с указанными выше двумя женщинами. Курланов жил раздельно со своей женой, проживавшей в квартире Синицына, который вел ее бракоразводное с мужем дело. Пользуясь своими неограниченными полномочиями, этот опричник министерства внутренних дел арестовал Курланова на его квартире, связал его, а затем заковал и отправил в Петропавловскую крепость. Часть денег, найденных на квартире у Курланова, он передал его жене, несмотря на то, что их раздельная жизнь продолжалась уже семь лет. Никаких доказательств преступности Курланова не оказалось, и комиссия его освободила.

Один из проектированных докладов Бенкендорфа царю, описывая подвиги Синицына, подчеркивал, что и в самой Петропавловской крепости арестанты Синицына содержатся с различными нарушениями закона. Так, например, Синицын приказывал обстригать арестованным мужчинам не только половину головы, но и полбороды. Между тем закон допускал лишь бритье полголовы и притом после приговора к более тяжелым наказаниям. На почве такой стрижки, когда один из подвергавшихся этому глумлению божился и кричал о полной своей невиновности, в камере, заполненной восемьюдесятью арестантами, раздался призыв — не допускать этого издевательства.

Председатель комиссии докладывал министру внутренних дел о преступных действиях Синицына, но министр не только не внял этому донесению, но даже очень резко обвинял самого председателя за неправильную, по его мнению, оценку этого способного и «честного» чиновника. Председатель комиссии в ответ на такую защиту вновь подтвердил свои обвинения с просьбой довести их до сведения царя. Победителем вышел министр Перовский: Николай I не остановил преступлений Синицына. На общем фоне беззаконий они не резали царского глаза. В 1844 году, т. е. через год после начала действий комиссии, ее работа закончилась выражением всем членам «монаршего благоволения».

Царь, таким образом, завершил своей благодарностью разгул того произвола, жертвами которого сделались 436 человек, заточенных в крепость. Они, арестованные в большинстве случаев без законных оснований, пережившие за время заключения инквизиционные приемы сыска и глубочайшего надругательства над их личностью, подвергались без суда разнообразным наказаниям. Комиссия действовала с полной решительностью и не останавливалась перед назначением всех родов телесного наказания и всех видов лишения свободы. Дела только четырех лиц она передала в судебные органы, а с прочими расправилась сама. Эта расправа оставляла за собой тяжелый след надолго, и не раз поступали впоследствии в III отделение просьбы от родных наказанных о пересмотре их дел. Большинства из осужденных было подвергнуто телесным наказаниям в соединении с заключением в арестантские роты, высылкой в отдаленные губернии или на родину, со ссылкой в Сибирь, отдачей в солдаты и пр. За время производства дела, в течение одного года, из 436 арестованных умерло 38 человек. Этот громадный процент смертности показывает, в каких тяжких условиях находились заключенные. Около 10% арестованных было освобождено от наказания и оставлено в Петербурге: в отношении их сама комиссия признала неправильность ареста.