§1. Падение гетманщины

В ноябре 1918 г. в Германии произошла революция, «романтик», как

3273

называли его украинские националисты, Вильгельм II отрекся от престола, и через несколько дней союзники торжествовали победу.

3274

будущего» . К несчастью для Белого движения прогноз Шульгина оказался

3275

неверным. Впрочем, это сюжет для отдельной работы.

Поражение Германии в мировой войне сделало положение Скоропадского не просто шатким, а безнадежным. В надежде удержать власть гетман обращается за помощью к представителям всех антибольшевистских сил, объявив о федерации с будущей небольшевистской

3270 3277

Россией. Кроме того, гетман отправил в отставку кабинет. И хотя министерский кризис вызревал на Украине давно, главной причиной его

3278

стала смена внешнеполитической ориентации. Ф. А. Лизогуб, председатель правительства, вел переговоры в том числе и с украинскими национальными кругами, однако, требования «украинцев» были «столь чрезмерны», что сговориться Скоропадскому с националистами не

3279

удалось. Новый состав кабинета, по именам, в массе своей состоял из ^{[3262] [3263] [3264] [3265] [3266] [3267] [3268]}

людей русской ориентации. Стало очевидно, что гетман делает ставку на союз с великодержавными русскими силами и готов ради сохранения своей власти пойти на умаление престижа независимой Украины. Оппортунизм гетмана был очевиден для всех и не мог вызывать симпатий, о чем, в

3281

частности, писал в своем дневнике профессор И.

С точки зрения самостийнического движения, подобная политика Скоропадского была предательством украинской государственности и нарушением данной гетманом присяги на верность Украине.^{[3269] [3270] [3271]} Такая политика в глазах самостийников была худшей антирекламой гетманского режима. Самостийники увидели в гетмане злейшего врага Украины, готовящего новое порабощение страны «москалями». По словам видного деятеля украинского самостийничества В. Н. Андриевского, «Выступления Пуришкевича и речи Голицына (главы «Протофиса») да наших «единонеделимских» министров лучше, чем воззвания Винниченко, спаивали украинский национальный фронт».^[3272]

Несомненно, что гетман понимал, что он порождает своим заявлением себе нового врага, но необходимо было срочно «менять флаг», т. е. искать нового могущественного покровителя, который может обеспечить гетманскую Украину реальной военной поддержкой.^[3273] Гетман зондировал почву о соглашении с Добровольческой армией, проведя в начале октября через своего адъютанта графа Д. А. Олсуфьевым встречу с эмиссаром Деникина полковником Н. З. Неймироком. В беседе с Неймироком гетман сетовал на то, что командование Добровольческой армии не идет с ним ни на какие формы официальных отношений, что вредит делу борьбы с большевиками. При этом Скоропадский дал честное слово, что он не связан «никаким договором с Берлином и совершенно твердо отгородился от

3285

Австрии...». Также гетман обозначил заинтересованность в переговорах с

Деникиным, подчеркнув, что лично ему, Скоропадскому, «ничего не надо, но ведь русское дело всем дорого».^{[3274] [3275] [3276] На возражения собеседника, что}

Алексеев не пошел на переговоры, т. к. Украина объявила себя самостоятельной, а значит не приемлющей главный лозунг белых «Единая, Великая и Неделимая Россия», Скоропадский объяснил свою позицию: «[Я] определенно смотрел и смотрю, и это знают мои близкие - настоящие русские люди, что будущее Украины в России, но Украина должна войти, как равная и равной на условиях федерации.

3287

случилось - большевики сюда не придут, немцы не допустят». Одновременно с этим Скоропадский, как говорилось выше, решительно обозначил свой разрыв с РСФСР, пытаясь тем самым доказать свою лояльность по отношению к двум антибольшевистски настроенным силам - союзникам и Добровольческой армии, а заодно и заручиться их поддержкой. Однако Деникин отнесся к сближению с Украиной более чем прохладно, понимая оппортунизм гетманской политики. По словам Деникина, «Гетман не желал понять, что между идеологией «Единой, Великой и Неделимой России» и той, которую до последних дней исповедовал он, гетман... лежит непроходимая пропасть.».^[3277] Кроме того, Деникин считал, что армия не имеет сейчас возможности ввязываться еще в украинские дела, продолжая испытывать затруднения при решении своих задач на Северном Кавказе. Пускай запоздало, но гетман объявил о начале широкомасштабной аграрной реформы.^{[3278] [3279] [3280] Началась агония гетманщины, на фоне которой продолжалось успешное наступление Петлюры на Киев.}

Петлюра, посаженный в свое время в тюрьму по инициативе министра

3290

внутренних дел И. А. Кистяковского, был освобожден гетманом по настоянию немцев из тюрьмы под честное слово не бороться с гетманским режимом. Слово свое Петлюра не сдержал и сумел в кратчайшие сроки вернуть себе популярность среди украинского крестьянства, измученного немецкой оккупацией. В Белой Церкви Петлюра создал штаб своей новой армии и развернул широкую агитацию за свержение гетмана и немцев. В уже упомянутой работе А. В. Лихолата рисовался стандартный для «сталинской» эпохи советской историографии ход борьбы в Гражданской войне на Украине.

3291

объявлялась коммунистическая партия. В свою очередь петлюровская Директория в книге автора уже другой «классической» работы советской историографии, Н. И. Супруненко, называлась «буржуазно-кулацкой», при этом подчеркивалось, что она была «не только классово враждебной силой по отношению к рабочим и трудящимся крестьянам Украины», но и «национально-враждебной силой по отношению к украинскому народу, хотя

3292

и прикрывалась национальным флагом». ^{[3281] [3282] Несомненно, что тут есть серьезное преувеличение. Не отрицая масштаба развернутой украинскими большевиками деятельности, нужно признать, что восстание против немцев и движение на Киев проходило все-таки под националистическими лозунгами, пускай и «обветшалыми» и пропагандирующими «звериный национализм» и}

3293

русофобию, по оценке советского военного историка А. Е. Антонова. Тем не менее, лозунги эти в тот момент воспринимались значительной частью населения в качестве естественного противовеса новой «российской» ориентации гетмана и как призыв к изгнанию немцев с территории Украины. В конце концов оккупация подтолкнула крестьян к ноябрьскому восстанию 1918 г., в чем нельзя не согласиться с большевиком Н. И. Подвойским.^{[3283] [3284] В этой ситуации агитация Петлюры, которого Лихолат называл «матерым}

3295

предателем украинского народа», была крайне эффективна, а его наступление на столицу Украины стало развиваться с исключительной скоростью, не встречая, по сути своей, серьезного сопротивления. Русскую часть Киева начало лихорадить от страха. Город теперь жил исключительно слухами и надеждой на скорый приход союзников.^{[3285] [3286] [3287] Слухи, как вспоминал современник, передавались «самым верным беспроволочным телеграфом - «Крещатиком».}

3297

становилась достоянием всего города. В Киеве, как и накануне падения Рады, началась волна митингов, речей, бессмысленных резолюций; особую активность проявляло при этом столичное студенчество, из-за чего власти были вынуждены закрыть университет и подавить силой оружия студенческую демонстрацию, объявленную в знак протеста против решения

- 3298

властей.

