§ 20. ДЕКАБРИСТЫ В КРЕПОСТЯХ ПОСЛЕ ПРИГОВОРА

31 августа 1826 г. царь образовал особый «тайный комитет» по исполнению приговора над декабристами, осужденными в ссылку. В этот комитет были назначены Сперанский, Бенкендорф, начальник штаба Дибич, генерал-губеонатор Сибири Лавинский и генерал-майор Лепарский, впоследствии комендант Нерчинских рудников и Петровского острога.

Однако на местах ничего не было подготовлено для приема более чем сотни важных «государственных преступников». Комитет по исполнению приговора был образован тогда, когда в Сибирь уже были доставлены первые осужденные. Пришлось приостановить высылку осужденных и возобновить ее лишь к январю 1827 года. К этому времени оставалось еще неотправленными около 70 человек, приговоренных к каторге, и один —- к поселению. Эти приговоренные содержались, кроме Петропавловской крепости, также и в других крепостях: в Шлиссельбургской, Кекс- гольмской, Выборгской, Свеаборгской, Свартгольмской, Дина- бургской, Роченсальмской (большинство этих крепостей было в Финляндии).

Финляндские крепости ко времени заключения в них декабристов насчитывали сотни лет своего существования. Башня Выборгской крепости была построена в XIII в. и цела еще до сих нор (автор этих строк посетил ее летом 1940 года). Высотой в 50 метров, она сложена из гранита, и толщина стен ее более трех с половиной метров. В разных местах устроены амбразуры. До пожара в 1856 году здесь было шесть этажей. Сохранившийся нижний этаж заключал в себе темные или почти темные казематы, служившие для заточения узников, как и помещения в сгоревших этажах.

1 К. В. Грен хаген, Спутник по Финляндии, 1903, стр. 80 и 158.

Неизвестно, чем руководствовался тайный комитет или, вернее, сам царь, оставляя одних приговоренных в Петропавловской крепости, а других пересылая в иные места заключения. Но в настоящее время в отношении некоторых декабристов выяснились причины иногда очень долговременного задержания их в таких страшных местах заключения, как Шлиссельбургская крепость или Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Так, Иосиф Поджио, приговоренный к 12 годам каторги со снижением срока до 8 лет, был отправлен после объявления приговора в Свеабор^ скую крепость, откуда в апреле 1828 года был переведен в Шл|Я сельбургскую. Здесь он провел весь остальной срок НсЖаАии^Р условиях полного одиночества. Только раз в году к нему допускался католический монах. Теперь выяснилось, что высочайшее повеление о таком заточении Иосифа Поджио последовало в удовлетворение просьбы сенатора Бороздина; ІІоджио был женат на его дочери, которая рвалась последовать за мужем на каторгу вопреки воле отца. Место заточения Поджио держалось в строжайшем секрете, и поиски жены оставались безуспешными.

В архивном деле III отделения имеется подлинное прошение жены Поджио на имя Николая. В нем она, мать пятерых детей, умоляет царя указать ей место содержания ее мужа, чтобы она могла поехать к нему. Ответа она не получила. Еще ранее, в марте того же года, она об этом же просила Бенкендорфа, и тот не постеснялся солгать ей, ответив, что место пребывания ее мужа еще не известно. Показателем тяжелых переживаний жены Поджио и его матери служит та аккуратность, с которой ему в неизвестное для них место его заточения писали обе эти женщины, посылая вместе с письмами деньги и посылки. Эти письма и посылки передавались Поджио в крепость, но до января 1829 года он не имел разрешения царя отвечать на них.

1 Из дела видно, что в 1828 году он получил письма и посылки: 11 мая —

посылку и письмо с вложенными в него 100 рублями, 5 июня ТО же,

5 июля—то же, 10 нюля—письмо от жены; 9 августа — письмо и 100 рублей денег; 6 сентября — то же; 18 сентября — письмо; 1 октября — то же; 22 октября — письмо и две посылки; 30 октября — 100 рублей, 19 ноября — письмо и 21 декабря — письмо и посылку с табаком. Из другого дела видно, что с такой же аккуратностью Поджио продолжал получать письма и деньги и в 1832—1834 гг., т. е. до его отправки на поселение в Сибирь. Из дела не видно, от кого именно были эти письма, деньги и посылки, пересылавшиеся через III отделение, но они посылались очень часто, иногда четыре письма в месяц, а деньги по 100, 200 и даже 500 рублей за раз.

