§ 19. ИСПОЛНЕНИЕ ПРИГОВОРА НАД ДЕКАБРИСТАМИ

Во исполнение указа царя верховный суд должен был избрать наказание пяти осужденным к четвертованию. Следует отметить чрезвычайно двойственную роль царя в этом вопросе. Своим указом он как будто предоставил самому верховному суду решать судьбу пяти главных осужденных.

Вообще Николай не допускал исхода процесса без смертной казни. Еще в июне, через три дня после учреждения верховного суда, он писал великому князю Константину Павловичу: «В четверг начался суд со всей приличествующей обрядностью; заседания не прерываются с 10 часов утра до 3 часов пополудни. При всем том я не знаю еще, к какому приблизительно дню это может быть кончено. Затем наступит казнь: ужасный день, о котором я не могу думать без содрогания... Я предполагаю приказать произвести ее на экспланде крепости». Таким образом, царь уже более чем за месяц выбрал место для казни. В 1926 году журнал «Красный архив» впервые опубликовал новые документы, бывшие до революции секретными. Из них видно, что Николай входил в подробности самого процесса казни 7

Итак, пять декабристов по воле царя оказались приговоренными к повешению.

После объявления приговора до момента его исполнения протекло несколько часов. В самый день объявления осужденным приговора сестра приговоренного к казни С. И. Муравьева-Апостола обратилась к царю с просьбой разрешить ей свидание с братом перед его казнью, а после казни выдать ей его тело для погребения. Царь разрешил это свидание, отказав в выдаче трупа. Свидание состоялось ночью перед казнью в Петропавловской крепости. С. И. Муравьев-Апостол был не только сам спокоен, но даже сумел ободрить и утешить сестру. Он проявил заботу об осужденном брате их Матвее, попросив сестру позаботиться о нем. Повидимому, другие четверо осужденных не имели свидания с родными перед казнью. Но сохранилось подлинное письмо Рылеева, писанное к его жене в ночь казни перед самым моментом увода его на казнь. В этом письме он пишет: «В эти минуты я занят только тобою и нашей малюткой; я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе».

Это спокойствие приговоренных к смерти не покинуло их, как мы увидим ниже, и в мучительные часы казни [90].

Что касается приговоров над матросами и солдатами, участниками восстания, то сведения об этом появились в более полном виде совсем недавно, в 1929 году, в томе VI «Восстание декабристов» издания Центроархива. Но и опубликованные теперь сведения позволяют дать еще далеко не исчерпывающую статистику видов судебной репрессии, обрушившейся на солдат и матросов. Вот эти цифры:

Из солдат Черниговского полка приговорены:

к шпицрутенам через 1000 человек 12 раз и затем каторжные

работы .                 3

к шпицрутенам через 1000 человек от 1 до 6 раз и перевод на

Кавказ                  103

к 200 ударам лозами и перевод на Кавказ .........              15

перевод на Кавказ              805

ссылка на поселение и лишение дворянства              1

Из солдат 8-й пехотной дивизии и 8-й артиллерийской бригады: к шпицрутенам через 1000 человек 12 раз и перевод на Кавказ .              3

к шпицрутенам через 1000 человек от 1 до 6 раз и перевод на Кавказ                 73

к 300 ударам лозами и перевод на Кавказ .                7

перевод на Кавказ              71

Из гвардейских полков лейб-гвардии Московского полка, лейб- гренадерского полка, гвардейского экипажа:

на каторгу              8

к шпицрутенам через 100 человек от 6 до 8 раз              9

перевод в полки Кавказского округа              698

командировано в составе сводно-гвардейского полка на Кавказ . .              1036

Всего на Кавказ было переведено 2740 человек, шпицрутенами было наказано 188 человек.

Дело о восстании Черниговского полка разбиралось в особой Белоцерковской судебной комиссии, и приговоры ее были более суровы.

Когда должна была совершиться церемония наказания нижних чинов, соседние помещики съехались смотреть на это зрелище с женами и детьми, как на ярмарку, а богатая помещица Бронницкая прислала двести пудов железа для кандалов [91].

О казни пятерых осужденных до нас дошло несколько описаний, в том числе короткое официальное донесение. Эти описания сделаны, с одной стороны, осужденным на 20 лет каторги бароном В. И. Штейнгелем со слов очевидца, а с другой — руководителем исполнения казни, начальником кронверка Петропавловской крепости В. И. Беркопфом и очевидцем казни — квартальным надзирателем. Описания дополняют одно другое [93].