Положение русских сил в Киеве было следующее. Проигравшие уже в войне немцы, хотя и располагали реальной силой, но фактически умывали руки, общее настроение в пораженных бациллами революции германских

3299

войсках было одно: «скорее домой!». По словам добровольца Б. Орлова, «в оккупационных войсках начался разлад. Немцы получили то, что купили у

Парвуса...».^[3288] Как в оккупационной немецкой группировке на Украине, так и в войсках, стоявших в самой Германии, возникали солдатские советы, - также, как за полтора года до этого в России.^[3289] В войсках стремительно распространялась большевистская агитация; из поездов, возвращавшихся в Германию, солдаты - как и в России в дни «великой и бескровной» - выбрасывали на рельсы офицеров;^[3290] оккупанты погружались в свой «большевизм», во многом безучастно реагируя на события на Украине. В общем, немцы в происходящих событиях играли пассивную роль, не оказав никакой поддержки своему ставленнику Скоропадскому, вспоминал начальник штаба германских сил на Украине генерал В. Гренер.^{[3291] [3292] Подобная пассивность немцев даже позволяла некоторым мемуаристам говорить о том,}

Г 3304

что оккупанты вели себя «неопределенно или даже предательски». «Предательски», конечно, в первую очередь по отношению к порожденному ими же Скоропадскому.

Почему поведение немцев было именно таким? Одну из нескольких возможных, но, как представляется, психологически верную, версию событий предложил и осведомленный В.

В условиях пассивности немцев и отсутствия военной силы у гетмана на первое место должны были переместиться русские силы. Поначалу представитель Добровольческой армии генерал П. Н. Ломновский занял выжидательную позицию и не предпринимал активных действий. Ломновский, выполняя инструкцию покойного генерала Алексеева, «принять на себя непосредственное руководство делом переправки офицеров и солдат в Добровольческую армию из г. Киева и губерний Черниговской, Волынской, Киевской и Подольской...»,^[3294] опасался проявлять инициативу и выходить за рамки данного ему служебного поручения.

К тому моменту власть гетмана фактически повисла в воздухе. Тем временем, под влиянием поражения Германии и успехов Добровольческой армии, до конца оставшейся верной союзникам, рос авторитет как деникинской армии, так и ее Главнокомандующего. Претензии Добровольческой армии на общегосударственный статус выглядели все более обоснованными. По словам бывшего царского министра иностранных дел С. Д. Сазонова, к мнению которого присоединялся и недавний германофил П. Н. Милюков, Добровольческая армия должна была стать центром, вокруг которого будет образовано всероссийское правительство.^{[3295] [3296] [3297]} Армия Деникина становится центром притяжения русских кругов Киева; последние знали, что Добровольческая армия представляет собой серьезную силу, и верили, что в скором времени союзники окажут Деникину реальную военную помощь.

В столице самостийной украинской Державы началось формирование дружин, выступавших под трехцветным русским национальным флагом - флагом Добровольческой армии, на что было поручено соответствующее

3308

разрешение А. И. Деникина. Самой крупной была дружина генерала Л. Н. Кирпичева, сослуживца гетмана по службе в 1 -й Г вардейской кавалерийской

3309

дивизии русской императорской армии, но и она насчитывала всего несколько сот человек. Дружинники Кирпичева несли охрану внешнего периметра города Киева.^[3298] Город разделялся дружиной на 6 отделов, причем предполагалось, что охрану каждого отдела будут нести 200 офицеров. Сам Кирпичев в интервью подчеркивал, что его дружина является «общественной организацией», и имеет мало общего с вартой и полицией.^[3299] Русским формированиям было разрешено носить русскую форму и кокарды, в связи с чем дружинников называли «белогвардейцами», сравнивая их с деникинцами.^[3300] По всему городу были развешены огромные афиши с надписью: «Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан».^[3301] Сама организация дружин была в высшей степени неудачной: штабы были переполнены, причем чинов штаба и штыков было примерно поровну;^[3302] многие офицеры исчезали, получив обмундирование и подъемные, зачастую таких «героев» можно было вскоре встретить на Еврейском базаре Киева, продающими обмундирование;^[3303] «другие, - по воспоминанию осведомленного свидетеля событий капитана Г. Лерхе, - странствовали из Северной армии в Особый корпус, оттуда в дружину, затем поступали под другими фамилиями в Северную армию, всюду получая огромные деньги...».^{[3304] [3305] Один из очевидцев событий писал в штаб Добровольческой армии: «Никто не подумал о лозунгах для агитации. Неужели лозунги правых зубров могут конкурировать с лозунгами большевиков и петлюровцев. Не мудрено, что притока добровольцев нет. Власть весьма не популярна. Офицеры на позициях, видя творящиеся безобразия, ропщут. Начинается самотек. Они говорят: пусть воюют штабы, а мы не хотим}

3317

умирать за 4000 десятин графа Гейдена». Генерал В. Н. Кисляков по горячим следам, спустя считанные дни после падения Киева, писал генералу А. С. Лукомскому о том, что формирование добровольческих дружин с самого начала оказалось в руках недобросовестных людей, в виду чего «все формирования получили кустарный характер». Несмотря на это, прибавлял Кисляков, все участники формирований возлагали большие надежды на скорую помощь союзников и Добровольческой армии.^[3306] Склоки среди дружинников ни для кого тайной не были. Так «кирпичевцы», в частности, отказывались идти на позиции, заявляя о том, что несут охрану только внутри города; их требования поддерживались и многими другими добровольческими дружинами. Дружинников, выходивших на позицию, «подогревали» «казенным вином», иначе говоря, водкой, оставшейся еще с революционных времен. За день пребывания на позиции, как писал будущий военный министр Украинской народной республики, генерал-хорунжий В. Н. Петров, бойцу передовой линии перепадало до половины бутылки.^[3307]

Несмотря на всю рекламу, сопровождавшую организацию дружин, большого количества добровольцев она дать не смогла. В докладной «Записке о киевских событиях» А. А. Котлецова на имя генерала А. Н. Гришина- Алмазова в качестве причин поражения, в частности, указывались раздоры среди генералитета; несвоевременная выплата жалования; отсутствие теплого обмундирования; слабая боевая разведка; пассивный характер

3320

сопротивления и отсутствие веры дружинников в свое командование.

Судя по газетам того времени, многочисленные «самозванцы» собирали деньги якобы на содержание добровольческих дружин. Угроза

3321

вмешательством полиции не очень-то и действовала. Сами петлюровцы оценивали боевые качества добровольческих дружин очень невысоко, считая,

3322

что дружинники «разбегутся при первом же натиске». В целом дружинники сопротивление Петлюре оказать сумели, хотя успеха и не добились.

Тем временем 31 октября (13 ноября) 1918 г. газета «Голос Киева», созданная после закрытия «Киевлянина» при помощи В. В. Шульгина, и осуществлявшая легальную деятельность на территории гетманской Украины,^{[3308] [3309] [3310] [3311] [3312] [3313] опубликовала приказ от имени генерала Деникина, заявлявший о подчинении всех войск на территории России Главнокомандующему Добровольческой армией. «Приказ» произвел в городе ошеломляющее впечатление. Всюду появлялись русские флаги. Правительство растерялось»,}

3324

- вспоминал очевидец. Исчез прежний страх перед оккупантами. «Отношение населения к немцам - круто изменилось. Страха перед “завоевателями” - больше не было», - писал в своих заметках служивший в

