§ 20. ДОЗНАНИЕ И СЛЕДСТВИЕ ПО ДЕЛУ 9 ЯНВАРЯ 1905 ГОДА

После событий 9 января 1905 г. правительственная репрессия была направлена не против виновников расправы с рабочими, шедшими ко дворцу с петицией, а против самих рабочих и против тех, кто хотел предупредить кровавую бойню, кто заявлял министрам свои опасения о возможности пролития народной крови.

Мы уже знаем, что Горький в своем революционном воззвании предъявлял обвинение царю и его министрам. Правительство же поспешило расправиться с Горьким и другими членами депутации, с самими рабочими и представителями столичной передовой интеллигенции.

Ленин в статье «Трепов хозяйничает», напечатанной за границей в газете «Вперед», уже 25 января сообщал: «аресты посыпались, как из рога изобилия». Он указывал на взятие под стражу членов депутации к министрам и на массовую высылку рабочих из столицы: «С рабочими новый диктатор совсем уже не церемонится. С четверга начали хватать их кучами и высылать на родину» \ В. И. Ленин приводил и несколько имен сотрудников печати, захваченных полицией.

Первыми были арестованы члены депутации к министрам. Департамент полиции, учитывая не соответствовавшие действительности донесения своих заграничных и столичных секретных агентов, был готов в арестованных и заключенных в Петропавловскую крепость литераторах и общественных деятелях видеть членов «революционного комитета». Охранное отделение употребило именно этот термин, знакомый ему из французской революции конца XVIII века. Очевидно, департамент полиции пускал в ход это страшное для правительства наименование, чтобы сильнее напугать его и ярче выставить свои заслуги.

Департамент полиции рапортовал министру внутренних дел о заграничной конференции русских революционеров. Она якобы поставила своей задачей организовывать в России забастовки рабочих, студенческие волнения, обращения различных кружков к правительству с самыми крайними требованиями.

Охранка задумала представить шествие рабочих к Зимнему дворцу как результат деятельности революционного комитета. Именно поэтому были произведены обыски одновременно у всех членов депутации к министрам и заточение восьмерых в Петропавловскую крепость

Выбор Петропавловской крепости местом заключения для вновь арестованных сам по себе показывает, какое большое значение придавало правительство произведенным арестам. Оно не остановилось перед налетом почти на десяток петербуржцев, пользовавшихся большой известностью. Оно не остановилось перед лишением их свободы в Трубецком бастионе, несмотря на то, что обыск у всех них, кроме одного, не дал жандармам никаких документов, которые могли бы хотя сколько-нибудь быть использованы для доказательства существования революционного комитета.

Только политической безграмотностью или жандармской наглостью можно объяснить задуманный департаментом полиции план расправы с арестованными как с членами революционного комитета. Достаточно указать, что «революционный комитет», по предположению самого департамента, состоял в большинстве из либералов. В крепость попали люди, в прошлом которых, кроме Горького, был либерализм, а не что-либо революционное, а между тем возраст их всех, кроме Горького, был далеко не молодой.

Департамент, следуя давно выработанным приемам своей тактики, не сообщил заключенным в крепость причину их ареста ни при их задержании, ни в ближайшие за этим дни. Однако он проявил на этот раз несвойственную ему быстроту действий. Допросы арестованных начались уже через четыре дня, во второй половине января.

Всем арестованным задавалось два одинаковых вопроса: во- первых/признают ли они себя виновными «в участии в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в России общественного строя».

Постановление о возбуждении дознания против А. М. Пешкова по обвинению его в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 126 и 132 Уголовного уложения, было составлено 15 января 1905 г. Оно обосновывалось сведениями департамента полиции об образовании якобы в конце 1904 года в С.-Петербурге комитета из представителей действующих в империи противоправительственных фракций, о вхождении в этот комитет А. М. Пешкова. Другим основанием для такого привлечения указывалось нахождение у одного из арестованных воззвания, написанного рукой Горького.

Постановление о предъявлении к Горькому обвинения в государственных преступлениях было подписано подполковником отдельного корпуса жандармов Конисским и товарищем прокурора А. Быковым.

