§ 41. ЗАВОДСКИЕ КРЕСТЬЯНЕ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

В самом конце 1836 года и в январе 1837 года местная администрация в Пермской губернии и центральная власть в лице министра внутренних дел, шефа жандармов и самого царя были сильно взволнованы необычным для того времени событием: в Соликамском уезде на заводе Лазаревых было раскрыто тайное ^общество, членами которого были исключительно заводские крепостные.

Через одиннадцать лет после восстания декабристов, револю- ционеров-дворян, эти крестьяне сами решили взять в свои руки дело своего освобождения от крепостного ига. Во многих отношениях вновь открытый заговор представлялся даже страшнее усмиренного дворянского восстания. Было неизвестно, какие разветвления получил крестьянский заговор, какими средствами они располагали. Но было ясно, что царское правительство и его опора — дворянство — стоят перед попыткой самих крестьян вести организованную борьбу за свержение крепостного строя. Это было много опаснее отдельных случаев убийства крепостными их помещиков и страшнее разрозненных вспышек крестьянских волнений. Вот почему местная администрация и центральная власть проявили большое беспокойство, развив самую энергичную деятельность по раскрытию заговора и по его ликвидации.

Крестьянский заговор оказался в действительности менее страшным, чем он представлялся администрации, когда в ее руки в тот момент попали воззвания и устав тайного общества. Это не помешало произвести тщательную проверку губернаторского и жандармского дознания путем допросов арестованных крестьян в самом III отделении в Петербурге, куда их привезли из далекой Пермской губернии. В стенах Петропавловской крепости, в казематах Никольской куртины, 13 марта 1837 г. оказалось восемь новых заключенных. Новыми были эти заключенные не только по времени их поступления, но и по характеру предъявленного к ним обвинения.

Царь быстро расправился с этими новыми своими врагами. Уже через четыре месяца, в июле 1837 года, шестеро из них «высочайшим» повелением были превращены в узников солдатских казарм финляндских гарнизонов, а трое отправлены в кавказские батальоны. Так они, эти девять безвестных миру узников Петропавловской крепости, и пропали навсегда.

Хотя я и не нашел сведений о подробностях пребывания этих заключенных ни в тюрьме III отделения, ни в казематах Никольской куртины, но нельзя не остановиться на этом деле с той подробностью, которого оно заслуживает. В истории царской тюрьмы нас интересуют не только тюремные стены, не только условия пребывания в них узников, но и сами узники и за что, и как они попали внутрь крепостей и тюрем.

Дело девяти крестьян с завода Лазаревых вписало яркую страничку в историю революционного движения крепостных рабочих в России. Сто лет эта страничка оставалась непрочитанной в ворохе дел секретного архива III отделения. Стоит прочесть ее и вспомнить имена тех девяти рабочих, которые написали эту страницу.

Самое удивительное в этом деле — образовательный уровень крепостных крестьян, авторов подписанного ими воззвания и устава их тайного общества. И то и другое было в настоящем 21*

смысле слова плодом их коллективного творчества. Конечно, уровень умственного и политического развития, вероятно, не у всех у них был одинаков. Но жандармское донесение в Петербурге, отмечавшее принадлежность арестованных большей частью к числу учеников заводского училища, прямо подчеркивало, что они получили «очень хорошее образование». Их господа готовили из них себе приказчиков и других должностных лиц заводской администрации, а получили тайных врагов.

Начнем наше ознакомление с этим делом с приведения значительной части текста воззвания, на платформе которого должна была развернуться деятельность тайного крестьянского общества. Этот интереснейший документ обращает на себя внимание не только своим содержанием, но и формой его изложения. В нем, между прочим, было записано:

«Во всех известных странах света не видно таких законов, чтобы граждане государства даны были в неотъемлемое владение таковым же, как и они люди. Но у нас в России, напротив, с издревле дворянам и гражданам, имеющим капиталы, предоставлено российскими государями полное право иметь своих крепостных людей». Помещикам дано право наказывать своих людей. Свои права помещики передают своим управителям, и «притесняемые люди приходят в отчаяние, через что беднеют, развращаются, а после и совсем погибают; другие за малые вины наказываются жесточайшим образом — мучатся горными и другими тяжкими работами и наконец молодые отдаются в рекруты, которые в России во всеобщем презрении, а старые ссылаются на поселение, и все это происходит от крепостных же людей или таких же граждан. Господа же, принуждая к трудам своих людей, расточают без малейшего сожаления в поте лица приобретенное их людьми и через то разоряют себя и без того уже бедных крепостных людей, не заботясь о том, что последние часто не имеют и куска хлеба, для утоления мучащего их голода». Авторы воззвания с горечью отмечали слепое повиновение крепостных своим господам, сравнивая это с повиновением «скотины своему хозяину». Поставив вопрос: «Кто дал дворянам право поступать так с подобными себе?», воззвание опровергает правильность утверждения, что рабство установлено самим богом.