3325

дружине Кирпичева А. Волошин. Генерал Н. Н. Головин ошибочно приписывал авторство этого приказа генералу П. Н. Ломновскому, считая, что издание приказа «представляло собою попытку произвести Coup d'etat [государственный переворот. - Авт.] в пользу Деникина».^[3314] Между тем сам Ломновский был встревожен создавшимся положением и сообщил в штаб Деникина о том, что подобный приказ «может вызвать неурядицы», в и без того взбудораженном Киеве.^[3315] Генерал Кирпичев немедленно издал приказ о том, что киевская добровольческая дружина является частью Добровольческой армии, находящейся для охраны безопасности и поддержания порядка в Киеве, а ее чины - находятся на действительной военной службе.^{[3316] [3317] Лишь какое-то время спустя министр иностранных дел гетманского правительства Г. Е. Афанасьев догадался запросить по телеграфу Ставку Деникина, откуда ответили, что такого приказа не отдавалось. Как ни странно, но запрос Афанасьева был первой официальной нотой Украинской Державы, направленной в Екатеринодар. До этого официальных дипломатических отношений между Екатеринодаром и Киевом}

3329

не было. В телеграмме Деникина от 4 ноября 1918 г. содержалось заявление о подложном характере приказа от его имени, а также о том, что генерал считает необходимым создание единого фронта борьбы с большевиками под своим Главнокомандованием.^{[3318] [3319] Кто был автором подложного приказа, появившегося от имени Деникина, - установить так и}

3331

не удалось. Не знал автора приказа и сам А. И. Деникин, предполагавший, что приказ исходил от шульгинской «Азбуки», пожелавшей, по слухам, «ускорить события, поставив меня перед свершившимся фактом. Достоверно

³²⁹⁸ Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб., 1992. С. 5-6; Киевская мысль. 1918. 15 (2) ноября.

³²⁹⁹ Франц Г. Эвакуация германскими войсками Украины (Зима 1918 - 1919 гг.) // Историк и современник. Берлин, 1922. Кн. 2. С. 265; ГофманМ. Записки и дневники, 1914 - 1918. [Б/м]. [Б/г.], С. 261.

не знаю». Вместе с тем приказ сыграл свою роль - русские силы в Киеве осмелели, и потребовали для себя особых прав. На время именно добровольцы почувствовали себя господами положения в Киеве.^{[3320] [3321] Гетману не на кого было опереться, кроме как на силы «русской ориентации», самостийники от него отвернулись. Уже 14 ноября (1 ноября) гетман издает грамоту, в которой говорилось о том, что Украине «первой надлежит выступить в деле создания всероссийской федерации, конечной целью которой явится восстановление Великой России». Гетман призывал всех сплотиться вокруг него и «грудью стать на защиту Украины и России. Я верю, - прибавлял гетман, - что в этом святом патриотическом деле, - вы, граждане и казаки Украины, - а также все остальное население окажете мне сердечную и мощную поддержку. Вновь сформированному кабинету я поручаю ближайшее выполнение этой великой исторической задачи».[3322] Игра в самостийность для Скоропадского закончилась неудачей. Самостийники с ним не пошли, а уже 16 ноября (н. ст.) в Киеве было расклеено воззвание возникшего еще в июле 1918 г. Украинского национального союза, находившегося при гетмане на конспиративном положении, и объявлявшее об учреждении Директории из 5 лиц (В. Винниченко, С. Петлюра, Ф. Швеца, О. Андриевского и А. Макаренко) и о низложении гетмана.[3323] [3324] Воззвания были немедленно сорваны чинами Державной варты, были произведены массовые аресты самостийников, еще раньше правительство Гетмана запретило съезд союза, после чего все деятели союза разъехались по губерниям Украины и стали деятельно}

3336 гл

готовить восстание на местах. Стало очевидно, что «украинствующие», как называл их Шульгин, окончательно разорвали с гетманом и объявили ему

войну.^[3325] Центром повстанческого движения и местом пребывания Директории стала Белая Церковь, где как раз в то время формировалась дивизия Сечевых стрельцов. После оглашения Директорией своего универсала на ее сторону перешли все украинские национальные части, восстание приняло истинно народные формы. Главной целью армии Директории был объявлен захват Киева.^{[3326] [3327] Начавшееся в оккупационных войсках разложение чрезвычайно облегчало Директории ее задачу,}

3339

способствовав успеху начавшегося 15 ноября (н. ст.) 1918 г. восстания.

5 (18) ноября 1918 г. грамотой гетмана главнокомандующим всеми вооруженными силами, действующими на территории Украины, был назначен генерал-от-кавалерии граф Ф. А. Келлер, пользовавшийся широкой поддержкой политических и финансовых кругов Украины.^[3328] Этим актом Скоропадского «устранялось неудобство непосредственного подчинения «украинскому гетману» российских дружин и вместе с тем последние косвенно выходили из распоряжения добровольческого командования», - комментировал назначение Келлера Деникин.^{[3329] [3330] Имя Келлера, известного и популярного в армии кавалерийского начальника и идейного монархиста,}

3342

рыцарски честного и прямодушного человека, совершенно не умеющего, правда, разбираться в людях,^[3331] должно было привлечь под его знамена монархически настроенное офицерство. Несмотря на то, что Скоропадского, по его словам, «очень пугали» правые убеждения графа и «его ненавистничество ко всему украинскому», после долгих уговоров он решился на назначение Келлера, предоставив ему «громадные полномочия».^[3332] Отметим, что Ф. А. Келлер получил от гетмана не только «громадные полномочия», но и громадные суммы: все финансовые запросы Келлера на нужды вверенных ему войск были удовлетворены в том размере, в котором требовал граф.^[3333] Келлер решил, что в его руках оказалась вся полнота военной и гражданской власти на Украине, о чем и телеграфировал Деникину.^{[3334] [3335] Фактически Келлер рассматривал свою деятельность на посту главнокомандующего как начало объединения всех антибольшевистских сил}

3347

Юга России, полагая, что ему должно быть подотчетно и гетманское правительство. Сложным стало и положение генерала П. Н. Ломновского, который, не признавая двоеначалие в вопросах оперативного характера, теперь перестал вмешиваться в распоряжения Келлера, касавшиеся применения добровольческих отрядов для обороны Киева. Офицерство же с трудом усваивало новые правила игры, мысль о том, что, защищая Киев, оно поддерживает не власть гетмана - немецкого ставленника, а защищает столицу Украины до прихода и развертывания сил союзников - была для рядового офицера не очень понятна.^{[3336] [3337] Умирать за гетмана офицерство не}

3349

желало.

В воспоминаниях популярного генерала А. А. Брусилова среди множества упомянутым им лиц выделяется характеристика генерала графа Ф. А. Келлера, который, по словам Брусилова, был известен лишь «своим необычайным ростом, чванством и глупостью».^[3338] При этом, несколько нелогично, Брусилов пишет о том, что «Граф Келлер был человек с большой хитрецой и карьеру свою делал ловко».^[3339] Между тем, даже если на миг поверить откровенно предвзятой брусиловской характеристике Келлера, то никакой «хитрецы» в революционные дни этот генерал не проявил.

Напротив, Келлер был одним из немногих генералов, оставшихся верным венценосцу даже после падения монархии; и уж тем более никакую «хитрецу» Келлер не проявлял после прихода к власти большевиков и в дни, предшествующие окончательному падению гетмана.

Судьба одного из лучших кавалерийских военачальников Русской Императорской армии графа Ф. А. Келлера после революции сложилась трагически: не принявший отречение государя Николая II и крушение старой России, заявивший о себе как о решительном противнике и «керенщины», и большевизма, Келлер, тем не менее, не был востребован в Добровольческой армии, а последний взлет Келлера в конце эпохи гетмана Скоропадского роковым образом привел его к скорой гибели.

