§ 2. Ясская конференция и предыстория французской интервенции в Одессе

3472

было поручено пригласить в Яссы политических деятелей. По мысли Сент-Олера, предполагалось образовать в Яссах постоянное учреждение для контакта с союзниками - Русский национальный совет, при посредстве которого союзники могли бы узнавать «все нужды, чаяния и запросы организованной и государственно настроенной русской общественности».

А что же Шульгин? Шульгин добирался от Екатеринодара до Ясс 7 суток, пережив в пути смерть своей гражданской жены Д. Данилевской (Даруси) и сам перенес тяжелую форму испанки. Одним словом в Яссы В. В. Шульгин попал, но в совещании не участвовал. Остальные участники совещания вели себя крайне непродуктивно. Начав спорить еще на вокзале, в ожидании поезда в Яссы,^[3461] они и на самом заседании не продемонстрировали полета мысли. В состав русской делегации в Яссах входили следующие политики: М. В. Брайкевич, И. И. Бунаков- Фундаминский, В. И. Гурко, К. Р. Кровопусков, А. В. Кривошеин, Н. В. Савич, М. С. Маргулиес, П. Н. Милюков, Н. Н. Шебеко, В. В. Меллер-

Закомельский, В. Я. Демченко, И. М. Новиков, А. Я. Чемберс, А. И. Пильц,

A. А. Титов, С. Н. Третьяков, М. М. Федоров, Н. А. Хомяков, Б. Е. Малютин,

B. П. Рябушинский, Н. Ф. фон Дитмар.^[3462] Больше всего делегатов (пять) представлял Совет Государственного Объединения России (СГОР), двоих делегировал Национальный Центр, троих Союз Возрождения России, пять человек были приглашены персонально, и еще четверо прибыло по своей личной инициативе. Несмотря на присутствие признанного эксперта в международных вопросах П. Н. Милюкова, председателем русской делегации был избран Председатель СГОР барон В. В. Меллер- Закомельский, вероятно по причине германофильства Милюкова.

Ясское совещание в первую очередь следует рассматривать не как совещание русских политических деятелей с иностранными дипломатами, последние имели к ней малое отношение.^[3463] Это было совещание представителей главнейших русских политических организаций, пытавшихся договориться между собой для представления союзникам общих пожеланий.^{[3464] [3465] Из 16 имевших место заседаний, лишь два проходило с участием иностранных дипломатов.}

3477

говорить как о дебюте белой дипломатии на международной арене. По существу, надлежало обсудить два основных вопроса: может ли Россия освободиться от большевиков сама, без вооруженной помощи союзников, т. е. достаточно ли будет помощи снабжением, вооружением и деньгами, или надо просить присылки войск. В этом вопросе особых разногласий не было, ибо все участники совещания понимали, что помощь союзников на первое время необходима.^[3466] Второй вопрос вызвал куда большие споры: речь шла об организации власти на освобождаемой от большевиков территории и о лице, которое должно стать во главе армии. В этом вопросе делегация сговориться не смогла: правые и центр выдвигали военную диктатуру, в то время как левые настаивали на Директории.^{[3467] [3468] В итоге большинство}

3480 -T₇

делегатов высказалось за принцип диктатуры. Ее сторонники также не были едины: правые (например, Н. В. Савич и А. В. Кривошеин) настаивали на кандидатуре Великого князя Николая Николаевича, в то время как центр и левые предпочитали в качестве вождя Деникина.^{[3469] [3470] Сторонники первого доказывали, что Великий князь является старшим по своему прежнему званию Верховного Главнокомандующего генералом русской армии, пользуется общероссийской известностью, и выбор его в качестве вождя антибольшевистского движения автоматически устранит все местнические споры и мелкое соперничество в последнем, ибо перед авторитетом Николая Николаевича преклонятся и союзники, и часть солдатской массы. На заседании Совещания русской делегации в Яссах 7 ноября 1918 г. Н. В. Савич утверждал, что «простой люд видит в Николае Николаевиче не барина, не пана и не генерала, а лицо, стоящее выше господствующих классов, с ними не связанное и не могущее быть смененным, как все выборные}

3482

правители...». По убеждению Савича, в случае выдвижения Николая

Николаевича на роль вождя белого воинства монархисты в среде армии наконец-то были бы успокоены, так как «царистский» характер движения становился абсолютно очевидным.^[3471]