Вид Читинского острога декабристов.

Копия с рисунка, сделанного с натуры декабристом И. А. Анненковым.

Анненковым.

Вид Читинского острога декабристов. Копия с рисунка, сделанного с натуры декабристом И. А.

Лунная ночь в Чите. Тюрьма декабристов.

Художник — декабрист Н. А. Бестужев. Из собрания Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина.

проклятием в случае поездки к мужу, не удалось поехать в Сибирь *.

Точно так же и другой декабрист, Батенков, родом сибиряк, провел в Петропавловской крепости не только весь срок каторжных работ— 15 лет, но и еще лишних 5 лет и после этого сослан в Сибирь на поселение. О причинах такого отношения царя к Ба- тенкову существуют два предположения. По одному из них царь был крайне раздражен поведением Батенкова: царь освободил его первоначально от следствия с предоставлением ему денежного вознаграждения, но Батенков, опасаясь, что товарищи объяснят милости царя предательством, написал царю письмо с заявлением о сочувствии декабристам[96].

В Архиве революции мне попались три дела, проливающие некоторый свет на пребывание Батенкова в Алексеевском равелине. Так как об этом пребывании в печати никаких сведений до сих пор не было, то найденные материалы представляют особый интерес.

На обложке дела Алексеевского равелина 1827 года среди фамилий пяти узников равелина стоит фамилия Бекетова. Но в деле

Лунная ночь в Чите. Тюрьма декабристов.

И. Ленина.

Художник — декабрист И. А. Бестужев. Из собрания Всесоюзной библиотеки имени В.

этом нет никаких сведений о Бекетове, а имеются материалы о Ба- тенкове. На обложке дела как будто нарочно была перепутана фамилия этого декабриста для того, чтобы затерялась фамилия Батенкова. Так и случилось: царю было угодно забыть Батенкова в Алексеевском равелине не только на 15 лет, назначенных по конфирмации, но и еще на 5 лишних лет. В названном деле имеется прямое указание о переводе Батенкова из Свартгольмской крепости в Алексеевский равелин по повелению самого Николая, но никакой мотивировки такого исключительно сурового отношения к узнику не приведено.

26 марта 1828 г., еще до истечения года со дня заточения Батенкова в равелин, комендант крепости доносил шефу жандармов Бенкендорфу:              «Содержащийся              в              Алексеевском равелине

государственный преступник Батенков на прошедшей неделе принял намерение не употреблять никакой пищи и пития, лишился вовсе сна, а в словах и суждениях своих показывает иногда себя человеком, в уме помешанным».

Прошло еще 13 лет заточения Батенкова в равелине, и в 1845 году комендант крепости сообщил шефу жандармов графу Орлову просьбу Батенкова о разрешении выписать ему журнал «Отечественные записки», «Литературную газету», «Русский инвалид» и «Журнал министерства внутренних дел». Просьба Батенкова мотивировалась тем, что он прочел уже по нескольку раз книги, выдававшиеся ему комендантом, а библию прочел уже свыше ста раз, из журналов же получал только «Христианское чтение». Последовало удовлетворение этой просьбы.

На 20 году лишения свободы Батенкова, в 1846 году, комендант крепости Скобелев ходатайствовал перед шефом жандармов об увеличении средств на питание Батенкова на 50%. Комендант добавлял, что «арестант этот в особенности заслуживает попечения о нем тихим, кротким поведением и примерной покорностью».

Вскоре после этого шеф жандармов сообщил коменданту о своем докладе царю относительно Батенкова.