Отказавшийся принять присягу на верность Временному правительству, Келлер был отчислен от командования 3-м кавалерийским корпусом, а 7 апреля 1917 г. был зачислен в резерв чинов при штабе Киевского военного округа.^{[3340] [3341] Начался последний этап его жизни.}

Получив отставку, Келлер выехал в Харьков, где жила его семья.

3353

Весной-летом 1918 г. генерал был далек от политики. Келлер вел жизнь частного лица, не скрывая своих монархических убеждений и фактически находясь под охраной своих бывших подчиненных. Граф безусловно не принял Октябрьскую революцию, а Брестский мир и занятие австрогерманскими войсками почти всей территории Украины погрузили его в смятение. Деятельность и имена вождей Добровольческой армии внушили Келлеру надежду на возобновление своей военной карьеры под лозунгами борьбы с большевиками и восстановления «Великой, Единой, Неделимой России». Однако, Келлер, о пребывании которого в Харькове вождям Добровольческой армии А. И. Деникину и М. В. Алексееву было известно из донесений начальника Харьковского Центра Добровольческой армии полковника Б. А. Штейфона, предложений из Штаба армии не получал. Возможно, что Келлер казался Деникину и Алексееву слишком сильной и самостоятельной фигурой. Немалую роль, представляется, могло играть и то обстоятельство, что Келлер и не думал скрывать свои монархические взгляды, выражая недоумение по поводу «непредрешенчества» Добровольческой армии, о чем откровенно писал в письме Алексееву 20 июля 1918 г.^{[3342] [3343] В частной же беседе Келлер высказывал опасение, что немцы опередят Алексеева и Деникина, выдвинув лозунг реставрации. Через близкого в те дни к Келлеру полковника (позднее - генерала) Б. А. Штейфона, граф просил Алексеева поторопиться с провозглашением монархического флага армии, «иначе если немцы Вас опередят, то я приеду к}

3355

Вам на Дон и заберу половину армии».

Посещение Келлером в конце августа 1918 г. вождей Добровольческой армии - генералов М. В. Алексеева и А. И. Деникина - не внесли успокоения в душу графа. Объективно говоря, в Добровольческой армии Келлер не пришелся ко двору, место в ней, соответствующее чину и заслугам генерала, для Келлера не нашлось.^[3344] «Непредрешенчество» Деникина и Алексеева, казалось Келлеру, может привести Добровольческую армию к поражению. В беседе с Б. А. Штейфоном, Келлер говорил о том, что у Деникина «Нет ярких лозунгов. Какая-то неопределенность, недоговоренность и видимое подыгрывание. Так вести гражданскую войну нельзя. Офицеры дерутся стойко. Будут победы, успехи, но помяните мои слова - Деникин не добьется окончательного успеха. Самая скверная политика - это сидеть между двумя стульями. Уже теперь Деникин не удовлетворяет ни правых, ни левых. Типичная кадетская политика».^[3345] Несомненно, что об этих высказываниях Келлера было известно и Деникину, и Алексееву, тем более, что Штейфон по долгу службы отправлял вождям Добровольческой армии подробнейшие донесения о своих разговорах с графом.

Если в Добровольческой армии для Келлера места не нашлось, то сам граф, в свою очередь, не согласился на возглавление создаваемой на германские деньги монархической Южной армии, и тем самым, по справедливому утверждению современных московских историков С. С. Балмасова и Р. Г. Гагкуева, «не запятнал своего имени сотрудничеством с врагом по Великой войне».^{[3346] [3347]}

Летом 1918 г. Келлер был и в Крыму, где посетил великого князя

3359

Николая Николаевича Романова, многими в ту пору рассматривавшегося в качестве потенциального лидера Белого движения, фигуры, авторитет которой может объединить все партийные силы разного политического окраса (при общей, конечно, антибольшевистской направленности), и Вдовствующую Императрицу Марию Федоровну. Последняя в личном дневнике писала о своей радости от встречи с «замечательнейшим человеком» Келлером, и о том, что его «необычайно интересно» слушать.^[3348]

Что же касается Николая Николаевича, то, по словам Деникина, «вел. Князь держал себя в отношении Южной власти с величайшим тактом, стремясь не давать ни малейшего повода к каким-либо политическим осложнениям».^[3349] В беседе Келлер сообщил Великому князю о положении на Дону, Украине и в Добровольческой армии. Из разговора с Великим князем Келлер вынес «полную уверенность, что Великий Князь для спасения Родины, готов выступить, как лицо, объединяющее национальное движение, если просьба о таковом объединении будет исходить не от отдельной группы, а явится результатом желаний широких кругов русского общества».^[3350] В свою очередь, Келлер доложил в ответ Великому князю, что, по его мнению, «еще не назрело время для выступления Великого князя в роли активной, но что Его Высочество должен быть готов, если обстоятельства потребуют, переехать из Крыма в иное место, вне досягаемости немецкого влияния».^[3351] Необходимость выждать время - для прояснения ситуации на фронте Гражданской войны, иначе говоря до того момента, пока перспектива победы в ней белых не станет более зримой - была понятна и Великому князю. В то же время даже откровенные монархисты, подобно Келлеру, считали нужным, как выражался советский историк Г. З. Иоффе, «козырного короля попридержать» до поры до времени,^[3352] воспользовавшись авторитетом Великого князя уже на самой последней, победоносной стадии Гражданской войны.

Как бы то ни было, но летом 1918 г. Келлер продолжал поиски «своей» армии, партийный флаг которой совпадал бы с его монархическими взглядами, а патриотическая составляющая в ее борьбе была бы неоспорима.

Осенью 1918 г. в судьбе графа Ф. А. Келлера мог произойти решительный переворот и вся его жизнь могла пойти по совершенно иному сценарию - ему было предложено возглавить Северную армию, предполагавшуюся к формированию недалеко от Петрограда, в районе Пскова.

В августе 1918 г. немцы и представители петроградских подпольных антибольшевистских организаций начали переговоры о создании на СевероЗападе России добровольческой армии. К середине августа были выработаны предварительные условия соглашения, и в одном из пунктов говорилось, что «командующим армией с диктаторскими полномочиями должен быть назначен русский генерал с популярным боевым именем, причем желательно было бы назначение генерала Н. Н. Юденича, генерала Д. И. Гурко или генерала графа Ф. А. Келлера».^[3353] Еще прежде на роль командующего армией выдвигался известный своими пронемецкими взглядами генерал А. Вандам.^[3354]

В конце августа переговоры было решено продолжать в Пскове, занятом немецкими войсками: оттуда было проще устанавливать связь с Главной квартирой германского военного командования на Востоке (штабом Восточного фронта), располагавшемся в Ковно. К тому времени было окончательно решено остановиться на кандидатуре графа Ф. А. Келлера.15 сентября 1918 г. немцы сообщили, что условия формирования русской армии оказались для Германии приемлемыми и что они дают принципиальное согласие. Однако они хотели бы быть уверенными, что их помощь русским монархистам действительно нужна, поэтому просили провести в Пскове представительный монархический съезд, от которого должна исходить просьба о помощи в создании Северной армии. Для приглашения на такой съезд видных монархистов бывшие думцы Г. М. Дерюгин, Н. Н. Лавриновский и А. П. Горсткин, отвечавшие за общественную и политическую сторону создания добровольческой армии на Северо-Западе, отправились в Киев.Расходы по поездке этой делегации, а также по организации съезда брали на себя немцы, однако часть денег удалось собрать у состоятельных псковичей. Параллельно в Киев были командированы ротмистр 16-го Иркутского полка А. К. Гершельман и от немцев обер-лейтенант фон Гаммерштейн - они получили задание донести до добровольческих формирований на юге о предполагаемой к созданию армии на северо-западе, а также должны были просить графа Ф. А. Келлера принять командование над этой армией.^[3355]