Позиция Николая Николаевича в дни Ясской конференции была весьма осторожной: уже немолодой человек, великий князь не хотел впутываться в какую-либо сомнительную комбинацию. Бывший Верховный Главнокомандующий русской армии в беседе с видным общественным деятелем, дипломатом князем Г. Н. Трубецким говорил о том, что он ничего не ищет лично для себя, к тому же не желает связывать дело освобождения России от большевиков «с какой-нибудь партией, классовыми или личными интересами».^[3472] Так или иначе, но, если верить близкому к великому князю протопресвитеру Георгию Шавельскому, то по итогам Ясского совещания Николай Николаевич ожидал приглашения от русских политических деятелей стать во главе антибольшевистской армии. Приглашение это должен был привезти участник Ясского совещания А. В. Кривошеин, который в итоге к великому князю так и не приехал.^[3473] В свою очередь, В. В. Шульгин утверждал, что Деникин через курьера «Азбуки» «Принцессу» - «в миру» В. Е. Васильеву,^{[3474] [3475] передал Николаю Николаевичу письмо, подписанное, помимо А. И. Деникина, еще и М. В. Родзянко, в котором содержалась просьба, обращенная к великому князю, стать во главе Белого движения, и якобы последний имел благоразумие от этого предложения}

3487

отказаться. По словам Шульгина, Николай Николаевич «оказался

человеком большого предвидения, потому что если бы он стал во главе Белого движения, это не придало бы ему силы, а положило бы новую тень на Романовых».^[3476] Сложно, правда, поверить, что Деникин согласился бы участвовать в такой комбинации, да еще и в компании с Родзянко, к которому не питал большого уважения.

21 ноября 1918 г. состоялось голосование по вопросу о кандидатуре Верховного Главнокомандующего антибольшевистскими армиями.

Сторонников Деникина оказалось большинство: по итогам голосования 9 делегатов проголосовали за Деникина и лишь 4 - за великого князя.^[3477] Как вспоминал участник совещания М. С. Маргулиес, голосование проходило открыто.^[3478] Сторонники Деникина голосовали уже за фактического Главнокомандующего, наделенного реальной властью, кроме того, важную роль играл и тезис Милюкова о том, что приглашение Николая Николаевича в значительной мере предрешает вопрос о форме правления, который был еще не до конца решен. По словам Милюкова, в Яссах «монархисты были достаточно благоразумны, чтобы отодвинуть это имя [Великого князя Николая Николаевича. - Авт.] в тень».^[3479]

В исследовательской литературе, к слову, существует представление и о том, что великий князь в силу самого масштаба своей личности не был готов занять то положение, на которое его выдвигали сторонники. Так, по утверждению покойного историка В. Г. Бортневского, отрецензировавшего опубликованную книгу воспоминаний приверженца Николая Николаевича Н. В. Савича, «великий князь не совсем соответствовал той роли, которую ему многие предназначали. Увы, он не проявил необходимой воли, решительности и инициативы ни в роковые для страны дни февральской революции, ни в гражданскую войну, ни на чужбине, когда, благодаря прежде всего бескорыстной поддержке генерала Врангеля, стал во главе русского зарубежного воинства...».^[3480] Думается, что многие из участников Ясского совещания также знали все минусы великого князя как политика и военного деятеля. Кроме того, исход голосования также показал, что «непредрешенчество» Белого движения воспринимается большинством близких к белогвардейцам политиков в качестве единственной приемлемой на тот момент программы. В любом случае, на совещании возобладала точка зрения о необходимости установления военной диктатуры белых в противовес диктатуре большевиков.^[3481]

Собравшиеся в Яссах политические деятели правительством себя не почувствовали, ограничившись общими декларациями. Вместе с тем важнейший вопрос - об интервенции - был решен положительно. Союзники обещали в кратчайшие сроки, в течение ноября-декабря 1918 осуществить переброску на Юг России 12 пехотных дивизий, численностью до 200 тысяч человек.^[3482] Публицист М. Бенедиктов, резюмируя итоги Ясского совещания, писал о том, что в Яссах «положен был фундамент новой возрожденной России», а союзники стремятся к тому, чтобы возродить Россию как великую державу.^[3483] Милюков, по горячим следам, писал о том, что «Делегация сделала все, что могла сделать - в Яссах. Но если до ее поездки и могла быть уверенность, что в Яссах можно сделать все, что нужно, ГРазрядка принадлежит П. Н. Милюкову. - Авт.^то теперь эта уверенность плавно пошатнулась. Яссы оказались этапом, чрезвычайно полезным и важным, но этапом».^[3484] Кроме того, Милюков подчеркнул, что «Акт приглашения в Яссы был не только первой попыткой наших союзников завести официальные сношения с единой Россией. В известном смысле, это был акт создания единой России, на которую хотели опереться союзники...».^[3485] Участник же совещания, И. И. Бунаков-Фундаминский, подчеркивал, что значение Ясского совещания «огромное, решающее для России».^[3486]