Рассуждая таким образом, граждане образованных стран света все единодушно восстали и сбросили с себя поносное иго невольничества, сделавшись свободными гражданами». Россия отстала от других стран по образованности и, «не отряхнувшая еще мрака невежества», остается в рабстве.

«Конечно, есть люди и в России, которые, чувствуя всю тяжесть оков невольничества, стремятся к одной цели — к искоренению невольничества, но таковых еще очень мало...».

Подчеркивая, что величие государства зависит от свободы граждан, воззвание продолжало: «Посему для блага России и потомства ничего больше не остается делать, как собрать благомыслящих граждан в одно общество, которое бы всячески старалось о ниспровержении власти присвоивших ее несправедливо и о ускорении свободы. Для сего то, благородные сограждане, ниспровергнем соединенными силами невольничество, восстановим свободу и через то заслужим благодарность потомства! И таким образом, теперь, развязывая крепко завязанный до сего узел и достигая главной цели, могущей доставить притесненным гражданам России свободу, сделаем между собой заговор и приступим к начальному оного основанию».

За этим воззванием следовал текст устава общества в десять пунктов такого содержания:

«1) Основание общества должно состоять из нескольких членов, избранных из верных приверженцев свободы.

2. Члены сии должны по выслушании всех правил, своеручно утвердить сие постановление и дать клятву...
   навсегда хранить начатое дело за величайшую тайну.
3. По подписании положений и по обязательству в исполнении таковых правил сие общество обязано избрать из членов своих:

а) председателя, имеющего большинство голосов и утверждающего мнение других членов,

б) префекта, имеющего осторожное и внимательное наблюдение за хранением тайны законов и о положении общества,

в) советников из составленных членов, имеющих право в присутствии давать мнение при начатии какого-нибудь дела. Дела же решать по большинству голосов,

г)              секретаря, обязанность коего следующая: писать инструкции на языке общества, управлять денежною кассою (если она будет), писать письма также особенным языком в другие места сочленам общества и т. п.

4. По избрании тех первых лиц, общество с согласия всех членов и утверждения председателя и префекта поручает некоторых из образованных сочленов привлекать на свою сторону тех, которые еще чужды сему делу и которые могут быть полезными сочленами общества, но с тем однако же, чтобы не высказывать ново- приступающим лицам всех положений общества, не уверовавшись, что они верны и что согласны подписать положение. Сим доверенным общества председатель оного имеет (право) давать инструкции для аккуратного действия по оным.
5. Члены общества должны всячески стараться разведывать все тайны, касающиеся не только до общества, но и до посторонних лиц — тайны, из которых бы общество могло извлекать что- нибудь для себя полезное.
6. Если общество по подозрению или по ложному доносу будет приговаривать безвинного к какому-нибудь наказанию и если хотя один из членов знает невинность подсудимого, то стараться защищать его всеми силами, доказывая невинность: ложно же обвинителя разобравши дело, т. е. с намерением ли он обвинил или по незнанию сущности дела, судить также строго как должен был судиться и обвиняемый.
7. Если члены общества по какому-нибудь случаю будут разосланы в различные места, то они всячески обязаны стараться привлекать к себе тех, которые в случае могли бы быть полезны.
8. Когда что-нибудь касающееся до общества услышит член оного, то тогда же должен явиться к председателю.
   Председатель, услыша донос члена, немедленно должен назначить собрание. Члены же в назначенное место, в назначенный час обязаны немедленно явиться. Собрание должен назначить председатель, а в отсутствие его — член, заступающий должность председателя.
9. В случае, если будет нужно о каком-нибудь важном деле делать обществу постановление, то все члены оного непременно должны утверждать оное своею подписью; так же инструкции и т. п., писать же их должен секретарь, он же обязан подшивать их к постановлению и некоторым образом наблюдать за хранением положения; хранить его обязан председатель.
10. В случае измены какого-нибудь члена обществу (если оное будет открыто) прочие члены его всячески должны стараться отыскавши изменника и разобравши дело, достойно наказать».