Псковские делегаты, приехав в Киев и именуя себя «Советом обороны Северо-западной области», энергично принялись выполнять возложенную на них миссию по организации съезда, а также заехали в Харьков, где встретились с графом Ф. А. Келлером. Рассказав ему о ситуации на СевероЗападе, они передали просьбу возглавить предполагаемую к формированию Северную армию. После некоторых раздумий, генерал граф Ф. А. Келлер согласился и сразу приступил к формированию штаба. Тогда же он выпустил воззвание «Призыв старого солдата»: «Настала пора, когда я вновь зову вас за собою... За Веру, Царя и Отечество мы присягали сложить свои головы - настало время исполнить свой долг». ^[3356] Тем временем, в Пскове русские деятели (ротмистр В. Г. фон Розенберг, Б. Б. Линде и др.) сумели убедить немцев не связывать создание Северной армии с созывом монархического съезда, поскольку это может занять слишком много времени. В итоге 10-12 октября 1918 г. были окончательно согласованы условия организации добровольческой армии в Пскове. 12 октября 1918 г. был отдан первый приказ по Псковскому корпусу, подписанный генералом А. Е. Вандамом, вступившим во временное командование корпусом до приезда графа Ф. А. Келлера.^{[3357] [3358] [3359]}

В течение всего октября 1918 г. граф Келлер продолжал собирать вокруг себя офицеров для Северной армии. После Ноябрьской революции в Германии генерал Келлер надеялся найти средства для армии у союзников, для чего отправил в Яссы генерала А. Н. Розеншильд-Паулина. Придавая огромное значение Северо-Западу, Ф. А. Келлер считал необходимыми предпосылками успеха армии следующее: 1) занятие союзным флотом Ревеля и Либавы, 2) отпуск союзниками широких кредитов армии, 3) передача немцами армии богатых русских военных складов Пскова, Двинска, Вильно и других городов оккупированной зоны. Видя быстрое крушение Центральных держав, граф Ф. А. Келлер решил поставить себя в подчинение Добровольческой армии (которая с самого начала была верна союзникам), для чего 15 ноября 1918 г. послал Деникину телеграмму: «Признаете ли Вы меня командующим Северной Псковской монархической армией или мне следует сдать эту должность? Если признаете, то с какими полномочиями? Необходимо разрешение принять меры к охране разграбляемых в Малороссии военных складов, воспользоваться украинскими кадрами и продолжить формирование, для чего необходим немедленный отпуск денег, которые можно добыть в украинском правительстве». Генерал Деникин ответил согласием, хотя откровенно монархические заявления графа Ф. А.

jr 3370

Келлера вызывали у него «некоторое смущение».

Именно Северной армии под командованием Келлера предназначалось нанесение удара на Петроград в соответствии с разработанным штабом Добровольческой армии комбинированным наступлением на «центры

3371

Советской России». В середине ноября 1918 г. граф Ф. А. Келлер закончил подготовительную работу на Украине и был готов отправиться на северозапад, получив все необходимые бумаги для проезда в Псков.^{[3360] [3361] Тем временем, офицерство уже устало ожидать Келлера и резко высказывало по}

3373

этому поводу недовольство.

Однако все очень быстро изменилось. После заключения Компьенского перемирия 11 ноября 1918 г. на Украине усилилось движение против гетмана П. П. Скоропадского, который стремительно терял контроль над ситуацией. Келлеру же, в свою очередь, так и не суждено было возглавить белогвардейские формирования на Северо-западе России. Тем не менее, граф Ф. А. Келлер, даже не выезжая с Украины, все же успел оказать некоторое влияние на ход событий под Петроградом. Он передал ротмистру А. К. Гершельману «на первоначальные нужды армии» 300 тыс. рублей. На эти деньги в декабре 1918 г. - январе 1919 г. формировался Либавский добровольческий отряд под командованием генерала П. Н. Симанского (начальником штаба был ротмистр В. Г. фон Розенберг), который хоть и просуществовал недолго (до 8 января 1919 г.), но личный состав его послужил ядром при формировании отряда светлейшего князя А. П. Ливена.^[3362]

Тем временем Скоропадский прилагал отчаянные усилия, пытаясь достигнуть соглашения с прорусски настроенными силами, понимая необходимость уступок. Зная популярность Келлера в военных кругах, предполагая, видимо, использовать Келлера как посредника для достижения соглашения с Деникиным и местными русскими кругами - финансовыми и политическими - гетман Скоропадский обратился к графу Келлеру с предложением возглавить «все вооруженные силы, действующие на территории Украины». Генерал Ф. А. Келлер принял предложение, считая отказ «уклонением от поддержки страны в критический момент». Чем руководствовался Келлер, соглашаясь на свое назначение на пост

Главнокомандующего? По словам адъютанта Келлера, С. А. Топоркова, граф оказался в Киеве с задачей объединения трех армий - Добровольческой,

3375

Астраханской и Южной. Узнав о «приказе генерала Деникина», о котором мы уже говорили, Келлер отказался от намерения ехать в Псков для возглавления Северной армии,^{[3363] [3364] и с присущей ему откровенностью заявил, что не желает вредить усилиям Добровольческой армии «отвлечением офицеров и средств на север».[3365] Келлер полагал для себя невозможным отказаться в такой тяжелый для Родины момент от ответственного назначения, мечтая о том, что его армии уже «через два месяца поднимут Императорский штандарт над священным Кремлем».[3366] Тремя днями ранее Келлер объявил о своем подчинении Деникину в качестве командующего Северной (Псковской) армией. Таким образом, по утверждению историка Я. А. Бутакова, «Украина была формально включена в сферу политического влияния Добровольческой армии».[3367]}

Обращаясь к русским офицерам Киева, отказывавшимся участвовать подавление внутренних беспорядков на Украине, мотивируя это тем, что они считают себя находящимся в составе Добровольческой армии, Келлер в приказе от 6 (19) ноября заявил о том, что «в настоящее время идет работа по воссозданию Единой России, к чему стремятся Добровольческая, Донская, Южная, Северная и Астраханская армия, а ныне принимают участие и все вооруженные силы на территории Украины под моим начальством. На основании этого все работающие против единения России посчитаются внутренними врагами, борьба с которыми для всех обязательна. А не желающие бороться будут предаваться военно-полевому суду, как за

3380 ^r\ і

неисполнение моих приказов». В интервью представителям прессы граф подчеркнул, что «Я принял командование в момент исключительно тяжелый, обостренных отношений, в минуту большой опасности, когда со всех сторон надвигаются различные элементы, чтобы захватить власть и создать беспорядок. Мои права и полномочия громадны и, в силу предоставленной мне власти, я не допущу анархии и беззакония». Келлер обнадежил журналистов тем, что ему удалось установить контакт с Деникиным и Красновым, причем помощь первого ожидается «с минуты на минуту».^{[3368] [3369] [3370]} Действительно, Келлер развил бурную деятельность, и возможно, что его энергия могла бы передаться и его подчиненным. Однако, как политический деятель, храбрый и талантливый генерал Келлер, был, по словам Деникина,