М. Горький в своих воспоминаниях о В. Г. Короленко дал описание жандарма Конисского. Горький вспоминал, как в 1897 году, после ареста в Нижнем, его отвезли в Тифлис и здесь в Метехском замке его допрашивал ротмистр Конисский. «Странный человек был этот ротмистр, — писал Горький, — маленький, движения мягкие, осторожные, как будто неуверенные, уродливо большой нос грустно опущен, а бойкие глаза — точно чужие на его лице, и зрачки их забавно прячутся куда-то в переносицу»

Не лишне будет припомнить здесь, как относился Алексей Максимович к жандармским допросам, которым он подвергался несколько раз. Его презрение к жандармам и «словесным пыткам» прорывалось наружу. Так, например, услышав похвалы жандармского ротмистра «своему земляку» писателю Короленко, а вместе с тем и его похвальбу своим предком епископом Конисским, которым он гордится, Горький с явной иронией задал жандарму вопрос: «Кто же больше возбуждает его гордость — предок или земляк?» и получил ответ: «И тот и другой, конечно, и тот и другой!» Тогда Горький сердито заметил, «что он плохо понимает гордость человеком, которому чрезмерно любезное внимание жандармов так много мешало и мешает жить».

В этих словах допрашиваемого писателя слышится его презрение к либеральничавшим агентам того политического строя, против которого он вел неутомимую борьбу.

О настроении Горького во время допросов его по делу 9 января 1905 г. и по другим политическим делам можно судить по собственным его словам. Так, он писал с горечью, как, «бывало, ночами, наедине с собою, вдруг почувствуешь себя в положении непойманного уголовного преступника», его окружают шпионы, следователи, прокуроры, все они ведут себя так, как будто считают преступление несчастием, печальной «ошибкой молодости», и только сознайся — они великодушно простят тебя. Но в глубине души каждому из них непобедимо хочется уличить преступника, крикнуть в лицо ему торжествующее: «Ага-а!»

«Нередко приходилось стоять в положении ученика, вызванного на публичный экзамен по всем отраслям знания». «Како веруешь?—пытали меня начетчики сект и жрецы храмов» 7 Горький называл такие допросы «пыткой словами», когда душу посещают, как ярмарочный балаган, и топчут ее...

В деле 1905 года протоколам допросов Алексея Максимовича предпослана справка из дел департамента полиции о предшествующих привлечениях его к дознаниям по делам о государственных преступлениях. Из нее можно видеть, что в январе 1905 года Горький привлекался уже пятый раз.

Зафиксированные департаментом случаи, когда ему удавалось наложить свою тяжелую руку на «нижегородского цехового и литератора», начались с 1889 года. Тогда Горькому было всего двадцать лет. Во второй раз жандармерия арестовала его в 1897 году, т. е. восемь лет политическая полиция довольствовалась негласным надзором за писателем. Через четыре года, в 1901 году, Алексей Максимович привлекался дважды.

Основания для привлечения Горького к ответственности каждый раз в течение этих лет были новые. Сначала ему было поставлено в вину укрывательство революционера, привлеченного к дознанию. Затем его привлекали к ответу за участие его самого в тайном кружке пропагандистов среди рабочих.

Перед жандармами и прокуратурой столицы предстал в 1905 году не новичок, а человек, искушенный на революционном пути, с огромным житейским опытом, именем, известным всему миру. Для царской охранки Максим Горький, с одной стороны, был завидной добычей, «лакомым куском», а с другой стороны, его нельзя было взять голыми руками. Это прекрасно видно из воспоминаний самого Горького о допросах его Конис- ским по делу 9 января. Алексей Максимович писал И. Груздеву: Конисский, «допрашивая меня по делу 9 января, сказал, вздохнув: «Однажды я из-за вас уже потерпел, да вот и теперь то же, кажется, будет: арестом вашим Европа обеспокоена». Он был человек добродушный, неумный и невежественный. На третьем допросе он тихонько сообщил мне: «Знаете, за вас очень хлопочет ваш друг Дон-Педро, король португейский» [84]. Не известно, откуда этот жандарм получил сведения о заступничестве за Горького короля Дон-Педро, но несомненно, что это имя произвело на него большее впечатление, чем беспокойство Европы за участь арестованного писателя.

Поведение Алексея Максимовича на дознании, в противоположность поведению некоторых одновременно с ним арестованных членов депутации, было стойким. Он не спешил доказывать свою благонадежность, отрекаться от общения с рабочими и от сочувствия им.