Комендант отвечал сообщением, что числившийся лишенным рассудка Батенков «шесть последних лет тих, скромен, послушен и за малейшее к нему внимание благодарен». И смотритель равелина Яблонский, служащий уже 17 лет, а также и доктор не находят его больным. Такие показания смотрителя и врача вырывали у царя возможность дальнейшего содержания Батенкова в равелине.

Но беззаконная царская мотивировка заточения Батенкова сверх всяких сроков послужила причиной того, что Батенков вместо внутренних губерний был отправлен из крепости в Сибирь.

Комендант крепости откровенно писал шефу жандармов о неудобствах оставления в европейской России человека, проведшего 20 лет в Алексеевском равелине; оставить Батенкова во внутренней губернии было бы «неловко не потому, чтобы он был опасен, но по влиянию, какое могут произвести рассказы его о двадцатилетнем заключении. Здесь подобные явления (т. е. такое долговременное пребывание в равелине. — М. Г.) неизвестны и могут судиться превратно. Но, пользуясь свободою в Тобольске или Томске, под присмотром полиции, он будет на своем месте».

31 января 1846 г. царь, подписав свое согласие отправить Батенкова на жительство под присмотром полиции в Томск, проявил такую заботливость, которая едва ли порадовала узника, а именно: он повелел отправить его туда, «когда будет 11*

потеплее и с надежным жандармским унтер-офицером». Для человека, которого «заботливо» продержали пять лишних лет с равелине как душевнобольного, всякие, даже самые страшные морозы были предпочтительнее каждого часа, каждой минуты пребывания в ужасном царском застенке. Вторя своему повелителю, шеф жандармов предложил коменданту крепости изготовить для Батенкова теплую одежду: но комендант сообщил, что у арестанта не осталось и летнего платья ц белья, так как все это сгнило в цейхгаузе крепости. Вместе с тем комендант просил о разрешении затратить 100 руб., отпущенных на улучшение пищи Батенкову, на приобретение нужных для дороги вещей и зимней кибитки, удобной и достаточно прочной для совершения в ней пути до Томска. Неизвестно, по каким причинам царь расщедрился и отпустил Батенкову на первоначальное его обзаведение в Томске 500 руб. серебром, т. е. бывший узник получил за каждый отнятый у него год жизни сверхсрочного пребывания в Алексеевском равелине по 100 руб. Уже через две недели после повеления царя Батенков, не дожидаясь потепления, расстался 14 февраля 1846 г. со своей одиночкой в равелине: «надежный» жандарм повез его в Томск. В Томске Батенков прожил 10 лет и после общей амнистии декабристов (1856 г.) вернулся в Россию

Об условиях содержания декабристов в Петропавловской крепости после объявления им приговора имеются сведения, из которых видно, что в камерах было темно и освещение от лампады было скудное [97]; при испорченном воздухе в камерах их выводили на 20 минут в сени, где заключенные могли подышать воздухом через открытые окна и двери. Раз в 10—14 дней их выводили поодиночке на прогулку. Разрешались свидания с родными, допускались книги.

Мы имеем определенное указание декабриста Лорера на препровождение его с 17-ю другими осужденными немедленно после приговора в Алексеевский равелин. Их препроводили сюда часовые и полицейские берегом Невы. Приступая к описанию своего места заключения, автор заявляет: «Многие знают Петропавловскую крепость, но, конечно, немногие слыхали и едва ли кто- нибудь может составить себе верное понятие об Алексеевском равелине» *. Надо помнить, что автор этих строк попал с товарищами в Алексеевский равелин всего через 28 лет іпосле того, как его отстроил император Павел I, и к тому времени эта страшная тюрьма еще не успела получить своей прославленной известности.

Описание Лорера имеет особый интерес, как одно из наиболее ранних. Он начал его с садика, вся растительность в котором состояла тогда из двух тощих березок, куста черной смородины и нескольких аршин жалкой травки. Лорер обратил внимание на находившийся тут небольшой деревянный крестик. По объяснению стражника, здесь за много лет до этого была погребена какая-то привезенная из-за моря молодая княжна. Очевидно, это была могила княжны Таракановой.