3382

«прямо опасен». И дело тут не только в самом генерале Келлере, графа окружали не только патриоты-офицеры, но и самые разные, подчас откровенно непорядочные люди, олицетворявшие собой «бывшую Россию». Генерал В. Н. Кисляков писал генералу А. С. Лукомскому, заместителю председателя Особого Совещания при Деникине: «Назначенный главнокомандующим граф Келлер кипел энергией и искренним стремлением, однако, к глубокому сожалению пришлось с первых дней убедиться, что он окружен кольцом людей, решивших придать всей борьбе классовый характер с явно черносотенным оттенком. Чистая идея оказалась в руках людей по меньшей мере сомнительных...».^[3371] В сводке «Азбуки», секретной контрразведывательной организации В. В. Шульгина, поставленной на службу Добровольческой армии, от 9/22 ноября агент «Аз» - А. И. Савенко - сообщал о том, что «Граф Келлер ведет себя очень странно. Он бредит о немедленном восстановлении монархии и окружил себя почти исключительно правыми большевиками. [т. е. ультрамонархистами. - Авт.] 20 ноября он уже почти собрался опубликовать акт о восстановлении

монархии, но более благоразумные правые уговорили его не делать этого безумия. Тем не менее, от этого совершенно шального человека всего всегда можно ожидать...».^[3372] Осторожность, «дипломатическая хитрость»,

«политес» - все эти понятия не относились к графу, не стеснявшемуся высказывать вслух все то, о чем он думает. Келлер без какого-то лукавства говорил в своих воззваниях о Единой России, игнорируя упоминание термина «Украина». По справедливому замечанию историка В. П. Федюка, «Келлер вел себя так, будто бы ни гетмана, ни гетманского правительства уже не существовало».^[3373] Понятное дело, что такое положение вещей не могло не вызвать недовольства гетманского правительства. По сути, у гетмана другого выбора и не было: ему надо было или самоустраниться, передав всю власть Келлеру, или отправить графа в отставку.^[3374] По мнению московского историка А. С. Кручинина, в активности Келлера Скоропадский «заподозрил угрозу собственному положению».^[3375] В своих воспоминаниях осведомленный граф Д. Ф. Гейден утверждал, что гетман опасался, что русское офицерство предпочтет «русофила» Келлера «украинофилу» Скоропадскому и «выведет Келлера на его место». ^[3376] В свою очередь, В. Е. Рейнбот, занимавший в те дни пост министра юстиции, приводит в своих воспоминаниях другое объяснение. По его словам, у Совета министров вызвало категорическое неприятие издание Келлером «ряда приказов по предметам, которые подлежали ведению не главнокомандующего, а Совета министров.», в том числе и о мобилизации, охватившей «те слои населения, которые, по обоснованному утверждению правительства, ей не подлежали».^{[3377] [3378] [3379] [3380] [3381] Совет министров, как пишет Рейнбот, «постановил принять меры к осторожной отмене всего незаконного и угрожающего внутреннему порядку в Киеве путем согласительных переговоров с главнокомандующим»,}

3390 yj '")/Z

которые, впрочем, не привели ни к какому результату. В тот же день, 26

3391

ноября по новому стилю, Келлер был отправлен гетманом в отставку. По Киеву ходили упорные слухи, что Скоропадский испугался популярности Келлера, и того, что граф метит в диктаторы и готовит переворот. Сам гетман утверждал, что «это вздор, во всяком случае, это было бы бесконечно глупо, так как решительно никакие организации и партии, кроме самых правых,

3392

Келлеру не сочувствовали». На своем посту Келлер пробыл всего десять дней. Будучи дисциплинированным военным, Ф. А. Келлер сдал должность и не решился «на новую авантюру, которая, может быть, и спасла бы

3393

положение», - так запомнился этот эпизод Д. Ф. Гейдену. Э. фон Валь вообще высказался предельно категорично, заявив о том, что Келлер нанес «последний удар гетманской власти», показав, что «прямота и честность не соответствуют успеху сложной политической проблемы».^[3382]

В свою очередь, украинский историк Р. Пирог в качестве причины отставки Келлера от должности называет «агрессивную антиукраинскую кампанию», проводимую графом.^[3383] Сложно сказать, чем руководствовался при решении об отстранении Келлера Скоропадский - видимо, все-таки причины отставки были «капитальными» и связанными не только с «антиукраинской компанией» или же компетенцией Совета министров: Келлер начал казаться Скоропадскому неуправляемой фигурой, подрывавшей престиж власти гетмана и угрожавшей самой этой власти. Вместе с Келлером ушел в отставку и начальник санитарно-эвакуационной части при главнокомандующем вооруженными силами на Украине В. М. Пуришкевич, который решил остаться начальником санитарного дела Северной армии, к месту расположения которой, вроде бы, вновь собирался Келлер.^{[3384] [3385] Однако надеждам графа не суждено было сбыться. События в городе развивались слишком стремительно.}

Келлеру оставалось жить всего несколько дней. Вскоре после падения Киева генерал был арестован петлюровцами и вероломно убит выстрелами в спину в 4 часа утра 8 (21) декабря 1918 г. у подножия памятника Богдану

3397

Хмельницкому. Как справедливо написал мемуарист полковник Ф. Н. Безак, «герой, которого всю войну щадили немецкие пули, пал от рук не честных врагов, а простых убийц».^[3386] Генерал отказался бежать из Киева (помощь в побеге Келлеру предлагали немцы: от генерала требовалось лишь срезать русские знаки отличия и сдать личное оружие),^[3387] - действительно, представить графа Келлера в том незавидном и унизительном положении, в котором оказался бежавший из «матери городов русских» Скоропадский - трудно. До последнего момента Келлер оставался тем, кем он был всегда: честным человеком и храбрым офицером, беспредельно преданным своей Родине-России.

Новым главнокомандующим был назначен генерал князь А. Н. Долгоруков, личный друг гетмана, по своим политическим взглядам, по словам Скоропадского, примыкавший к тому же лагерю, что и Келлер.^[3388] Отличный боевой генерал, Долгоруков, принял свою должность в ситуации, в которой ему, по словам современника, «самому больше нечего было терять

и оставалось только защищать Киев до последнего солдата и себя включительно...».^[3389] В беседе с представителями прессы Долгоруков заявил о том, что его задача «носит определенный, чисто военный характер», и сводится к защите Киева от банд Петлюры. Долгоруков заверил собравшихся, что он поддерживает постоянный контакт с представителями союзников в Одессе, помощь которых ожидается со дня на день.^[3390] По словам хорошо знавшего и Келлера, и Долгорукова генерала С. Я. Гребенщикова, «Замена графа Келлера князем Долгоруковым, если и уничтожила трения между гражданской и военной властями, то в военном отношении общего положения не изменила»; оба генерала, замечал мемуарист, были «очень порывисты, деятельны, но. к организационной работе весьма не приспособлены.».^[3391] С первых же своих шагов на посту главнокомандующего Долгоруков проявил враждебное отношение к Добровольческому центру в лице представителя Деникина в Киеве генерала П. Н. Ломновского. Долгоруков стремился обезопасить себя от всякого вмешательства в дело формирования самостоятельной вооруженной силы Украинской державы. Офицеры же охотнее шли к Ломновскому, чем к Долгорукову. Последний, понятно, проявлял по этому поводу своеобразную ревность. Налицо была нелепая ситуация, при которой существовало фактически двойственное подчинение добровольческих дружин. Ходили слухи, что дружинники собираются арестовать Долгорукова.^[3392] Последний в ответ решился 22 ноября арестовать генерала Ломновского, заключив его под «стражу» в одну из свободных комнат в его собственной квартире!^[3393] Долгоруков, ко всему прочему, был убежден еще и в том, что Ломновский интригует против него и является его личным врагом. В рапорте на имя Деникина Ломновский приводил слова Долгорукова, обращенные к нему: «Ваше Превосходительство, Ваше поведение последних дней вынуждает меня арестовать Вас». На просьбу Ломновского объяснить, за что его арестовали, Долгоруков отвечал: «в дружинах Святополк-Мирского и Рубанова бунты, там чуть ли не открыто говорят, что меня надо арестовать. Долг службы вынуждает меня арестовать Вас, я - человек решительный». По словам Долгорукова, он вынужден «идти ва-банк».^[3394] Улаживать последствия нелепого поступка Долгорукова пришлось общим приятелям Ломновского и Долгорукова - Гейдену, генералу Н. Н. Шиллингу и другим. Гейден был убежден, что «все офицерство, боровшееся на позициях, окружающих Киев, на стороне Деникина», и что оно, узнав об аресте Ломновского, «возмутится и не оставит этого дела, так и бросит Киев и уедет на Дон или произведет какую-нибудь внутреннюю расправу с врагами Добровольческой армии...».^[3395] Генерал Шиллинг в итоге отправился вести переговоры с упрямым Долгоруковым, убеждая его не просто освободить Ломновского, но и извиниться перед ним. После долгих и мучительных бесед Шиллинга с Долгоруковым и Ломновским, в буквальном смысле бегавшего от «тюремщика» к «арестанту»,^{[3396] [3397] Ломновский согласился принять извинения от Долгорукова, но заочно - через Шиллинга, не желая общаться с}