Под этим документом стоят подписи: Петр Поносов, Михаил Ромашев, Степан Десятов, Петр Мичурин, Андрей Михалев и Федор Наугольных.

Кроме этих шести, приняли участие в тайном обществе Петр Ширкалин, Алексей Ширкалин, Михаил Поносов, а также и Степан Наугольных, который вошел в сношения с управляющим имением Лазаревых, обманом получил в свои руки приведенный выше документ и передал его этому управляющему. Этот последний немедленно арестовал всех подписавших документ, кроме Степана Десятова, находившегося в Петербурге. Управляющий помчался в Пермь к губернатору. Очень скоро губернатор и жан: дарм мчались из Перми в имение Лазаревых на Черномский завод. В Петербург уже летело губернаторское донесение. Арестованные сознались. Зачинщиком себя признал крепостной, сын приказчика, учившийся в училище при заводе, Петр Поносов. Он отрицал всякое постороннее подстрекательство и влияние, заявив, что мысль об образовании такого общества у него возникла, под влиянием чтения книг. В апреле или мае 1836 года свою мысль о свержении помещичьей власти он сообщил трем товарищам по учению. Они дали свое согласие на участие в обществе, пригласив в него еще пятерых, также из числа крепостных учеников заводского училища. На общем собрании они выработали устав или правила деятельности общества. Жандармы доносили в Петербург, что эти правила «были составлены сообразно мыслей Петра Поносова — Степаном Десятовым и Федором Наугольных, исправлены же Алексеем Ширкалиным (занимающим должность учителя в заводском училище). Начисто переписаны Михаилом Ромашевым».

Таким образом, члены кружка учащейся крепостной молодежи и один из учителей школы, также сам крепостной, каждый так или иначе приобщились к составлению устава задуманной организации.

Из приведенного текста воззвания и устава видно, каким чувством протеста против крепостного права была проникнута эта молодежь, готовая к борьбе против помещиков, как усиленно бились ее сердца и как глубоко проникала молодая критическая мысль в сущность классового противоречия между барином и его крепостными. Правда, устав тайного общества ничего не говорил о конкретных действиях по организации восстания против помещичьей власти и, собственно говоря, не шел дальше вербовки новых членов общества. Это было скорее всего общество пропаганды, но это не умаляет значения революционного кружка за-* водской крепостной молодежи. В уставе есть черты внешней обрядности, например, обязанность давать подписку и клятву. Есть

в нем и черты некоторой «пышности» организации с ее председателем, префектом, советниками и секретарем. Здесь сказалась молодость участников задуманного общества. Но не надо забывать, что за десять лет перед тем у членов дворянских масонских лож эта обрядность и пышность вылились еще ярче.

Эта отмеченная нами сторона в тайной организации не ускользнула от внимания министра внутренних дел, находившего в ней некоторое для себя успокоение, когда он писал губернатору в ответ на его донесение: «Хотя предположение составителей общества есть, вероятно, лишь плод безрассудной мечтательности молодых людей, увлеченных чтением вредных книг и превратным понятием о своем состоянии, тем не менее должно обратить на себя бдительное внимание начальства». Однако министра беспокоило, не распространились ли эти мечты, «превратное понятие о своем состоянии» и среди населения Черномского завода и в других местностях. Было предложено обследовать это и по окончании расследования переслать все дело и арестованных в Петербург. Это распоряжение показало, какое большое значение придавало правительство тайной организации крепостной молодежи. Недаром из Петербурга на Черномский завод был отправлен жандармский полковник, пробывший на месте расследования целый месяц.

Следственная комиссия при участии этого жандармского полковника через два месяца закончила следствие, придя к заключению: «Следственное дело ясно открывает, что предположение тайного общества возникло в Черномском г.г. Лазаревых заводе в апреле 1836 г., к чему первым руководителем был Петр Поносов от начитанности книг и превратного об оных и своем состоянии понятия. Других же тайных руководителей и подстрекателей не было и все общество состояло из 9 человек (из них один Степан Десятое находился в СПБ)».