Помещение равелина было занято не только камерами арестованных, но и комнатой коменданта. Прогулки по указанному садику допускались два раза в неделю в отдельности каждому заключенному, а свидания с родными один раз в неделю в помещении коменданта. Лорер нашел питание в равелине более удовлетворительным, чем в остальных тюремных помещениях крепости. Повидимому, к тому времени режим Алексеевского равелина еще не достиг всей полноты суровости, и Лорер, например, мог проводить время у окна своей камеры.

Вполне понятно, что Николай не мог забыть о наличии такого надежного места заключения для декабристов, как Шлис- сельбургская крепость. Прямое указание на это мы нашли в архивном деле этой крепости. Уже 9 января 1826 г. коменданту этой крепости предложено было донести «в собственные его величества руки», сколько в ней находится мест для содержания арестантов, сколько их и кто именно в действительности содержится в крепости и какое число может быть здесь еще помещено. Направляя сюда 1 июля 1826 г. Андреевича, Пущина, Юшневского и Пестова впредь до отправки их в Сибирь, царь снова повторял вопрос, не имеются ли в крепости еще свободные места и сколько именно. Как место предварительного заключения Шлиссельбург- ская крепость была неудобна за дальностью расстояния от Петербурга и потому не использовалась по процессу декабристов за время производства следствия и суда. После же приговора она приняла в свои стены не только перечисленных декабристов, но и других. 7 августа с фельдъегерем и тремя жандармами сюда были доставлены декабристы Дивов и Михаил и Николай Бестужевы !.

Кроме них в Шлиссельбургской крепости перебывали после приговора Кюхельбекер, Горбачевский, Спиридов, Барятинский, Вадковский, Андреевич, Пущин, Юшневский, Пестов, Дивов и др.

В Шлиссельбургской крепости производилось подробное описание примет каждого присланного сюда декабриста, приговоренного к ссылке в каторжные работы. В виде примера привожу описание примет Михаила Бестужева: «Волосы на голове и бровях черные, лицом чист, смогловат, глаза темно-карие, нос посредственный острый, под шеей на левой стороне маленькие два пятнышка, на правой щеке родимое пятнышко, а на левом боку бородавка» (л. 18, оборот).

В Шлиссельбургскую крепость были пересланы перед отправкой в Сибирь декабристы из других крепостей. Они доставлялись сюда и отправлялись отсюда по назначению всегда закованными в ножные кандалы. При некоторых из них были обнаружены при обыске в крепости денежные суммы, например, у Пущина 1500 руб. По признанию обысканного он получил эти деньги в руку от сестры при прощании с ней. Присылались деньги декабристам их родными в крепость. Эти денежные средства на руки не выдавались, а записывались на приход получателя и расходовались им по мере его надобности.

Несколько подробнее других описал свое пребывание в этой крепости Бестужев. Он описывает коменданта крепости Плута- лова как человека, вполне оправдывающего свою фамилию: он воровал и извлекал себе доходы путем экономии на содержании заключенных. Только после смерти этого коменданта новый комендант Фридберг выдал декабристам все, что полагалось, а именно: халаты, белье, тюфяки, постельное белье, и устроил общее приготовление пищи; заключенные получили возможность иметь табак и чай. В то же время начался ремонт камер и их побелка. М. А. Бестужев вспоминал, что сначала он был помещен в маленькую комнатку, которую он ошибочно считал камерой, где содержался и был убит Иоанн Антонович. Эта комната Бестужева стояла, по его словам, как-то отдельно, не в ряду с другими камерами. В ней занимала немало места печь, а мебель состояла из кровати, стола и табурета. Камеры своих товарищей по процессу Бестужев называет просторными и светлыми, и позднее он сам был переведен в такую же. Заключенные могли перестукиваться, а летом при растворенных окнах даже разговаривать в общей беседе. Около половины сентября 1827 года Горбачевского, Барятинского и братьев Бестужевых заковали в ножные железа и вывезли в Сибирь; Дивов был переведен не в Сибирь, а в Бобруйскую крепость без указания срока и провел здесь 15 лет (отсюда он был переведен на Кавказ, где и умер через год—в 1842 г.).