3409 jr

главнокомандующим. Караул у комнаты, в которой находился под арестом Ломновский, был снят. Вновь возник вопрос о полном подчинении добровольческих частей местному командованию, на что Ломновский дал согласие, объяснив киевской общественности, что стремится таким образом преодолеть двоевластие, неприемлемое в текущей обстановке.^[3398]

Конфликт между Ломновским и Долгоруковым, хотя и был разрешен всего за несколько часов, не остался неизвестным для широкой общественности, произведя, прежде всего, самое «удручающее впечатление на офицерство», - писал осведомленный мемуарист кадет В. М. Левитский. Он же дал едкую, но, наверное, правдивую характеристику Ломновского: «Да и что мог сделать этот растерянный генерал без средств, без людей, без авторитета?».^[3399] Действительно, Ломновского интересно сравнивать с Ненюковым и Гришиным-Алмазовым, оказавшимися примерно в той же самой ситуации, в те же самые дни, в Одессе. «Нелепые» же, по словам Деникина, трения между «верхами правления и командования становились немедленно достоянием широкой публики и производили глубоко деморализующее впечатление среди защитников Киева».^[3400] «Нелепые трения» и слухи - одно, но подлинные заговоры, по справедливому выражению историка В. П. Федюка, действительно «расцветали в те дни в Киеве пышным цветом».^[3401] Действовало большевистское подполье; не дремал и социалистический «Союз Возрождения России», также собиравшийся низложить гетмана и сумевший, по заверениям активного деятеля «Союза» социалиста В. Б. Станкевича, войти в контакт с представителями высшего военного командования в Киеве и рядом офицерских дружин.^[3402] По словам Станкевича, после свержения гетмана «Союз Возрождения России» планировал координировать свою деятельность с Уфимской Директорией и продолжить борьбу с большевиками.^[3403] По словам Станкевича, в назначенный для переворота день Скоропадский сам опубликовал, быть может, именно для предупреждения переворота, свою новую очередную ориентацию уже на Единую Россию, внеся, тем самым, разброд в офицерские дружины. Часть офицеров посчитала, что их основное требование к гетманской политике было удовлетворено. Выступление «Союза Возрождения России» было отменено.^[3404] В условиях «русофильства» гетмана и наступления Петлюры заговорщики испытывали затруднение при выборе направления своей дальнейшей деятельности, не зная, какой политической силе «Союз» должен оказывать поддержку -

Скоропадскому или самостийникам, в прочность пребывания которых в Киеве «Союз Возрождения России» не верил, «так как ни для кого не представляло сомнений, что вслед за украинцами в Киев войдут большевики...».^[3405] К тому моменту стало ясно, что свои, не связанные с офицерскими дружинами, силы «Союзу Возрождения» создать не удастся, а значит разговор о возможности переворота беспредметен: в вооруженный отряд, формируемый «Союзом Возрождения», записалось всего 27 человек.^[3406] Самым известным из них был, несомненно, литературовед В. Б. Шкловский, командовавший в Киеве 4-м автопанцирным дивизионом. В решающий момент Шкловский, по его словам, «засахарил» бензобаки имевшихся в его распоряжении броневиков, выведя их из строя.^[3407] На вопрос писателя В. Каверина, заданный ему в 1975 г., зачем он вывел из строя гетманской дивизион броневиков, Шкловский отвечать не стал. «Неизвестно зачем!» - резюмировал Каверин.^[3408]

К концу первой декады декабря (н. ст.) 1918 г. движение петлюровцев к Киеву стало уже необратимым. Тем временем рушился главный расчет Скоропадского - расчет на ожидаемую со дня на день помощь Антанты. Французский вице-консул в Киеве Э. Энно, (так и не добравшийся в итоге до места назначения), находясь в Одессе, успокаивал киевлян и жителей всего края ободряющими телеграммами, обещая быстрое и своевременное содействие и возлагая ответственность за возможное кровопролитное «лично на всех лидеров партий и организаций вне зависимости от их политической окраски стремящихся сеять смуту или распространять анархию». ^[3409] Однако более реалистично смотрели на вещи киевские обыватели, начавшие массовый исход из Киева в Одессу, под защиту французского десанта. В большинстве своем бежали из гетманского Киева как раз те русские люди, которые совсем недавно пытались найти здесь защиту. Русское беженство устремилось теперь в Одессу. Конец гетманщины наступил внезапно. 13 декабря 1918 г. в Казатине было заключено соглашение между германским командованием и петлюровцами. В обмен на беспрепятственную эвакуацию

3422

немцы обязались не мешать вступлению петлюровцев в Киев. Переговоры французского вице-консула Мулена с Директорией были уже по сути своей бессмысленны.

Киев остался фактически беззащитен. Эффективного сопротивления дружинники оказать петлюровцам не смогли, сдерживать наступление петлюровцев на Киев уже было невозможно, всеобщая мобилизация населения также в общем-то провалилась; секретные донесения тайной полиции отмечали «слабую явку по мобилизации призываемых лиц».^{[3410] [3411]} Призываемые сразу же отправлялись по назначению в «подлежащие полки».^[3412] Сводки тайной полиции отмечают, что за один день 12 декабря в Дворцовом районе Киеве на учет было взято 356 человек, но всего 142 человека было отправлено в части, а 324 освобождено от службы. Сколько из этих 142 человек дошло до позиций - выяснить не представляется возможным. В других районах картина была более обнадеживающая, так, скажем, в Печерском районе за период с 9 по 12 декабря 1918 г. только в Сердюкский полк был зачислен 201 человек.^[3413] Особенностью поступавшего пополнения были его низкие боевые качества, нежелание воевать и подверженность большевистской, а в особенности петлюровской агитации.^[3414] Быть может, всеобщая мобилизация, даже и такого негодного элемента, и могла бы спасти гетманский Киев, если бы не проводилась в такой лихорадочной спешке, тем более, что видя безнадежность положения, Скоропадский отрекся 14 декабря 1918 г. от власти и, видимо, был вывезен

