§3. Французская интервенция в Одессе и причины ее неудачи

3570

южнорусского правительства...пока я здесь».

В результате поездки А. С. Лукомского в Одессу местная модель гражданского управления получила одобрение Деникина, а существовавшее при А. Н. Гришине-Алмазове совещание было разрешено сохранить при Гришине-Алмазове в качестве «совещательного органа без правительственных функций».^{[3559] [3560] [3561] Так или иначе, но «одесский сепаратизм» очень беспокоил Екатеринодар, в котором полагали, что все территории, признавшие власть Деникина, должны исходить исключительно из строжайшего подчинения его распоряжениям, игнорируя особенности местной политической обстановки.}

На фоне одесского безвластия Гришин-Алмазов сумел проявить несомненные лидерские качества и, найдя поддержку члена Государственной Думы В. В. Шульгина, был утвержден в должности сначала французским

3572

командованием, а затем и Деникиным. Шульгин, по его собственному определению, исполнял роль связующего звена между правительством

3573

Деникина и Гришиным-Алмазовым. Шульгин рассматривался в Одессе,

как вспоминал осведомленный начальник Отдела пропаганды (Освага) при

Деникине полковник Б. А. Энгельгардт, в качестве главноуполномоченного Деникина и играл видную роль в политической жизни города.^{[3562] [3563] Сам Василий Витальевич, вспоминая про этот эпизод своей биографии, подчеркивал, что Гришин-Алмазов «был “диктатор”, а был только}

3575

”вдохновитель”. «Официально я не занимал никакого места при Гришине- Алмазове. Я, так сказать, был на положении нунция или легата генерала Деникина...»,^{[3564] [3565] - писал Шульгин в своей до сих пор не опубликованной,}

3577

«увесистой», по его словам, книге «1919 год. Интервенция». В то же время Гришин-Алмазов афишировал персону Шульгина как доказательство того, что он не самозванец и действует именем генерала Деникина.^{[3566] [3567] [3568] [3569]} Первое время можно говорить, что во главе Одессы стоял своеобразный триумвират - французский вице-консул Э. Энно, А. Н. Гришин-Алмазов, В.

3579

В. Шульгин. Последний занимал два смежных номера в «Лондонской» гостинице, в одном из которых был политический «салон» Шульгина, а во втором размещалась «Азбука», тайная контрразведывательная организация,

3580

поставленная В. В. Шульгиным на службу Добровольческой армии.

Положение Э. Энно, французского вице-консула в Киеве, ставшего главным инициатором интервенции, было весьма непрочно. Энно исключительно благожелательно относился и лично к Шульгину, взгляды которого он полностью разделял, и к Добровольческой армии, в лице

3581

которой «он признавал единственное здоровое начало на Юге России».

3582

взглядов». Именно ее взгляды во многом обусловили формирование

3583

русской политики Э. Энно. Кроме того, Энно был превосходно осведомлен о происходивших на Украине событиях и был убежден в искусственном происхождении украинского вопроса, самостийников всех мастей он считал элементом вредным для создания Единой России, на которую французы в значительной степени делали свою ставку в то время.^{[3570] [3571] [3572]} Сотрудничество Энно, Гришина-Алмазова и Шульгина было очень плодотворным для укрепления белого режима. Так или иначе, но первое время отношения русской администрации в Одессе с французским командованием были таковы, что лучшего нельзя было и желать. Французы в лице Энно и представителя французского военного командования в Одессе генерала Бориуса не вмешивались во внутреннюю жизнь Одесского района и в гражданское управление города. ^[3573]

Сам Гришин-Алмазов, будучи исключительно амбициозным

человеком, все же относился к Деникину вполне лояльно, о чем заверил белого Главнокомандующего в телеграмме от 27 декабря 1918 г.^{[3574] [3575]}

Несмотря на подчеркнутую лояльность к Деникину Гришина- Алмазова, Главнокомандующий, видимо, все-таки побаивался самоуправства одесского диктатора. Вероятно, именно с целью усилить свое реальное влияние в Одессе Деникин в середине января 1919 г. назначил генерал- лейтенанта А. С. Санникова главноначальствующим и командующим

3587

войсками Юго-Западного края. Гришин-Алмазов сохранил свой пост, но,

по утверждению ярославского историка В. П. Федюка, «был вынужден отойти на второе место».^{[3576] [3577] Формально так оно и было. Гришин-Алмазов, конечно, как вспоминал Шульгин, «был разъярен приездом Санникова. Однако наличие в нем настоящей офицерской дисциплины помогло ему укротить свой нрав. Он подчинился Санникову. Но понял, что если Гришин- Алмазов не мог справиться с затруднениями, возникшими в Одессе, то}