Точно так же в противоположность другим арестованным Горький подчеркнул в показании свою связь с рабочими. Он отказался называть какие-либо фамилии, сославшись на запамято- вание, а вместе с тем и на свое «нежелание вмешивать их в это печальное дело».

Горький, вероятно, отвечая на поставленный ему жандармами вопрос, отрицал свою революционную работу среди рабочих: «Революционной пропагандой среди рабочих я вообще никогда не занимался». Такой ответ не соответствовал действительности. Перед жандармами лежала уже известная нам «справка», в ко-

Фотография с первой страницы рукописи М. Горького «Дети солнца», написанной в Трубецком бастионе.

Переснимок из музея имени Горького в Москве.

Рисунок И. Е. Репина «А. М. Горький читает пьесу «Дети солнца», написанную им в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Рядом с писателем сидит В. В. Стасов. Рисунок переснят из книги С. И. Зильберштейн «Репин и Горький», М.—Л., 1944, стр. 53 54.

торой дважды отмечалось привлечение Горького к ответственности за агитацию среди рабочих. Однако в руках жандармов не было достаточных доказательств участия Горького в пропаганде среди рабочих, и потому дела были направлены на прекращение. Формально Горький оказывался невиновным. С точки зрения революционной этики он поступал совершенно правильно, отрицая свою революционную пропаганду среди рабочих. Было бы совсем неразумно самому лезть в петлю. Кстати, вспомним, что Горький, отказавшись назвать фамилии посетивших его рабочих, но назвав фамилии членов депутации к министрам, сейчас же пояснил, что называет эти фамилии потому, что все эти товарищи оставили свои визитные карточки в вестибюле министра.

В показаниях Горького чувствуется большая осторожность по отношению ко всем другим лицам, которых жандармы уже привлекали к дознанию. На первом допросе он поспешил подтвердить написание инкриминируемого ему воззвания лишь им одним, без всякого участия и ведома членов депутации к министрам.

Из протокола первого допроса можно предположить об интересе жандармов к кругу лиц, с которыми был знаком или близок Алексей Максимович в Петербурге. И этот интерес агентов политического сыска не был удовлетворен. Горький ограничился самыми общими фразами и заявлением об отсутствии у него в Петербурге личных связей с петербургскими литературными кругами. Называя же своего давнишнего знакомого Н. Ф. Анненского, он добавлял, что они не бывали друг у друга. Попавший в важнейшую государственную тюрьму писатель прекрасно знал, что близость с ним не обещает ничего хорошего его знакомым и может повлечь преследования жандармов. Поэтому и видна постоянная забота Горького оградить от полицейских лап его друзей и знакомых.

Предусмотрительно и остроумно, с формальной юридической точки зрения, было показание автора «преступного воззвания» о намерении его распространить обращение к обществу лишь после одобрения написанного другими членами делегации к министрам. Поскольку коллегиального обсуждения и одобрения не последовало, а распространить воззвание предполагалось путем напечатания его в легальной печати, вставал юридический вопрос, как квалифицировать действия Горького по уголовному закону.

Такой же характер предусмотрительности носили показания Горького и в отношении рабочих — участников собрания для выработки петиции к царю и для подготовки их шествия к Зимнему дворцу. Горький подчеркивал наличие в петиции экономических требований и отсутствие в рабочей массе, шедшей ко дворцу, революционных побуждений. Он слышал от рабочих о том, что шествие ко дворцу не встречает препятствий со стороны полиции.

Эта часть показаний обрисовывала всю преступность произведенной 9 января бойни с многочисленными жертвами среди рабочих. Здесь обвиняемый А. М. Пешков превращался в обвинителя всех тех, кто совершил кровавую бойню. В своем показании он не только не скрывает, но и подчеркивает свою инициативу по организации депутации к министру внутренних дел в целях предупреждения неизбежного кровопролития.

Совсем не случайно Алексей Максимович записал в своем показании, что депутация направлялась к Святополк-Мирскому не только как к министру внутренних дел, но и как к «человеку». Депутация не была принята. Святополк-Мирский отказался принять ее даже и после того, как председатель совета министров звонил ему по телефону о желании делегации, как выразительницы мнения группы литераторов и ученых, быть принятой. Ему не было никакого дела до общественного мнения. Как министр он был уже вполне готов встретить пулями, штыками и саблями народ, направлявшийся к Зимнему дворцу. Что же касается Святополк-Мирского как «человека», то его не было. Был только министр внутренних дел — беспрекословный исполнитель воли своего царя-убийцы.