3427

под видом раненого немецкого офицера в Берлин. «Отречение» гетмана было составлено в очень эмоциональной манере: «Я, гетман всея Украины, в течение 7, 5 месяцев все силы свои клал на то, чтобы вывести страну из того тяжелого положения, в котором она находится. Бог не дал мне силы справиться с этой задачей. Ныне, в виду создавшихся условий, руководствуясь исключительно благом Украины, я от власти

3428

отказываюсь». Скоропадский оставлял Киев с тяжелым чувством обиды на людей, которые за ним «не пошли», не понимая гетмана, меньше года тому назад «с такой доверчивостью», пошедшего «на эту каторгу, веря, что меня [П. П. Скоропадского. - Авт.] поймут».^{[3415] [3416] [3417] Не поняли, и гетман вынужден был бежать из Киева. Скоропадский дожил до 71 года, и скончался в апреле 1945 г. в результате налета американской авиации на станцию Меттен в Баварии.[3418]}

Храбрый офицер, Долгоруков на своем посту растерялся, полностью утратив веру в возможность Киева силами офицерских дружин.^[3419] Поведение Долгорукова действительно необъяснимо. Вдовствующая императрица, Мария Федоровна, писала в своем дневнике: «Долгоруков, по- видимому, совсем потерял голову и внезапно ушел со своего поста, оставив на произвол судьбы всех офицеров, которых, разумеется, тут же арестовали и бросили в тюрьму. Совершенно непонятно, что с ним произошло, ведь это очень храбрый и энергичный человек...».^[3420]

Долгоруков сдал войска на капитуляцию без всяких условий и отбыл в Одессу. Вслед за главнокомандующим, еще до вступления петлюровцев в

3433

Киев, бежали и офицеры штаба Долгорукова. Ни Долгоруков, ни его патрон Скоропадский умереть героями, подобно тому же Келлеру, не пожелали, предпочтя смерти позорное бегство.^{[3421] [3422] По словам В. В. Шульгина, «Скоропадский и Долгоруков бестолково сдали город Петлюре. При этом погибло много молодых жизней... ».[3423]}

Гетманщина, начавшаяся опереткой, завершалась трагикомедией, персонажами которой были гетман сотоварищи, с одной стороны, а с другой стороны - действительной трагедией рядовых защитников Киева, преданных и брошенных своим начальством на произвол судьбы.^[3424]

Итак, 14 декабря 1918 г. Киев пал. Начальство бежало, и защитники Киева были отныне предоставлены сами себе. По словам одного из осведомленных защитников Киева, полковника В. С. Хитрово, командовавшего 3-м отделением дружин Кирпичева, офицеры, защищавшие город, «попались как в мышеловку»,^[3425] выхода у них не было. 13 декабря генерал Кирпичев приказал прекратить сопротивление, а дружинникам собраться в Педагогическом Музее и там ждать решения своей участи. В приватном порядке дружинникам сообщили, что лучшее, что их может ждать - при идеальном стечении обстоятельств - это отправка эшелонами в

Германию, предлагая всем желающим самостоятельно попытаться найти спасение. При этом, дружинников честно предупредили: одиночных добровольцев петлюровцы расстреливают на месте.^[3426] Воистину - горе побежденным.

У петлюровцев были все основания для радости: их армия вошла в Киев. На папахах петлюровцев были нашиты красные ленты, а на груди - банты того же цвета.^{[3427] [3428] Начались массовые аресты чиновников гетманского}

3440 r

правительства, судьба которых сложилась сравнительно неплохо, особенно если сравнивать ее с судьбой действительных защитников Киева - офицеров. Несмотря на то, что петлюровское командование старательно дистанцировалось от участия в расправах над российскими офицерами, убийства офицеров происходили, по выражению московского историка С. В. Волкова, «неофициально».^[3429] Самосуду подверглись многие офицеры, находившиеся на излечении в госпиталях, их изуродованные трупы затем были свезены грузовиками на свалку и там брошены без погребения; в частности, более ста офицеров было убито около здания Педагогического музея.^[3430] Классическое объяснение расстрелу было следующее: попытка побега, вспоминал военный министр Центральной Рады генерал А. Т. Жуковский.^[3431] По свидетельствам искушенных уже Гражданской войной очевидцев, жестокость и кровожадность петлюровцев превосходила даже большевиков.^[3432] «Ужасы террора превосходили по своим размерам даже то, что в последнее время приходилось наблюдать в советской России. Офицеров в форме убивали на улицах Киева как собак», - вспоминал служивший в особом отделе дружины Кирпичева К. И. Глобачев, бывший начальник Петроградского охранного отделения.^[3433] Некоторые офицеры, ослушавшись приказания Кирпичева и не ожидая ничего хорошего от пребывания в Киеве «под Петлюрой», рискуя жизнью, самостоятельно пробирались в Одессу - где, как уже все знали, существует многочисленный отряд добровольцев, и куда уже прибыли союзники.^[3434] Основная же масса, выполняя приказ начальства, собралась в Педагогическом музее - всего более двух тысяч офицеров, по оценке участника событий Р. Б. Гуля.^[3435] До выяснения их участи, вход в музей был взят под охрану германских и украинских караулов. По требованию петлюровцев дружинники сдали всё оружие, которое у них было. Ближайшие дни были для разоруженных офицеров очень тяжелыми: угроза самосуда со стороны петлюровцев постоянно присутствовала. Мемуаристы единодушно указывали, что спас добровольцев от бессудной расправы в Педагогическом музее именно немецкий караул, стоявший внутри, в то время как петлюровский - снаружи.^[3436] Угнетенному состоянию духа способствовали и невыносимые условия пребывания в музее: недостаток пищи, духота, отсутствие уборных.^[3437] Подавляла неизвестность, особенно в связи с приближением к Киеву советских войск с севера, которые шли по пятам эвакуировавшейся германской армии. Наступило нерадостное Рождество. В один из рождественских дней поздним вечером в здании Педагогического музея раздался мощный взрыв, вылетели стекла из окон. В одном помещении музея - круглом зале - рухнул прямо на спящих на полу людей, громадный купол из толстого стекла. От взрыва пострадало более 200 офицеров. Петлюровцы обвинили арестованных в том, что они сами произвели взрыв якобы с целью побега, русские же круги обвиняли Петлюру в обрушении потолка на головы заключенных офицеров.^[3438] И хотя причины взрыва так и остались неясны, украинские власти использовали его как повод для начала новых репрессий.^[3439] Генералы и старшие офицеры были отправлены в Лукьяновскую тюрьму, остальным узникам было запрещено всякое общение с родными. Благодаря заступничеству киевских организаций, консулов, целому ряду телеграмм, которые были посланы Деникиным высоким чинам союзных армий, включая самого маршала Ф. Фоша, и Директории,^[3440] заключенные были освобождены и в массе своей были отправлены эшелонами в Германию.^[3441] Крупную роль в спасении офицеров сыграл и генерал П. Н. Ломновский, штаб которого остался неприкосновенным, благодаря ультимативному требованию французского консула Э. Энно, отправленному из Одессы и направленному на имя украинской Директории.^[3442] Прибывших в Германию русских офицеров, новое германское республиканское правительство разместило в расположенных вблизи Берлина лагерях для военнопленных, но им была предоставлена полная свобода. Вскоре многие уехали морем, через Штеттин, в Эстонию, на присоединение к Белой армии генерала Н. Н. Юденича; другие разными путями перебрались на Дон, где влились в Белую армию генерала Деникина.