Дать однозначную оценку итогам Ясского совещания достаточно трудно. В конце 1918 года, так называемая русская общественность склонна была идеализировать союзников - победителей в только что завершившейся

Мировой войне - и преувеличивать их интерес к русским проблемам. Современный историк В. Ж. Цветков утверждает, что в «Яссах не образовывалось правительство, здесь не был окончательно решен даже вопрос о форме власти, но был подтвержден курс на установление единоличной власти, что отражало тенденцию выделения Белого движения из общего русла антибольшевистской борьбы».^[3487] Кроме того, стало очевидно, что союзники делают ставку на установление на Юге России сильной власти. Однако, развитие событий показало, что союзники не до конца сумели сориентироваться в сложнейших хитросплетениях русской политики, бросаясь из крайности в крайность.

Еще до окончания работы Ясского Совещания Энно был командирован в Киев, но туда не доехал, ибо из-за Петлюры в город уже нельзя было попасть.^[3488] Вице-консулу пришлось обосноваться в Одессе. Именно поэтому интервенция должна была принять в качестве своей базы Одессу, имея в виду местонахождение ее главного инициатора. Сюда же, в Одессу, подтянулись в большинстве своем и прочие участники Ясского совещания.

Ситуация в Одессе, как и во всей России, была очень и очень сложная. Центром города была «Лондонская» гостиница, в которой собирались все власти. Властей в городе «было три, т. е. ни одной...Умиравшая гетманская, назревавшая деникинская и французский консул Энно, который и был «центром центра», - писал Шульгин, приехавший в Одессу в ночь на 22 ноября 1918 г.^[3489] Энно еще рассчитывал на то, что Петлюру можно запугать грозными декларациями, подписанными от имени «союзных держав». Однако, несмотря на это, беспрепятственное наступление Петлюры к Одессе продолжалось. Войска гетманского генерала В. В. Бискупского, которого Деникин считал «авантюристом»,^[3490] совершенно разложились и не были способны к оказанию сопротивления. Добровольческая же армия в Одессе в тот момент не имела никакого официального статуса. Она была оформлена лишь в виде так называемого «центра», под руководством вице-адмирала Д. В. Ненюкова, который насчитывал около 1500 добровольцев. Деятельность Ненюкова мемуаристы зачастую оценивают противоречиво: отмечая профессионализм Д. В. Ненюкова, авторы пишут и о его недостатках, указывая, в частности, на лень адмирала и общую бездеятельность. Судя по всему, Ненюков, действительно, был человеком осторожным, и боялся идти, скажем так, на совсем уж «революционные» предприятия. Вместе с тем нельзя не отметить и того, что в отправке добровольцев в армию Деникина Ненюков преуспел: не обладая ни средствами, ни поддержкой от кого бы то ни было, адмирал только за период с 20 мая по 4 июля 1918 г. отправил в Добровольческую армию свыше 3000 человек, из которых около 2000 были офицерами.^[3491] К роли «диктатора» Ненюков, в силу особенностей своего характера, конечно же, готов не был.^[3492] Адмирал выжидал, имея в своем распоряжении кадр «центра», и следил за развитием событий. Организация этого отряда была еще не завершена, боеспособность его (особенно в условиях неизбежно предстоявших уличных боев) была невелика, а защищать «гетманскую власть от Петлюры» - желания у его чинов не было вовсе. ^[3493] План Ненюкова был, если верить его воспоминаниям, достаточно прост: адмирал имел в своем распоряжении пароход добровольного флота «Саратов», на котором он решил разместить своих бойцов и уйти на пароходе в Очаков, где можно было организовать оборону и спокойно ожидать подхода десанта союзников.^{[3494] [3495] Прибытие же последнего в Одессу}

3507 _ѵ

ожидалось всем населением со дня на день. Ходили слухи и о возможном десанте со стороны Добровольческой армии.^[3496] В общем, город был переполнен всевозможными слухами, в то время как петлюровские войска, не встретив сопротивления добровольческих дружин, 28 ноября 1918 г. без боя вошли в Одессу.^[3497]

