§ 60. ИЗ СЕКРЕТНЫХ АРХИВНЫХ ДЕЛ О МОНАСТЫРСКИХ ТЮРЬМАХ СЕРЕДИНЫ XIX ВЕКА
г—^ истории царской тюрьмы монастырским тюрьмам, т. е.
местам заключения при монастырях, принадлежат тяже- т лые страницы. Нам хотелось бы поделиться с читателями чттг сведениями из секретных дел бывших царских архивов, характеризующими тех, кому вверялось дело исправления и перевоспитания других.
Я не ставил своей задачей исчерпать их все без исключения, а брал только очень немногие в виде примера, для иллюстрации, чтобы показать, до каких пределов могли доходить те, кому доверялись нравственное воспитание и человеческая свобода.В исследуемый нами период 1825—1870 гг. монастырская тюрьма применялась без судебных приговоров — по «высочайшему повелению» и по определению Синода. Она применялась по религиозным и политическим делам, а также за «дурное поведение», за пьянство и разврат лиц из православного духовенства. Как и в предшествующий период — за вторую половину XVIII века и за первую четверть XIX столетия, так и в этот второй период продолжали заключать в тюрьму Суздальского монастыря душевно заболевших обвиняемых почти исключительно духовного звания. Однако этим не исчерпывалось применение монастырского заточения. Изучение архивных материалов выявило случаи — хотя и редкие — заточения в монастырские тюрьмы без суда по обвинению в уголовных преступлениях. Уделив далее ознакомлению с монастырскими узниками особый параграф (см. § 63), я теперь же для характеристики произвола монастырского заточения приведу пример такого заточения без суда по уголовному делу. Правительство приняло особые меры для сохра-
нения в полной тайне этого случая возмутительного произвола по «высочайшему» повелению в интересах одного из представителей высшей бюрократии.
Монастырские стены помогали правительству и господствовавшему классу прятать за них и свои собственные преступления и собственный свой разврат. С этой точки зрения в высшей степени показательным явилось архивное дело о заключении в монастырь унтер-офицерской вдовы Ершовой.
Ее тюремное заточение началось в 1847 году и закончилось в дальнем екатеринбургском Новотихвинском монастыре лишь через 20 лет. Оно протекало в таких условиях, что только через 10 лет ей было позволено выходить из кельи в церковь и для прогулок по монастырю. Никто из монастырского начальства и из местных властей Екатеринбурга не знал причины заточения этой молодой женщины. Сама она была связана «высочайшим» повелением никогда и никому не объявлять, за что она заключена в монастырь. За нарушение этого запрета царское повеление грозило ей немедленной ссылкой в Сибирь.Вполне понятен интерес, который пробуждала к себе эта таинственная узница. Можно было бы подумать, что перед нами какая-то очень важная «государственная преступница». В действительности ничего подобного не было. Ее упрятали на 20 лет в монастырскую тюрьму только для того, чтобы оградить репутацию одного аристократа, важного чиновника.
Исследуемое нами архивное дело начинается с секретного распоряжения шефа жандармов жандармскому полковнику Станкевичу в Москве — разыскать и немедленно арестовать Ершову. В бумаге от 21 августа 1846 г. с пометкой «весьма секретное и нужное» III отделение сообщало в Москву: «В Москве у Тверской заставы в приходе Василия Кесарийского в доме купца Сечкина жительствует молодая женщина, именем Юлия. Приметы ее: хороша собой, 30 или 32 лет, роста высокого, стройная, полная, волосы имеет черные, глаза голубые, ресницы длинные, лицо круглое, бела, бледна, нос правильный, но с небольшим горбом, рот маленький, губы тонкие, верхняя губа немного вперед, зубы очень хорошие». Предписывалось арестовать эту красавицу и отправить ее в ні отделение.
Казалось, что описание сделано с увлечением, такими яркими и сочными красками, и образ стройной брюнетки с голубыми глазами нарисован такими приметными чертами, что было бы нетрудно ее разыскать. Но найдена она не была и, вернее всего, не могла быть найдена, так как не существовала в действительности. Но если она в действительности не существовала, то во 1 всяком случае существовала в воображении высокопоставленного
чиновника, тайного советника Обрезкова.
Весьма сомнительную репутацию именно этого чиновника, богатого человека, и оберегало царское правительство.Рассмотрение архивного дела убеждает в том, что тайну дела Ершовой знали только царь и шеф жандармов Орлов. Подробности дела выяснились только при освобождении Ершовой из монастыря. Они заключались в следующем.
В 1842 году тайный советник Обрезков получил анонимное письмо с предложением свидания с одной дамой; в качестве посредницы была указана унтер-офицерская вдова Ершова. Надо полагать, что анонимному автору этого письма были известны те качества тайного советника Обрезкова, которые навели на мысль предложить ему устройство любовного свидания. Автор письма не ошибся в расчетах. Обрезков разыскал Ершову и, узнав от нее, что неизвестная дама, предложившая интимное с ним свидание, носит графский титул, воспламенился еще более. Началась переписка. В продолжение шести месяцев переписка носила лишь интимный характер, нисколько не затрагивая материальных вопросов. Но затем начались пожелания материального характера. Обрезков их удовлетворил, а обещанное свидание под разными предлогами откладывалось. Проходили месяцы и годы, — и, как дословно говорится в секретном документе, Обрезков, «увлекаемый таинственностью и подстрекаемый выражениями в беспрерывно получаемых им письмах, все более и более вдавался в обман. Ездил неоднократно, повинуясь указаниям, делаемым ему в письмах, за границу и жертвовал значительные суммы. В продолжение трех с половиной лет передал он Ершовой в наличных деньгах и частию вещами 133 тысячи рублей ассигнациями».
Так продолжалось с 1842 по 1846 год, когда, по собственному признанию Обрезкова, он понял, что стал жертвой обмана. Не приходится удивляться, что Обрезков для расправы с обманщиками вместо суда обратился во всесильное III отделение. Ему неловко было выносить на суд и свое пристрастие к интрижкам в духе сомнительного адюльтера, и то, что он был одурачен. Ершова призналась, что выступала в роли посредницы от некоей Юлии, которая осталась неразысканной.
Николай повелел заточить Ершову в монастырь, приказав ей держать «в непроницаемой тайне» все это дело.Так начались долгие годы заточения. Просьбы о помиловании, в том числе поданная игуменией монастыря, оставались без удовлетворения. Брат заключенной в своем ходатайстве об освобождении сестры с полным основанием указывал, что преступление сестры не известно, но если бы оно было самым тяжелым, то по закону оно уже искуплено наказанием, которое за истекшие годы подлежало сокращению по манифестам. Но правительство оберегало репутацию Обрезкова. Опасаясь, что раскрытие дверей монастырской тюрьмы раскроет тайну похождений этого одураченного чиновника, оно предпочитало не выпускать узницу *.
Раскрытые Октябрьской революцией бывшие царские архивы проливают свет на состояние монастырских тюрем. Приведенные выше факты дают некоторый материал для общей характеристики условий монастырского заточения. Отдельные же дела о том или другом лице, заточенном в монастырь, показывают, до каких невероятных пределов доходил и здесь произвол церковной и светской администрации.