Первый допрос Горького был наиболее подробным из всех шести. Он носил почти исчерпывающий характер, по крайней мере по делу 9 января. На остальных допросах Горькому приходилось лишь подтверждать свои показания по вопросу о написании им революционного воззвания. Однако жандармерию и прокуратуру заинтересовали и некоторые другие обстоятельства, которые она захотела использовать в своих целях для обвинения не только Горького, но и остальных членов депутации. Такими обстоятельствами были полученные на имя Горького письма из- за границы от лиц, не знавших об аресте Горького, и участие некоторых из членов делегации в декабре 1904 года на одном ужине, на котором произносились речи нежелательного для администрации характера.

Попытка жандармерии и прокуратуры представить членов депутации 8 января к министрам как организаторов и руководителей преступного сообщества для ниспровержения существовавшего государственного строя потерпела настоящий провал. Показания всех заключенных в крепость единодушно и энергично не только отрицали всякую правильность такого обвинения, но и показывали полную его вздорность. Не было в этих показаниях ни одного слова, к которому можно было бы придраться обвинителям и обосновать обвинение. Секретные донесения заграничных агентов охранки оказывались совсем необоснованными и пустым враньем. Желания же руководителей дознания получить какие-либо подтверждения существования революционного комитета в составе заподозренных профессоров и писателей не были удовлетворены петербургским охранным отделением. Пришлось, скрепя сердце, прекратить дело по обвинению заподозренных в составлении преступного сообщества. С политической точки зрения, это был для правительства скандальный и позорный провал.

После провала «грозного обвинения» становилось излишним содержание обвиняемых в государственном преступлении в казематах Петропавловской крепости. Арестованные постепенно были выпущены на свободу.

Последним покинул Петропавловскую крепость Максим Горький. Расстаться с ним жандармам было тяжелее, чем с кем-либо из остальных арестованных. Из крепости вывезли его в черной карете с завешенными стеклами в губернское жандармское управление. Если рухнуло обвинение его как члена революционного комитета, то оставалась возможность обвинения его в написании преступного воззвания. Но политическому сыску хотелось присоединить к такому обвинению еще и какое-либо другое. Жандармерия, как мы увидим ниже, и сделала такую попытку.

Как уже указывалось, наиболее подробно было показание Горького на первом допросе, 17 января. Здесь из-под ног жандармов уже уходила почва для обвинения Алексея Максимовича за участие в несуществовавшем революционном комитете, но обосновывалось собственным его признанием в составлении революционного призыва к борьбе с самодержавием. Через два дня, т. е. 20 января, состоялся второй допрос. Охранники еще не успели сфабриковать новых пунктов обвинения, поэтому показания Алексея Максимовича не добавляли чего-либо нового к его первому показанию. Однако и 20 января с новой силой проявилось стремление обвиняемого оградить членов депутации от ответственности за революционное* воззвание. Он говорил: «К показанию моему по существу его я ничего не могу добавить, считаю только нужным повторить, что рукопись, начинающаяся словами «Мы, нижеподписавшиеся», написана мною по личной моей инициативе, о намерении моем написать ее я никому не говорил из лиц, входивших в состав депутации, и, вообще — никому. Без просмотра и одобрения, — буде таковое состоялось бы, со стороны лиц, составлявших депутацию, — рукопись эту я бы не выпустил из своих рук».

Между тем отделение охраны общественного порядка, видя крушение выставленного им обвинения членов делегации в руководстве будто бы подготовлявшегося восстания, спешно изготовило новое обвинение. Оно торопилось предъявить обвинение во второй половине января 1905 года, несмотря на то, что вновь инкриминируемые события имели место еще 20 ноября 1904 г.; тогда администрация никаких обвинений не выдвинула. В указанное число в одном из обширных наемных зал Петербурга состоялось торжественное очень многолюдное собрание столичной интеллигенции для празднования сорокалетия со времени издания судебных уставов 1864 года. Празднование сорокалетнего юбилея походило в некоторой степени на поминки по судебным уставам. За сорок лет основные начала судебной реформы были частью искажены, а частью и совсем отменены. Если, по народным верованиям, душа умершего через сорок дней после смерти посещает оставленных живущих, то душе творцов судебных уставов было нелегко узнать их творение. Поэтому на рауте 20 ноября звучали погребальные мотивы, которые не приходились по вкусу всем «власть имущим». Но собрание этим не ограничилось. Оно заслушало и доклад о необходимости представительного законодательного учреждения и притом не с совещательным, а с решающим голосом. Для департамента полиции это тоже была крамола.