3589

Санников, старый и безвольный, доконает дело...». Действительно,

Санников не сумел себя проявить в полной мере. По словам осведомленного мемуариста, добровольца Е. Э. Месснера, служившего в штабе Санникова, последний «был знающ и умен, но, как и все старые генералы, не приспособлен к гражданской войне с ее “неправильностями”.^[3578] Кроме того, Санников и сам, если верить его воспоминаниям, не очень-то был и рад своему назначению, откровенно заявив Деникину, что «по всему вероятию не сойдусь во взглядах с французским командованием». «Предчувствие меня не обмануло», - констатировал Санников в своих записках.^{[3579] [3580] Однако, помимо сложностей в «высшем эшелоне власти» положение в Одессе усугублялось еще и деятельностью политических партий.}

На рубеже 1918-1919 гг. в Одессе действовали представители всех тогдашних российских политических партий и группировок: от монархистов до большевиков. Именно Одесса, после падения Киева, стала центром

3592

политической жизни Юга России. В городе буквально бурлила политическая жизнь. Политическим центром событий была «Лондонская» гостиница.

В Одессу после падения Киева, попавшего под власть Петлюры, бежали представители не только политической общественности, но и финансового мира, русского офицерства и интеллигенции.

На перроне Одесского вокзала знакомые люди встречали друг друга объятиями и поцелуями, радуясь благополучному прибытию под защиту французских и добровольческих штыков. Наибольшее впечатление на новоявленных одесситов производили сенегальцы, вид которых производил экзотическое впечатление. В то же время присутствие людей с другим цветом кожи, воюющих против большевиков, прекрасно использовалось последними в качестве очередного повода для пропаганды и подчеркивания антинационального характера интервенции и Белого движения, что, в частности, подчеркивал Демьян Бедный в одном из своих стихотворений.^[3581]

Наиболее влиятельны в Одессе были позиции Совета Государственного Объединения России (СГОР), Союза Возрождения России, Совета земств и городов Юга России, Национального центра и Южнорусского Национального центра. Эти организации непрерывно враждовали между собой, что вызывало крайнее удивление у французов.

Наиболее интенсивную работу вел СГОР, сумев придать себе вес в глазах представителей французского командования.^[3582] СГОР, составленный по большей части из лиц, занимавших влиятельное положение в царской России, претендовал на преимущественную роль в качестве советчиков союзников. Для того чтобы у союзников не было повода упрекнуть СГОР в слишком реакционном направлении, был избран комитет для связи с союзным командованием, «который как комитет избранников должен был почитаться «демократическим» и удовлетворить союзников», - вспоминал видный политик Б. А. Энгельгардт.^[3583] Однако «демократическая» сущность СГОР не могла вызывать ни у кого никаких иллюзий: председателем комитета был барон В. В. Меллер-Закомельский, в комитете состояли князья

Голицын, Щербатов и Куракин. Для наведения «демократического глянца» в состав комитета был введен присяжный поверенный М. С. Маргулиес. Эти люди, представлявшие собой, за исключением «революционера» Маргулиеса, по сути, старую феодальную аристократию, не сумели оказать белой власти в Одессе никакой поддержки. СГОР проводил почти ежедневные заседания, на которых председательствовал А. В. Кривошеин. По словам Деникина, «Совет не углублял и не раскрывал свою идеологию, а ставил исключительно вопрос о власти», игнорируя попытки Екатеринодара подчинить его своему влиянию.^{[3584] [3585] [3586] Советом Государственного объединения России, как указывал одесский городской голова М. В. Брайкевич, активный участник событий в Одессе при осуществлении его политики руководили исключительно классовые мотивы, делая членов СГОР неспособными ни к какому творческому синтезу, ни к какой жертвенности своими классовыми}

3597

интересами во имя интересов целого, интересов государства. В целом, хотя СГОР скорее навредил белым, но по своему составу он был ближе к белому диктатору Одессы генералу А. Н. Гришину-Алмазову и Деникину,

3598

чем другие организации.