Очень резкие строки о пребывании в Шлисссльбургской крепости оставил декабрист Пущин. Он написал их в своем письме к родным, положившись на жандарма, отвозившего его в Сибирь, что тот передаст их по назначению. Но жандарм, зашивший письмо в фуражку, обронил ее по дороге, и письмо попало в III отделение. В этом перехваченном письме Пущин писал: «Комендант на чудо отделал наши казематы, однако, я благодарю бога, что из них выбрался, хотя с цепями... Как бы то ни было, со мной будет лучше крепости... Слава богу, что разделался с Петербургом, где истинная тюрьма». В другом письме Пущина к отцу, которое жандарм, получивший его для секретной передачи адресату, представил своему начальству, есть также несколько строк о пребывании в Шлиссельбургской крепости: «В Шлиссельбурге я ужасно сдружился с Николаем Бестужевым, который сидел подле меня, и мы дошли до такого совершенства, что могли говорить через стену знаками так скоро, что для наших бесед не нужно было лучшего языка. Ах, когда я буду в возможности показать Вам миллион наших хитростей». С одной из таких хитростей Пущин и познакомил своих родных, предлагая писать их между строк лимонным соком !. О пребывании декабристов в других крепостях сколько-нибудь подробных сведений нет, но известно, что везде в них было крайне сыро -и угар доводил заключенных до обморока [98]. Кюхельбекер в своих воспоминаниях добавляет к этому еще и жалобы на крайне плохое питание. На его долю выпала тяжелая участь быть подневольным странником по целому ряду царских крепостей. Арестованный 25 января 1826 г. в Варшаве при попытке бежать за границу, он был доставлен оттуда в Петропавловскую крепость, из нее переведен в Шлиссельбургскую, оттуда переведен в Динабургскую, из которой через четыре года переведен в Ревельскую цитадель (1831 г.), а из этой крепости — в Свеаборгскую, откуда, наконец, в 1835 году вывезен на поселение в Баргузин, в Восточную Сибирь.

Большинство крепостей, в которых пребывали декабристы, находилось в Финляндии. Тяжесть пребывания здесь возрастала под влиянием переживаний, связанных с суровостью природы страны. Об этом писал в своих стихах поэт-декабрист Кюхельбекер. Об этом же писали Батенков, проведший перед заточением на долгие годы в Алексеевский равелин некоторое время в Сварт- гольмской крепости. В своем стихотворении, написанном в каземате этой крепости и носящем характерное заглавие «Одичалый», он так описал свою камеру и природу:

Здесь взор потухший лишь находит Пространство в несколько шагов С железом ржавым на дверях,

Соломы сгнивший пук обшитый,

И на увлажненных стенах Следы страданий позабытых...

Кукушка стонет, змей шипит,

Сова качается на ели,

И кожей нетопырь шумит, —

Вот песнь кругом сырой постели.

Песок несется, ил трясется,

Выходит пар из мокроты,

И ржавый мох в болоте ткется, —

Вот мне приветные цветы!

В Кексгольмской крепости, в так называемой Пугачевской башне, содержались некоторое время декабристы Горбачевский, Барятинский, Спиридов, Кюхельбекер, Поджио и Вадковский, переведенные 30 апреля 1827 г. в Шлиссельбургскую крепость 7

В Свартгольмской крепости содержались, кроме указанного Батенкова: Штейнгель, Бечаснов, Павло-Швейковский, Панов, Сутгоф, Щепин-Ростовский.

В Свеаборгской крепости были заточены: Громницкий, Киреев, Лунин, Митьков, Норов, Муханов, Поджио.

В крепости Роченсальм, в форте «Слава», в темных и сырых казематах содержались после приговора, до отправки в Сибирь, М. X. Якушкин, М. И. Муравьев-Апостол, Бестужев-Марлин- ский, Тютчев и Арбузов.