Подвергся допросу об этом собрании и Алексей Максимович. При революционном направлении взглядов Горького доклад не представлял для него интереса. Признавая в показаниях на третьем допросе 27 января свое присутствие на упомянутом докладе, он назвал речь историка «очень длинной и скучной». Он сказал, что плохо ее слышал и, сидя в конце зала, «мало интересовался окружающим». Он признал также подписание им резолюции этого собрания, но подчеркнул, что дал свою подпись заранее на чистом листе, так как доверял автору резолюции.

Такие показания Горького о банкете 20 ноября 1904 г. не давали жандармам никакого материала для привлечения к ответственности ни его самого, ни других участников этого собрания.

«Утопающий хватается за соломинку», — гласит пословица; так было и с жандармерией и прокуратурой. Провалившись с их первоначальным обвинением, они сделали еще одну попытку отяготить предположенную ответственность писателя-гражда- нина, замыслив выдвинуть против него еще одно обвинение — его денежную помощь партии большевиков на издание ленинской газеты «Вперед». У администрации были на этот счет сведения, но не были собраны доказательства. Тем временем, как мы уже сказали, было перехвачено адресованное Горькому письмо некоего Афанасьева из Парижа с просьбою о высылке ему денег

на поездку в Россию. Текст письма был туманен и давал возможность подозревать о революционных целях предположенной поездки.

Горький на четвертом его допросе 1 февраля дал такие объяснения, которые крайне затрудняли какое-либо использование жандармами указанного письма в интересах обвинения. Отвечая на поставленные вопросы, Алексей Максимович отозвался незнанием отправителя письма. Он не отрицал отправку им денег за границу, и в частности в Берлин, по делам издания его произведений, а также нередко и в виде помощи обращавшимся к нему за таковою. Горький допускал, что Афанасьев имел в виду какую-нибудь нелегальную деятельность, но сейчас же добавлял: «Это меня не касается, ибо я с революционными партиями сношений не имею».

Конечно, такое решительное отрицание Алексеем Максимовичем сношений с революционными партиями ни в какой степени не соответствовало действительности. У него эти сношения были. Однако такое отрицание связи с революционерами было разумным и вполне отвечало тактике и этике поведения революционеров на допросах. Вот почему вполне понятна категоричность его заявления 1 февраля: «А затем я еще раз повторяю, что образ мыслей моих либерален и даже радикален, — этого я никогда не скрывал и не скрываю, это видно из моих предыдущих показаний, об этом же свидетельствует и моя литературная деятельность. Но должен категорически сказать, что никогда активного участия в противоправительственной деятельности я не принимал и не считаю себя способным к такой деятельности по моему духовному строю» 1.

Следственным судебным властям не удалось собрать сколько- нибудь основательного материала, который можно было бы использовать для обвинения Горького как члена революционной организации. Но правительство еще не отказывалось от попытки обвинить великого писателя в другом. 17 марта Алексею Максимовичу был вручен обвинительный акт в составлении им уже известного нам воззвания к обществу, причем в нем сказано, что распространение этого воззвания не последовало по обстоятельствам, от воли Пешкова не зависевшим.

Сам Горький после освобождения его из крепости допускал возможность административной расправы с ним правительства без суда. В таком случае он решил добиваться «суда для себя — позора для семейства гг. Романовых и иже с ними». В случае же его осуждения он предполагал объяснить Европе, почему он революционер и каковы мотивы его преступления «против существующего порядка избиения мирных и безоружных жителей России, включая и детей». Так он писал своему другу Пятницкому.

В судебной палате дело было назначено к слушанию на 3 мая 1905 г., но было отложено для направления к доследованию. Рост революционного движения в России заставил судебную палату прекратить дело по обвинению Горького. Это произошло 4 ноября 1905 г.