Все обвиняемые сознались. К сожалению, в архиве III отделения не оказалось того следственного дела, которое производилось в Перми и в котором записаны показания обвиняемых. В найденном мной архивном деле III отделения помещены лишь переписка этого отделения с пермским губернатором, донесение жандармского полковника и показание арестованного в Петербурге Степана Десятова. Вероятно, поведение арестованных на допросах определило отношение к ним пермской администрации. Она заковала в кандалы Петра Поносова и Петра Мичурина. Произведенные ею обыски не дали никаких результатов, но было отмечено, что при этих обысках найдены стихотворения казненного декабриста Рылеева.

Самый интересный во реем этом деле вопрос, конечно, о том, как в глухом местечке Соликамского уезда, на Черномском заводе, могла зародиться среди крепостной молодежи мысль об организации тайного общества для ниспровержения крепостного права. Нет ничего удивительного, что следственная комиссия обратила на это свое внимание: «Черномский завод, — доносила она в Петербург, — состоит в Пермской губернии в Соликамском уезде, глухом месте, отдален от больших в сей губернии трактов, и разве по нарочитой надобности только можно быть в оном».

Но вместе с тем донесение комиссии отмечало, что в Пермской губернии заводские люди более образованные, чем в других губерниях, так как главные заводчики имеют много училищ, в которых «преподаются науки по многим предметам, вовсе не нужным или лишним для людей крестьянского состояния, как-то: основание российского права, русская словесность, всеобщая история и т. п. Есть училища, похожие более на гимназии и состоящие из пяти классов, в коих ученики, числом до 150, продолжают учиться до 17 -летнего возраста».

В этом донесении, как видим, была прямая жалоба не только на количество заводских школ, но и на качество даваемого там образования, не соответствовавшего, по мнению авторов, званию крепостного человека.

Неизвестно, насколько соответствовало действительности это указание на значительное количество школ повышенного типа при заводах. Это же донесение сетовало на наличие при заводах приходских училищ с меньшей программой, но будто бы с весьма значительным числом учеников.

Особое внимание было обращено на Черномское училище, из среды учеников которого вышли арестованные. Оно было обревизовано и закрыто. Специальному обследованию подверглась библиотека, но неясно, находилась ли она при этом училище, или при заводе, или в имении Лазаревых. Список книг этой библиотеки был приложен к делу и переслан вместе с ним из Перми в Петербург. К сожалению, как указано выше, ни этого дела, ни списка книг в архиве III отделения не оказалось. Размеры этого списка (на 32 листах) говорят о значительном богатстве библиотеки. Инициатор образования тайного общества Петр Поносов, заявивший о влиянии на него прочитанных книг, определенно назвал лишь одного автора — Куно фон Кибурга. Заглавие его книги не было названо в следственном деле, но сама книга была приобщена к следствию и переслана вместе с ним в Петербург.

Следственная комиссия, заинтересовавшаяся не соответствующим, по ее мнению, для крепостного рабочего Поносова уровнем его образования, не упустила еще отметить, что «заводские люди вообще беспокойны и редко хорошей нравственности».

В оценке действий обвиняемых комиссия и исходила из этих двух предпосылок: во-первых, это люди, учившиеся в заводской школе со специальным горным классом, и, во-вторых, это вообще люди беспокойные уже потому, что они из семей горных рабочих!

В действительности они вышли из таких семей заводских крепостных крестьян, образовательный уровень которых был, вероятно, выше, чем у всей горнозаводской крестьянской массы, так как родители арестованных были большей частью работниками заводской канцелярии или мелкой администрации. У одного из них отец был конторщиком, у другого — писарем (копиистом), у третьего — приказчиком, а у четвертого в должности приказчика служил дед. Но обвиняемые, как показало следствие, не были оторваны от рабочей крепостной заводской массы и жили ее интересами. Недаром в своем воззвании они говорили о помещиках, которые мучают крепостных горным трудом и всякими наказаниями.

В архивном деле III отделения имеется показание лишь одного Десятова, проживавшего в момент раскрытия тайной организации в доме своих помещиков Лазаревых в Петербурге, куда он был переведен с завода в качестве писаря. По донесениям из Перми роль его в создании организации состояла в выработке вместе с Федором Наугольных, «сообразно мыслей Петра Поносова», правил деятельности общества, или его устава. Подпись Десятова стояла на документе непосредственно за подписью Петра Поносова, а этот последний даже предлагал ему подписаться первым, как бы признавая тем самым не второстепенное значение Десятова. В своих показаниях Десятов подтвердил инициативу Петра Поносова в создании общества. На собраниях кружка говорилось о тягостях крепостного права. Но в донесениях не уточнено, кто именно и что говорил на этих собраниях. Должно быть тема была слишком близка для всех и говорить мог каждый. Что же касается программы действий, то, по словам Десятова, члены ,кружка имели в виду впоследствии «просить правительство» об отмене крепостного права. Такое показание находится в противоречии со словами воззвания «о ниспровержении крепостного права». Само же воззвание и устав общества ничего не говорили о способах действия, ограничиваясь задачей привлечения новых членов.