В этой ситуации не потерял голову один Энно. Именно им была придумана знаменитая «французская зона», границы которой были установлены следующим образом: Платоновский мол (включительно), Таможня (включительно), северные оконечности Ланжероновской и Театральной улиц, Николаевский бульвар (до Петербургской гостиницы), большая лестница в порт, новый мол (включительно). Порт, т. е. оба мола вверялись охране десанта французских моряков, а остальная часть зоны вверялась польским войскам, которые выставляли ряд офицерских постов; штаб располагался в Лондонской гостинице. Всякое покушение войти в зону предписывалось отражать силой оружия, а вход отдельных лиц разрешался только через пропускные посты; для входа в «Лондонскую» гостиницу были установлены особые пропускные билеты.^{[3498] [3499] Над «Лондонской» были вывешены французский и русский национальные флаги. По словам Шульгина, подобным образом Энно сотоварищи «обвели себя заклинанием}

3511

против надвигавшейся нечистой (жовто-блакитной) силы». Несмотря на отдельные мелкие инциденты, не приводившие к кровопролитию,^{[3500] [3501] можно утверждать, что задумка Энно удалась: петлюровцы не пытались нарушить границы французской зоны. На несколько дней в Одессе установилось зыбкое равновесие.}

Городу нужен был диктатор, и он нашелся. В качестве такового Э. Энно предложил кандидатуру бывшего управляющего военным министерством Временного Сибирского правительства молодого генерала А. Н. Гришина-Алмазова, прибывшего из Сибири, где он сумел создать сильную армию, потребовав от военнослужащих, как вспоминал генерал П.

3513

П. Петров, «сначала только дисциплины, без комитетов», и проявив на этом посту качества, по словам историка П. Н. Зырянова, «деятельного и умелого военного организатора».^{[3502] [3503] Генерал был участником Ясского}

3515

совещания, на котором он сделал доклад о положении в Сибири. Из Ясс Гришин-Алмазов прибыл в Одессу, где уже успел заявить о себе, дав интервью представителям местной прессы, в котором изложил свою программу борьбы с большевизмом. Если все сложится благоприятным образом, заявил генерал, «к будущей осени вся Россия будет освобождена от большевиков».^{[3504] [3505] По утверждению Гришина-Алмазова, большевизм может быть сокрушен лишь при условии существования «соответствующей вооруженной силы», начало которой «у нас уже есть в лице Добровольческой}

3517

армии». Несомненно, что подобные взгляды Гришина-Алмазова не могли

не найти влиятельных приверженцев. Одним из таких сторонников молодого генерала был Шульгин, поверивший в счастливую звезду Гришина- Алмазова. «Генерал этот был умен, талантлив и в высшей степени

3518

энергичен», - вспоминал о нем позднее В. В. Шульгин. Бывшему главнокомандующему войсками Уфимской Директории генералу В. Г. Болдыреву Гришин-Алмазов запомнился человеком суховатым, небольшого роста, «внешностью и манерой говорить, напоминавший несколько Керенского...».^{[3506] [3507] Болдырев в то же время отмечал несомненные «организаторские дарования, энергию и решимость» Гришина-Алмазова.[3508] [3509] [3510] [3511] В Сибири у генерала была репутация «весьма талантливого, но беззастенчивого карьериста», писал в своих записках о Гришине-Алмазове}

3521

министр иностранных дел в правительстве Колчака И. И. Сукин. Главноуправляющий делами Верховного правителя А. В. Колчака Г. К. Гинс обращал внимание на такие недостатки Гришина-Алмазова как излишнюю

3522

самоуверенность и «молодую самовлюбленность». В свою очередь, профессионализм А. Н. Гришина-Алмазова не вызывал у современников никаких сомнений: будучи управляющим военным министерством, Гришин- Алмазов, как вспоминал министр снабжений Сибирского правительства И. И.

3523

Серебряников, «казался на своем посту вполне подходящим человеком». Приятное впечатление Гришин-Алмазов произвел и на такого искушенного в военном деле человека, как профессора Николаевской Академии Генерального Штаба М. А. Иностранцева. Судя по воспоминаниям Иностранцева, взгляды, высказываемые Гришиным-Алмазовым, свидетельствовали «о большом государственном уме этого, сравнительно молодого человека, и о целесообразном плане государственного строительства, представляемом им себе».^[3512] Иностранцев был поражен тем, насколько «глубоко и правильно понимал он [А. Н. Гришин-Алмазов. - Авт.]