Союз Возрождения России во главе с народным социалистом В. А. Мякотиным держал себя нейтрально и готов был поддерживать линию Добровольческой армии при условии уничтожения всякого намека на военную диктатуру и привлечения в состав управления представителей общественных групп. ^[3587] Боясь военно-полицейской диктатуры, члены Союза Возрождения признавали оптимальным создание коллегиального органа управления, в который должен был войти командующий местными силами Добровольческой армии генерал А. Н. Гришин-Алмазов, одесский городской голова М. В. Брайкевич и председатель местной земской управы Бутенок.^[3588] Однако самого Гришина-Алмазова предложение Союза Возрождения не устроило. Гришин-Алмазов заявил делегации Союза Возрождения, что он - противник всяких комитетов и коллегий и считает единственно подходящей для переживаемого момента единоличную власть. Отказ одесского диктатора, впрочем, не удивил делегацию, считавшую, что он лишь выразил в данном случае позицию В. В. Шульгина.^[3589]

Совет земств и городов Юга России являлся по сути филиалом Союза Возрождения и различался с ним лишь в подходе к вопросу о соглашению с Украинской Директорией: если первая организация в целом была готова прийти к заключению соглашения с самостийниками, то Союз Возрождения относился к Директории совершенно отрицательно.^[3590]

Национальный центр в Одессе вел себя достаточно вяло. Связано это было с тем, что главные деятели центра до Одессы не добрались. Из тех же, кто все-таки работал в дни французской интервенции, следует назвать имена Ф. И. Родичева, Б. А. Энгельгардта и П. И. Новгородцева. 5 января 1919 г., после приезда кадета М. М. Федорова, Национальный центр сделал попытку возобновить свою деятельность. В составе указанных выше лиц образовался «одесский отдел» центра, поставивший своей задачей установление связи «со всеми группами общественных деятелей в Одессе и партиями несоциалистического направления, а также направлять общественную работу руководителей Добровольческой армии, удерживая их от принятия мер, противных духу времени».^[3591] Значительное место в работе одесского отдела отводилось пропаганде Добровольческой армии, что находило одобрение у Деникина.

Параллельно с одесским отделом Национального Центра в городе также возобновила свою деятельность и группа В. В. Шульгина, ранее называвшаяся «Внепартийный блок русских избирателей в Киеве» и работавшая в последнее время в качестве Киевского отдела Национального Центра. В конце января группа сорганизовалась под названием

Южнорусского национального центра, который занял по отношению к Национальному центру независимую позицию. В значительной степени Южнорусский национальный центр был проводником идей самого Шульгина.

Шульгин в переписке с Добрармией требовал для Гришина-Алмазова большей свободы действий, осуждал централистскую позицию Екатеринодара, но эти внутренние трения не выносились им наружу, на суд общественности. В своей публичной политике группа Шульгина и он лично всячески подчеркивали свою лояльность Добровольческой армии и Главнокомандующему генералу А. И. Деникину.^[3592] Пропаганда идей

Добровольческой армии и самого Шульгина шла и через курируемую Шульгиным газету «Россия», выходившую в январе-феврале 1919 г. в Одессе, идея издания которой была подсказана Шульгину и его соратнику профессору Новороссийского университета И. А. Линниченко Эмилем Энно еще в ноябре 1918 г. Газета задумывалась как «большая», - писал Линниченко в своем дневнике 27 ноября/10 декабря 1918, - формата «Одесских новостей» и «Одесского листка». С самого начала газета задумывалась как продолжение «Киевлянина», заранее было оговорено и то, что Шульгин будет главным редактором «России»^{[3593] [3594]. Шульгин был автором наиболее важных и программных статей газеты, в которых стремился отстаивать национальное достоинство России. Правда, по словам Линниченко, «тон Шульгина теперь немного курьезен», поскольку Василий Витальевич, зачастую обращавший свои статьи к французам, разговаривал с ними, казалось Линниченко, высокомерно. «Не переборщил ли Шульгин?» - вопрошал Линниченко 19 января 1919 г. «За ним пока ничего, а тон}

3606

авторитарен, точно за ним миллион штыков...» . Уже в первом номере

«России» было помещено открытое письмо Шульгин лидеру украинских националистов Петлюре, выпуск которого произвел большой резонанс.