Казнь совершилась на плацу кронверка Петропавловской крепости. До этой казни и после нее вплоть до 1881 года казни совершались всенародно и днем. На этот раз по воле царя казнь должна была состояться на рассвете, в три часа ночи. Надо предполагать, что царь не был уверен в совершении казни без всякой помехи, и именно поэтому для исполнения казни было выбрано необычные место и время. Громоздкая виселица, изготовлявшаяся вне Петропавловской крепости, была доставлена на плац с опозданием, вследствие какого-то происшествия с одной из подвод в пути. Виселица устраивалась у крепостного вала близ церкви Троицы на берегу Невы. Под столбом с пятью веревками была вырыта довольно глубокая яма, прикрытая досками. Предполагалось ставить осужденных на этот іпомост под перекладиной виселицы и после укрепления петель на шеях осужденных вынуть доски из- под их ног над вырытой ямой.

Последнюю ночь осужденные на казнь провели в отдельных казематах Кронверкской куртины. Они были совершенно спокойны. Во всей куртине господствовала мертвая тишина. Солдаты ходили на цыпочках. После объявления приговора осужденные были закованы в самые тяжкие кандалы. Перед казнью их отвели в крепостную церковь. Автор воспоминаний говорит, что осужденным пришлось заживо выслушать свое погребальное отпевание. Вероятно, это была отходная. После этого они были выведены к месту казни. Сюда же привели и прочих осужденных, которых разместили двумя каре: в одно каре ставили принадлежавших к гвардейским полкам, а в другое — прочих.

За этим должна была последовать казнь пятерых осужденных. Она была совершена в ночь с 12 на 13 июля. Виселица не была закончена своевременно. По словам очевидца, осужденные сидели в ожидании казни на траве и тихо беседовали. По воспоминанию квартального надзирателя, «...они были совершенно спокойны, но только очень серьезны, точно как обдумывали какое-нибудь важное дело». Когда к ним подошел священник *, Рылеев приложил его руку к своему сердцу и сказал: «Вы слышите, как оно спокойно бьется?». Осужденные в последний раз обнялись.

По сообщению начальника кронверка Петропавловской крепости Беркопфа, столбы оказались такими высокими, что веревки не доставали до шеи осужденных. Вблизи вала, где была устроена виселица, находилось полуразрушенное здание училища торгового мореплавания. По указанию Беркопфа туда было послано за школьными скамьями, чтобы поставить на них приговоренных к казни. Но осужденных ждало еще новое мучение. Когда скамьи были поставлены на доски над ямою, осужденные «втащены» на эти скамьи, на них надеты петли, лица закрыты колпаками и скамьи вынуты из-под ног, у троих приговоренных — Рылеева, Муравьева и Каховского — веревки оборвались: казнимые упали на доски, которые под их тяжестью сломались, и осужденные упали в яму. Началось извлечение из ямы сорвавшихся с виселицы. При падении Рылеев настолько расшибся, что был внесен на эшафот на руках. У Муравьева колпак слез с головы и была видна рассеченная бровь. Генерал Кутузов, распоряжавшийся казнью, ругаясь, кричал: «Вешайте, вешайте снова скорее». Но скоро сделать этого было нельзя: запасных веревок не было, пришлось посылать в лавки, а час был ранний, и лавки еще были заперты.

В оценке обстоятельств казни мнения самих осужденных на казнь и палачей разошлись. По словам Штейнгеля, сорвавшийся с виселицы Муравьев сказал: «Боже мой, и повесить-то порядочно в России не умеют». Генерал-губернатор Голенищев-Кутузов официально доносил царю: «Экзекуция кончилась с должной тишиной и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного». Но он добавлял: «По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы, при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев, сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть». Сам же Николай писал 13 июля своей матери: «Пишу на скорую руку два слова, милая матушка, желая Вам сообщить, что все совершилось тихо и в порядке: гнусные вели себя гнусно, без всякого достоинства. Сегодня вечером выезжает Чернышев и, как очевидец, может рассказать вам все подробности. Извините за краткость изложения, но, зная и разделяя Ваше беспокойство, милая матушка, я хотел довести до вашего сведения то, что мне уже стало известным».