Сведения о личности Десятова кратки. Ему было всего 19 лет. О своем образовании он сказал, что умеет читать и писать, обучался также арифметике, грамматике и священной истории. Учился он в школе всего полтора года, до смерти его отца, крепостного Лазаревых, работавшего на заводе конторщиком. После школы он два года работал в канцелярии Черномского завода, переписывая бумаги. Господская воля перебрасывала его по этой должности из одного места в другое, пока он не попал в Петербург, а оттуда в заточение и на солдатскую службу в крепостном гарнизоне одной из финляндских крепостей.

Мы знаем, что такова же в общем была судьба и других восьми обвиняемых, судьей которых взялся быть сам Николай I. В одном из документов архивного дела была выражена надежда: «Должно полагать, что мер открытия и самое наказание преступных возмутителей послужат на долгое время уроком для подобных зловредных людей не токмо по одному имению, но и по всем соседственным». Эти слова ясно показывали, что налицо был чисто классовый подход: крепостные противополагались помещикам, и в деле девяти крестьян видели угрозу тому государственному порядку, в основании которого лежало крепостное право.

С рассылкой арестованных по полкам закончилось их дело. Но сам Николай I начинал другое дело. Его напугал образовательный уровень этой крепостной молодежи. Очень скоро шеф жандармов писал Сперанскому о повелении царя составить особый комитет с участием его, Сперанского, министра внутренних дел, министра народного просвещения и Бенкендорфа «для пересмотра существующих постановлений о приеме в учебные заведения людей несвободного состояния, а также настоящих предметов преподавания как в сих заведениях, так и в принадлежащих партикулярным лицам, в которых воспитываются их крепостные люди». При этом добавлялось, что правила деятельности этого комитета передаст Сперанскому лично сам царь. Нельзя не видеть в этом особую заинтересованность Николая, задумавшего новые добавочные меры удушения крепостного крестьянства [180].

§ 42. УЧАСТНИКИ СТУДЕНЧЕСКИХ ВОЛНЕНИИ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

За двухсотлетнее существование Петропавловской крепости ее казематы не один раз заполнялись сразу несколькими десятками арестованных по одному и тому же делу. Эти же казематы четыре раза заполнялись единовременно сотнями узников. Три таких случая мной уже отмечены. Первый из них имел место в 1820 году, при восстании солдат Семеновского полка [181], второй — через пять лет, при восстании декабристов, а третий—в 1831 году, при арестах по делу о холерном бунте в Петербурге. Так однородную солдатскую массу узников 1820 года сменила в 1825 году солдатская и офицерская масса, а в 1831 году — также однородная и компактная масса мещан и крестьян. Прошло еще 30 лет, и в 1861 году за стены твердыни самодержавия были доставлены сотни представителей петербургского студенчества. Являясь большей частью детьми разночинцев, они вошли сюда как участники университетских волнений. Но было бы ошибочно видеть в них только недовольных одними лишь университетскими порядками. Для многих из них университетский вопрос был тесно связан с общеполитическим положением в стране.

Хотя ближайшим поводом к студенческим волнениям послужило издание новых правил для студентов, закрытие студенческой кассы и 'библиотеки, запрещение сходок, повышение платы за обучение, но события осени 1861 года приняли явно политический характер. Из стен университета студенты демонстративно вышли на улицы. К ним примкнули сочувствующие не из числа студентов. Настроения в русском обществе вообще и в столице в частности в начале 60-х годов делали университетские «беспорядки» политическим выступлением. Так смотрела на эти события и передовая часть самого петербургского студенчества. Студенческая прокламация, между прочим, провозглашала:

«Мы легион, потому что за нас здравый смысл, общественное мнение, литература, профессора, бесчисленные кружки свободомыслящих людей, Западная Европа, все лучшее, передовое — за нами. Нас много, более даже, чем шпионов. Стоит только показать, что нас много. Теперь кто же против нас? Пять-шесть олигархов, тиранов, крадущих, подлых, отравляющих рабов, желающих быть господами, они теперь выворачивают тулупы, чтобы пугать нас, как малых детей. Главное, бойтесь разногласий и не трусьте решительных мер. Имейте в голове одно: стрелять в нас не смеют — из-за университета в Петербурге вспыхнет бунт» *.