Однако, последующие статьи, по утверждению И. А. Линниченко, были более слабыми. В дневнике Линниченко писал, что «Россия» начала его «разочаровывать». «Какая сила за Шульгиным?» - писал Линниченко. По словам Линниченко, тон газеты «очень аррогантный [надменный, самонадеянный. - Авт.]». И. А. Линниченко опасался, что «нам будет оказана медвежья услуга. Ведь Шульгин надеется, что его статьи становятся известными заграницей - чуть ли не в качестве голоса Русского народа...».^[3595] Вместе с тем, Шульгин последовательно и непреклонно проводил свои взгляды на страницах «России», защищая идею национальной независимости России и отстаивая тезис об изменническом характере «украинства», не разделявшийся французским командованием. Французы считали, что их задача в России сводится к восстановлению порядка и не видели смысла в борьбе с «украинцами», едва ли не главным поборником которой выступал В. В. Шульгин^[3596]. Шульгин союз с украинцами считал противоестественным и невозможным, рассматривая их как врагов «Единой, Неделимой». Не верил он и в долговечность порядка, наведенного при помощи интервентов: «Иностранцы, - рассуждал В. В. Шульгин, - хотя бы они были самыми искренними, преданными друзьями, никогда не смогут восстановить длительный порядок в России при помощи только своих войск. Этот порядок.или иначе - нормальную жизнь может гарантировать только русская национальная армия.которая не покинет России, как это должна будет сделать всякая союзная армия. А это значит.что главная задача для всех, кто хотел бы помочь России - это восстановить русскую армию»^[3597]. Французы тем временем вынашивали идею создания смешанных франкорусских войсковых единиц. При обсуждении подобной идеи с начальником штаба командующего союзными оккупационными войсками на Юге России генерала Ф. Д'Ансельма полковником Фрейденбергом В. В. Шульгин ответил категорическим отказом. Такое же отношение к созданию частей «микст» было и у Деникина^[3598]. Ранее союзники начали политику открытого вмешательства во внутренние дела России, выражавшуюся, по мнению В. В. Шульгина, в их рекомендациях Колчаку и Деникину относительно будущего государственного устройства России. В своих статьях Шульгин остро критиковал союзников^[3599]. Основная мысль его статей звучала так: «колониальная политика у нас не пройдет. Россия будет иметь монархию или республику соответственно тому, что ей нужно. Но ни монархии из Берлина, ни республики из Парижа - мы, дорогие друзья, у себя не потерпим»^[3600]. Возмутила В. В. Шульгина и идея Антанты провести конференцию на Принцевых островах. Сама идея переговоров с «украинцами и большевиками» казалась ему абсурдной и неприемлемой^[3601]. «Нечего сказать - приятная перспектива заседать в обществе бывших и будущих висельников», - писал В. В. Шульгин^[3602]. По распоряжению французского командования газета была закрыта сроком на 8 дней. Приказ был подписан каким-то командиром эскадрона, что вызвало скандал в Одессе и порицание французов даже политическими противниками Шульгина. Эпизод с Шульгиным был важен не столько из-за политического веса редактора «России» и его близости к командованию Добровольческой армии, - он показывал, как справедливо писал политический оппонент Шульгина народный социалист В. А. Мякотин, что французы воспринимали Одессу как оккупированный ими город, а свое пребывание там - как защиту собственных интересов, а вовсе не союзную помощь союзной им Добровольческой армии, представляющей союзную им Россию. Закрытие «России», по словам Мякотина, «была прямая попытка распоряжаться в Одессе, как в оккупированном городе, и такая попытка больно задела и многих из тех, кто вовсе не был единомышленником Шульгина»^[3603]. В выпущенном по случаю закрытию «России» листке Шульгин писал: «Мы возобновим газету «Россия» тогда, когда наша совесть снова позволит нам считать французам такими же искренними друзьями нашими, какими мы считали их год тому назад, когда мы закрывали 54 года служивший своему родному краю газету «Киевлянин»^[3604]. Статья эта была опубликована вкупе с перепечатанной на русском и французском языках «Последней статьей «Киевлянина» от 10 марта 1918 г. Французы, как вспоминал Шульгин, были растроганы статьей и были «в полном отчаянии...что действительно лишились верного друга в моем лице»^[3605]. Извинения французов Шульгина не удовлетворили,^[3606] он начал готовиться к отъезду, считая, что оставаться в Одессе ему как представителю генерала А. И. Деникина становится унизительно.^[3607] В письме видному кадету В. А. Маклакову Шульгин охарактеризовал отношение французов к Добровольческой армии так: «у французов семь пятниц на неделе».^[3608] 31 марта 1919 г. Шульгин уехал из Одессы. Еще за месяц до эвакуации французов из Одессы он предупреждал своего ближайшего сотрудника о том, что интервенты скоро оставят город.^[3609]

Также стоит упомянуть организацию хлеборобов, возобновившую после падения режима гетмана П. П. Скоропадского свою деятельность в Одессе. Хлеборобы объединяли зажиточных крестьян и руководились крупными помещиками Юга России - В. С. Кочубеем, Д. Ф. Андро и А. А. Зноско-Боровским. Хлеборобы в лице Андро вели активную работу, стремясь убедить союзников в необходимости создать власть, независимую от Екатеринодара и находящуюся под попечительством союзников. ^[3610]