Во время исполнения приговора над декабристами царь не был в Петербурге,. то ли из страха перед призраком повторения событий 14 декабря, то ли не желая оставаться в соседстве с местом казни, он выехал в Царское село. Сюда каждые полчаса к нему скакали курьеры с донесениями о том, что совершалось в Петропавловской крепости. На следующий день после казни царь возвратился с семьей в столицу и была произведена торжественная церемония очистительного молебствия на Сенатской площади при участии высшего духовенства и с окроплением земли, «оскверненной» восстанием. Вечером в тот же день офицеры кавалергардского полка, из среды которого было немало участников восстания, дали на Елагином острове праздник в честь своего нового шефа — царствующей императрицы — с великолепным фейерверком, как будто думая «треском потешных огней заглушить стенание и плач глубоко огорченных родных». Царь же издал манифест о предании забвению всего дела.

Но царь никогда в течение всей своей жизни не забывал ни 14 декабря 1825 г., ни его участников.

Почти одновременно с приведением в исполнение приговора в Петропавловской крепости, в Кронштадте на флагманском корабле «Князь Владимир» предстояло исполнить обряд лишения воинского звания морских офицеров — участников декабрьского восстания. Уже 12 июля адмиралу Крону было послано распоряжение, как производить церемонию разжалования, и вместе с тем был прислан четырехугольный черный флаг для поднятия его на корабле во время церемонии. Осужденных моряков вывели из Петропавловской крепости в ночь на 13 июля, одновременно с прочими осужденными, но направили их на Неву. Здесь они были посажены на два баркаса с решетками в окнах и доставлены к 6 часам утра на корабль «Князь Владимир». По пушечному выстрелу на этот же корабль прибыли офицеры и матросы с других военных судов. Осужденные моряки были поставлены на палубе. Здесь им зачитали приговор, и после этого над головами десяти из них были переломлены сабли, с мундиров сорваны эполеты и выброшены за 'борт в воду. С остальных осужденных были сняты мундиры и сабли. Кроме этого официального описания, существует описание одного из главных виновных — лейтенанта Завалишина, осужденного к смертной казни, замененной Николаем вечной каторгой. Он вспоминал, как собранные на корабле офицеры и командиры кораблей встречали их пожатием руки, а стоящие -вдали приветствовали их знаками. При чтении же приговора старик-адмирал заплакал, а некоторые офицеры не могли вынести всей сцены разжалования и, замахав руками, сбежали вниз, внутрь корабля *.

После приведения в исполнение приговора над моряками, они снова были доставлены из Кронштадта в Петропавловскую крепость, откуда предстояла их отправка в назначенные им места.

Для отправки осужденных в Сибирь на каторгу была выработана особая инструкция. Первая группа в четыре человека (Давыдов, Муравьев, Оболенский и Якубович) была отправлена 21 июля 1826 г., а вторая, также в четыре человека (Волконский, Трубецкой и братья Борисовы), — 23 июля. Путь был избран, минуя Москву, Ярославским трактом. Самый вывоз из крепости должен был происходить по ночам. На губернаторов тех губерний, через которые везли осужденных, возлагалась ответственность за надлежащий провоз ссылаемых.

Перед отправкой происходила заковка в ножные кандалы. Вместо заклепки кандалов были употреблены замки. В то время было обыкновение выбивать на замках разные пословицы. Зава- лишин вспоминает, что для его кандалов достался замок с надписью: «Кого люблю, тому дарю», а Николаю Бестужеву— «Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь» [95].

К каждому ссылаемому было приставлено по одному жандарму, а общее руководство перевозкой каждой группы возлагалось на специального фельдъегеря. Везли осужденных порознь на тройках — каждого в отдельной телеге. Путь до Иркутска был совершен очень быстро — в один месяц.

Но строгости инструкции не были соблюдены при переездах во всей их полноте, и уже в августе в главный штаб поступили доносы «о послаблениях в пути» с обвинением в этом фельдъегерей. Произведенное расследование выяснило, что Муравьева в пути расковали, что ему разрешили на одной из станций свидание с женой, что иногда ссыльных везли не поодиночке, а по нескольку в одном экипаже, что останавливались в трактирах, где закусывали и пили, что разрешали помыться в бане и пр. Фельдъегерь в своих объяснениях оправдывался, что он снял кандалы с Муравьева ввиду его болезненности и оттого, что они натерли ему ноги; хотя, действительно, и было разрешено помыться в бане, но эта баня была городничего и т. п. В донесениях фельдъегеря также сообщалось, что при переезде по России ссыльные большей частью молчали, плакали, жаловались, что растрясло, но по Сибири чувствовали себя бодрее *.