3525

революционные настроения масс и требования текущего момента».

Однако далеко не все крепкие военные профессионалы обладают способностями политика и желанием стать диктатором. Гришину-Алмазову, видимо, нравилась как политика, так и свое участие в политике. Твердый и решительный офицер, видимо, сравнивал себя с неуверенными и неспособными к созидательной деятельности сибирскими политиканами, приходя к неизбежному в таких случаях выводу: он может не просто состояться в политике, а занимать в ней высшие посты. Такая уверенность возрастала в нем день ото дня. «Амбициозность» генерала отмечается крупнейшим современным исследователем сибирской контрреволюции В. И. Шишкиным,^{[3513] [3514] [3515] [3516] не оставалась она незамеченной и современниками. Так еще летом 1918 г. будущий колчаковский премьер П. В. Вологодский отметил в своем дневнике, что Гришин-Алмазов «по типу своему Н[аполеон] Бонапарт», прибавив, правда, что «еще рано появляться Наполеонам на}

3527

сибирском горизонте», а уже упомянутый генерал В. Г. Болдырев писал о том, что «в погоне за фразой» А. Н. Гришина-Алмазова уже в 1918 г. «часто

3528

проскальзывала трудно скрываемая склонность к диктатуре». Действительно, «Наполеоном» Гришину-Алмазову суждено было стать не в Сибири, а на Юге - в Одессе. Старший адъютант генерала подпоручик Б. Д. Зёрнов в своем дневнике отмечал, что в Сибири Гришин-Алмазов «хлебнул большой глоток из чаши политики и этот яд отравил его, проявился вкус к политической работе в широком масштабе». По наблюдению Зёрнова, «генерал как-то равнодушен к воинской славе, к лаврам строевым, влечет политическая деятельность, его пьянит перспектива делать «большую политику». Зёрнов отмечал, что его лично «страшит это безудержное стремление «делать политику» в такой ответственный момент со стороны человека, недавно вступившего на этот путь, еще малоопытного и склонного зарываться. С приходом союзников возникнет масса вопросов о подчинении и взаимоотношениях, до болезненности тонких и деликатных. Их разрешение требует работы тонкого и опытного дипломата. Мне кажется, что это не по

3529

силам генералу».

«Тонким и опытным дипломатом» Гришин-Алмазов безусловно не был, но его решительность и несомненный ум позволили добиться расположения сверхвлиятельного в то время в Одессе Шульгина, представлявшего в приморском городе, будучи членом Особого Совещания, власть генерала А. И. Деникина. Несмотря на «революционный» характер генеральства Гришина-Алмазова, новоиспеченный генерал был, по обоснованному наблюдению московского историка А. С. Кручинина,

3530

человеком довольно консервативных взглядов, или же просто - «умеренных», по аттестации канадского исследователя Нормана Перейры,^{[3517] [3518] [3519] [3520] [3521]} в течение всего 1918 г., как заметил историк сибирской контрреволюции Н.

3532

С. Ларьков, постоянно эволюционировавшим вправо, что и позволило ему заручиться поддержкой Шульгина. Члены Особого совещания В. А. Степанов и В. В. Шульгин, формально представлявшие в Одессе власть генерала А. И. Деникина, согласились на утверждение Гришина-Алмазова в должности. На совещании, проходившем в гостиничном номере Энно, присутствовали генерал И. Г. Эрдели, Шульгин, Энно и его невеста, Д. В. Ненюков и В. А. Степанов. Собравшиеся убедили Ненюкова «отречься», т. е. передать Гришину-Алмазову военную власть в Одессе. А. Н. Гришин- Алмазов попросил Шульгина сформировать ему аппарат гражданского

3533

управления. В. В. Шульгин согласился, взяв с Гришина-Алмазова обещание беспрекословно повиноваться верховной власти генерала Деникина.^{[3522] [3523] Именно поддержка Степанова и Шульгина позволила Гришину-Алмазову обеспечить «легитимность» своей будущей диктатуры. В этой связи неправомерной выглядит формулировка полковника Е. Э. Месснера, писавшего в своих воспоминаниях о том, что Гришин-Алмазов «околдовал одесских кадет, в металлическом тембре его голоса}

3535

почувствовавших стальную волю...»: кадеты не сыграли в карьере

генерала никакой особой роли. Именно правый Шульгин и подчиненный ему по «Азбуке» Степанов, также аттестуемый Деникиным как «правый» и кадет только по формальной принадлежности к партии, но не по политическим убеждениям,^{[3524] [3525] и позволили Гришину-Алмазову получить формальную санкцию на будущую «диктатуру».}

Гришину-Алмазову предстояло решить непростую задачу. В ситуации общей дезорганизованности Гришин-Алмазов проявил свои лучшие качества: генерал взял добровольцев в суровую (даже беспощадную) дисциплину, обещая взорвать транспорт «Саратов», на котором располагались добровольцы, при малейшей попытке к бегству и стал давать

3537

толковые, ясные приказания, сразу прекратившие панику.