Эта прокламация, конечно, переоценивала силы студенчества: надежда на бунт в столице была совершенно эфемерна. Сочувствие студентам со стороны либеральной части столичного населения не пошло дальше одобрений, похвал, щедрого приношения съестных продуктов заключенным. Сопровождение демонстративного шествия студентов по улицам представителями учащейся молодежи из других учебных заведений, а отчасти и разными другими лицами увеличивало значение событий, но все это было еще очень далеко от пролога к бунту.

Материалы архива III отделения дали нам возможность выяснить количество студентов, заключенных в различные казематы Петропавловской крепости. Сводный отчет шефа жандармов за 1861 год определил общее число их цифрой в 335 человек 7 Первоначальное число заключенных студентов, по словам того же отчета, было всего два-три десятка, но в октябре было сразу арестовано 240 человек. Из общего числа арестованных 240 студентов ?ыли переведены в Кронштадтскую крепость, а 80 оставлено в Петропавловской крепости до разбора дел о них особыми комиссиями. По повелению царя 4 декабря часть их была выпущена, часть получила разрешение вернуться в университет, другие — сосланы в северные губернии или высланы на ррдину.

Волнения продолжались, и 20 декабря университет был закрыт. Студенческие волнения перекинулись и в другие университеты [182].

Цифровые сведения можно почерпнуть также из ежемесячных докладов коменданта Петропавловской крепости царю о числе арестантов Петропавловской крепости. В списке секретных арестантов на 1 октября 1861 г. было показано 20 студентов, заключенных в Никольскую куртину, частью в одиночках, частью вместе. Среди них были, между прочим, Студенский, Николай Неклюдов, Николай Утин, фон-дер-Флит. Кроме студентов, среди арестованных были четыре мальчика 13, 15, 16и 17 лет (их вскоре отправили из крепости к обер-полицмейстеру).

В списке на 1 ноября указаны фамилии 54 студентов, заключенных в Невскую куртину, и 36 — в Никольскую. На 1 декабря в Невской куртине значилось 90 заключенных и трое — в Алексеевском равелине (Сваричевский, Данненберг и Лобанов).

В течение декабря студентов освобождали, высылали или переводили в другие места, и на 1 января 1862 г. их оставалось лишь двое в Алексеевском равелине (Сваричевский и Данненберг) и один в Невской куртине (Кватц) [183].

Несмотря на огромное количество студентов, перебывавших в Петропавловской крепости в последней четверти 1861 года, они не оставили в печати сведений о своем пребывании там. Не много сведений мы нашли об этом и в архивных материалах.

Готовясь к приему новых заключенных, администрация крепости распорядилась забелить окна в казематах снаружи, навесить занавески на стекла, вставленные в дверях камер, и приняла другие меры предосторожности. III отделение особенно взволновалось, получив от своих агентов сведения, что 40 офицеров военной академии при осмотре ими монетного двора вступили в сношение с арестованными студентами посредством знаков. Но крепостная администрация отвергла правильность этого донесения.

Само тюремное начальство в одном из своих секретных рапортов признало тот факт, на который обращали свое внимание авторы мемуаров о пребывании в крепости, начиная с декабристов: мы говорим о страшной копоти ночников в тюремных камерах. На этот раз мы имеем возможность привести дословное описание размеров этой копоти и вредного ее влияния на здоровье заключенных. Конопляное масло в ночниках «в продолжение ночи производит такую копоть, что у арестованных делается чернота в ноздрях, ушах и даже наружно на лице, белье грязнится в короткое время, комнаты чернеют, воздух в оных заражается и разрушительно действует на здоровье лиц, в оных заключенных, потому, что они не выходят из комнат даже и для естественной надобности» *.

Один из участников студенческих событий, не попавший в число арестованных, но посещавший товарищей в месте их заточения, студент Сорокин оставил в своих воспоминаниях описание пребывания студентов в крепости. Он охарактеризовал это пребывание как исключительное для этой крепости по своей легкости. Ничего подобного не было никогда ни ранее, ни после. Это могло произойти только под напором поступившей в тюрьму огромной массы революционно настроенного студенчества и тех общественных настроений, которые были характерны для начала 60-х годов.