Провоз жандармами через Европейскую Россию в Сибирь многих десятков декабристов был таким крупным событием, которое не могло не остановить на себе внимания населения. Из воспоминаний всех декабристов видно, какое глубокое сочувствие вызывали к себе эти ссыльные в различных слоях населения. Правительственные агенты, следившие за этим подневольным путешествием декабристов, наоборот, старались изобразить самые отрицательные отношения населения к ссыльным. Однако при всем их старании проглядывали черты этого сочувствия к осужденным. Примером такого донесения явилось сообщение неизвестного автора, хранящееся в одном из дел Военно-исторического архива в Москве. Приведем из него несколько строк.

Указанное нами донесение сообщало о провозе через Ярославль прежде всего Якубовича, Артамона Муравьева, Оболенского и Давыдова. Анонимный автор отмечал заезд четырех названных декабристов для обеда в трактир в Ярославле. По его словам, «Оболенский плакал, видя, как толпа черни осматривала их с презрительным любопытством», и Муравьев старался успокоить Оболенского. Через несколько строк донесение опять повторяло: «Низшие сословия с презрением смотрят на них, дворянство и купечество благонамеренны и привержены правительству». Эту благонамеренность доказал один из купцов, кричавший с балкона своего дома декабристам: «Прокламаторы, законодатели». Эти окрики встретили возражение со стороны находившегося здесь вольноотпущенного крестьянина. Он кричал купцу: «За что бранишь? Они несчастные, наказанные». По словам донесения, в этой стычке купца и крестьянина из-за декабристов другие находившиеся на улице стали на сторону благонамеренного купца, и крестьянину пришлось спасаться от побоев.

Не без злорадства донесение сообщало и о другом подобном факте. Волконский, спускавшийся по лестнице трактира, запутался в кандалах, и какой-то крестьянин ему сказал: «Учись, барин». На это Волконский ответил только двумя словами: «За вас»

В том же тоне очевидного старания успокоить правительство и уверить его в преданности ему всего народа донесение заканчивалось уверением: «Вообще из рассказов по всей дороге заметить можно, что даже чувство сострадания, столь свойственное народу русскому к жесточайшим преступникам после наказания, в отношении к сим людям нигде не обнаружено, и всеобщая везде ненависть показывает ясно, как масса народа привержена правительству и установленному порядку».

Это язык жандарма. Аноним сам себя выдает, говоря об «установленном порядке», «приверженности правительству» и т. п.

Но и не все жандармы оказывались, так сказать, на высоте положения и не все оправдывали доверие своего начальства. В 10 верстах от Мологи в 1828 году проезжавшие крестьяне нашли узел с жандармской шинелью и фуражкой и представили находку полиции. На дне в жандармской фуражке оказались зашитыми письма декабристов — Александра Поджио к Рачин- скому, Муханова к сестре и Пущина к его родным в виде обширного письма, написанного карандашом во время пересылки Пущина из Шлиссельбургской крепости в Сибирь. Из этого последнего письма III отделение узнало о происшедшем в Ярославле свидании пересылавшихся декабристов с Уваровой, поджидавшей здесь провоза ее брата — Лунина, и с двумя родственницами Якушкина. Эти строки письма послужили основанием к преданию фельдъегеря военному суду. Впрочем, он отделался довольно легко. В наказание ему было зачтено предварительное содержание под стражей, и его даже оставили на прежней службе, но с приказом Николая I не доверять ему ответственных поручений. Расследование этого дела вскрыло тяжелую картину: жены, сестры, матери ссыльных декабристов подолгу жили в городах, через которые должны были провозить их родных жандармы, чтобы проститься с ними и снабдить чем-нибудь на дорогу. Например, за Уваровой была организована бдительная слежка и отобраны заготовленные ею для брата ящики. Администрация предполагала найти в них что-либо запрещенное, но ошиблась в своих ожиданиях.

1 ЦГВИА. Фонд главного штаба, 1826, X» 40—682. «Отправление декабристов в Сибирь».