4 декабря 1918 г. в Одессе высадился первый эшелон французских войск, а 5 декабря после ожесточенного десятичасового боя Одесса была взята белыми добровольцами под командованием генерала А. Н. Гришина- Алмазова, в распоряжение которого было назначено десять французских офицеров и сорок солдат, приданных отдельными колоннами. На требование французского командования сдать оружие и покинуть город, петлюровцы не ответили. Потери сил Гришина-Алмазова составили около двухсот человек, более тридцати добровольцев было захвачено петлюровцами в плен и расстреляны. Почти все убитые были офицерами.^{[3526] [3527] Как утверждал представитель Украины при австро-венгерском главном командовании Одессы генерал от кавалерии Г. О. фон Раух, «Заслуга этого дня всецело}

3539

принадлежала генералу Гришину-Алмазову». Между тем потери

добровольцев были серьезны, что позволило находившемуся в Одессе В. М. Пуришкевичу даже назвать Гришина-Алмазова за этот кровавый бой «спекулянтом крови».^[3528] Сдавший же Гришину-Алмазову власть в Одессе, адмирал Ненюков в своих воспоминаниях нашел в себе мужество признаться, что «среди нашего тогдашнего безлюдья, он [А. Н. Гришин-Алмазов. - Авт.] безусловно выдавался, и мог считаться крупной фигурой».^[3529] Город был освобожден русскими силами при содействии союзников, обещавших скорую и масштабную помощь. Все это заставляло сторонников белых верить в наступление лучших времен. По словам писателя Ивана Бунина, впервые с момента начала революции на русском небосклоне, благодаря самоотверженности добровольцев, промелькнул «хоть луч надежды».^[3530]

7 декабря 1918 г. Шульгин просил Деникина об утверждении А. Н. Гришина-Алмазова на должность Военного губернатора города. В тот же день Деникин назначение Гришина-Алмазова утвердил,^{[3531] [3532] предписав новоиспеченному губернатору «вступить в командование частями Добровольческой армии в г. Одессе, а также принять на себя формирование новых частей там же. Одновременно с Сим Вице-адмиралу Ненюкову предложено оказывать Вам содействие, оставаясь Вашим помощником по}

3544

морской, административной и политической частям». Кроме того, Деникин предоставил Гришину-Алмазову в отношении подчиненных ему частей права командира корпуса, и приказал ему произвести в Одессе и ее районе мобилизацию офицеров в возрасте до 40 лет.^[3533] Еще ранее обязанности военного губернатора Одессы были возложены на Гришина- Алмазова французским командующим генералом Бориусом.^[3534]

Одесса была теперь под властью добровольцев. Шульгин писал в те дни Председателю Особого Совещания при Деникине А. М. Драгомирову: «Над Одессой с этой минуты не бессильное пятицветное соединение [так Шульгин называл «уродливое», по его словам, соединение знамени Скоропадского и Деникина, т. е. «жовто-блакитного» знамени и российского триколора. - Авт.], а определенное и яркое трехцветное знамя. Одесса явилась убежищем для всего ищущего спасения и всего Края, и не только убежищем, а ядром, базой, таящей в себе крупные возможности. Большой город дает возможность развернуться».^[3535] Начиналась полная драматизма история французской интервенции в Одессе. На ближайшие месяцы именно Одесса стала центром российского беженства. Тяжелый и кровопролитный не только для Добровольческой армии, но и для всей России 1918 год, завершался для Деникина и его соратников надеждами на собственные успехи и эффективную помощь союзников в общем деле - борьбы с большевиками - уже в новом - 1919 году, ставшему для белогвардейцев годом как триумфальных побед, так и тяжелейших поражений, предопределивших крах Белого дела в 1920 году. Населению же Украины в 1919 году предстояло пережить многочисленные перевороты, погромы, грабежи, насилия и утрату всякого доверия к любой власти.