Сорокин вспоминал, что арест здесь не только не был тяжел ~для беззаботных юношей в такой огромной товарищеской семье, но даже весел. Студенты были размещены в больших общих камерах, прогуливались в крепостном саду. Кормили их довольно сносно, и родственники приносили все Свидания происходили два раза в неделю в квартире коменданта, превращавшейся на это время в «огромный ресторан, кишащий ликующей молодежью». Несколько комнат наполнялось народом. Сидели даже на полу. Разговоры, смех, даже студенческие напевы раздавались здесь. «Оригинальные арестанты буквально пиршествовали». По утрам занимались, читали, а после обеда происходили вокальные упражнения, драматические сцены и даже сочинили оперу на студенческие события с действующими лицами в виде министра народного просвещения, попечителя учебного округа и других. Списки оперы ходили по городу [184].

С описанием Сорокина совпадают и воспоминания поэта Михайлова. Он находился в заточении в крепости одновременно со студентами. «Глядя из своей форточки, я часто видел арестованных студентов. Почти как раз против моего окна было крыльцо другого отделения Невской куртины, и на нем нередко собирались студенты, сидели, курили, уходили и вновь приходили... И раз явственно слышал, как они говорили, указывая на меня: «Это Михайлов, кажется». Дня за четыре до произнесения мне приговора на площади, я почти все утро простоял у форточки, глядя на роспуск их по домам. Наехало пропасть мужчин и дам, верно, все родных, и студенты сновали по крыльцу, подбегая к подъезжавшим саням, пожимали руки и весело разговаривали. Некоторые из приезжающих родных или знакомых проходили на крыльцо, вероятно, с тем, чтобы посмотреть, как это содержатся люди в крепости. Слышались слова: «Можно? Идите, ничего... Можно. Да ведь нельзя, господа! и т. п.» [185].

Из описаний Михайлова видно, что старая крепость в три- четыре последних месяца 1861 года была омоложена пребыва- ниєм в ней нескольких сот студенческой молодежи. Перед натиском огромного числа новых молодых заключенных сломался обычный суровый режим склепов с живыми покойниками. Общению заключенных нельзя было помешать. Нет ничего удивительного, что администрация поторопилась освободиться от таких узников. Оказывало свое влияние на режим и либеральное настроение начала 60-х годов тем (более, что господствующим мнением все же было убеждение в чисто университетском характере событий. Новый генерал-губернатор Петербурга князь Суворов, заменивший уволенного Игнатьева, при котором произошли студенческие волнения, посетил студентов в Петропавловской крепости. По словам автора книги «Русское студенчество в эпоху 60-х годов», Суворов обратился к студентам с краткой речью, в которой сказал им о своем уважении к горячим молодым головам и шутя отметил, что благодарен им, так как университетские события привели к переводу его из Риги в Петербург

Университетские события привели не только к губернаторским перемещениям и новым назначениям. Печальнее для русской науки было увольнение из университета ряда крупных ученых — А. Н. Пыпина, Б. И. Уткина, М. М. Стасюлевича, В. Д. Спасо- вича и др. Оставление университета этими профессорами взволновало и тех студентов, которые согласились взять установленные новыми правилами входные билеты, так называемые матрикулы. Уход ряда профессоров еще более придавал университетским событиям политический характер. Но уже самый факт заключения студентов в государственную политическую тюрьму поднимал студенческие волнения до уровня политического выступления. Если режим в крепости оказался для студентов необычно легким, то это оказалось совсем неожиданным: за крепостью была слава грозного царского застенка. Аресты следовали пачками, но не устрашали студентов. Сами арестованные сложили популярную в то время песню, начинавшуюся словами:

Честь и слава тем студентам,

Кто не брал матрикул,

Не страшился казематов И не падал духом.

Без боязни слово правды Скажем мы народу И умрем мы, если надо,

За его свободу[186].

В этой песне слышны мотивы, которым предстояло развиться несколько позднее, когда передовая часть студенчества явилась поставщиком кадров революционного народничества.

Царская Россия этого времени вступала в эпоху капитализма. Рушился ряд пережитков старого крепостного строя. Одним из таких пережитков был дворянский университет. Потребность в людях с высшим образованием привела к демократизации студенчества, в составе которого преобладающее значение получили разночинцы. Они внесли новые наслоения в среду так называемой политической преступности, а вместе с тем и в состав политических заключенных.