Разделить организации Одессы того времени можно было, по классификации Е. Н. Трубецкого, на «демократические» и «государственно мыслящие». И те, и другие, как казалось Трубецкому, производили впечатление безнадежно больных людей.^[3611] Помимо «демократических» и «государственно мыслящих» политиков работал в Одессе и В. М. Пуришкевич, читавший в городе лекции, в которых он призывал к объединению всех «русских армий» вокруг Великого князя Николая Николаевича,^[3612] о позиции которого по этому вопросу уже говорилось выше. Наконец, надо особо оговорить то, что все политические организации в Одессе, за исключением Южнорусского Национального Центра, подвергали добровольческую администрацию города ожесточенной критике.^{[3613] [3614]}

Тем временем политические организации Одессы собирались на бесконечные совещания и вели, как вспоминал Б. А. Энгельгардт,

3626

нескончаемые споры по все тому же вопросу об организации власти. По инициативе президиумов работавших в Одессе политических объединений с целью выработки единой линии прошло 10 совместных совещаний, на которых участвовало по пять представителей от четырех организаций - СГОР, Национального центра, Союза Возрождения и Совета земств и городов России. Южнорусский Национальный центр в переговорах не участвовал.^[3615] Какого-то соглашения по итогам этих совещаний достигнуто не было.

В ходе 10 совместных совещаний русских политических организаций в Одессе выяснилось отсутствие у них единой позиции по всем принципиальным вопросам, из которых главным был вопрос о форме государственного устройства на Юге России: Директория или единоличная диктатура генерала Деникина. Совещание, по словам М. С. Маргулиеса, «выдохлось».^[3616] Однако понятно и то, что даже в случае, если бы правые политические группы пошли бы на поводу у левых и договорились бы о создании на Юге России Директории, в которую, помимо Деникина, должны были войти кадет Н. И. Астров и эсер И. И. Бунаков-Фундаминский, то Добровольческая армия такой компромисс бы не приняла, о чем ясно пишет и сам белый главнокомандующий.^[3617]

Так или иначе, но политические партии в Одессе вели между собой отчаянную борьбу за власть. Вражда русских политических организаций была французам невыгодна и непонятна. В Одессе они надеялись найти власть, опираясь на которую, можно было бы создать большую смешанную франко-русскую армию, которая сокрушила бы большевизм в России.^[3618] Однако французы, в Одессе никакого центра не нашли, русские силы все шли врозь, а петлюровцы, по мнению французского командования, немногим отличались от большевиков.^[3619] Все же именно на петлюровцев французы находили возможность опереться при осуществлении своей политики на Украине. Почему? Важную роль играло то обстоятельство, что петлюровцы всячески подчеркивали, что у них нет никаких причин для разногласий с французами. Украинцы при любой возможности оказывали французскому командованию мелкие услуги, доказывая, что, вопреки их убеждению, петлюровцы - конструктивная сила, обладающая реальным авторитетом среди населения Украины, с которой можно и должно договориться. Эта первая стадия «молчаливого изучения» французов украинцами и «примирительная политика» последних привела к тому, что угроза боевых действий против Директории со стороны интервентов практически исчезла. Огромную роль в этом, по его собственным словам, сыграл бывший генерал русской императорской армии А. П. Греков, занимавший в то время должность Главнокомандующего полевыми армиями Директории. ^[3620]

Тем временем, между Энно и французским военным командованием в лице генерала Д'Ансельма возник конфликт, в результате которого Э. Энно был отстранен от власти. Отстранение от власти Энно привело к тому, что русская политика французского командования кардинально изменилась. Д'Ансельм, уже немолодой человек, находился под сильнейшим влиянием своего начальника штаба полковника Фрейденберга.^[3621] По, вероятно, справедливому наблюдению одесского историка И. Н. Шкляева, именно Фрейденберг «вел всю политическую работу», из-за чего личность Д'Ансельма «стушевалась совершенно».^[3622] И Фрейденберг, и его патрон слыли во Франции ярыми русофобами.^[3623] Вряд ли, подобная оценка была ошибочной. На страницах прекрасной (и достаточно точно передающей незабываемую атмосферу тех дней) пьесы драматурга Л. Славина «Интервенция», посвященной одесской интервенции, читатель сталкивается и с Д'Ансельмом (в пьесе просто - Генерал, «помесь солдата и дипломата,... взирающий на Россию как на разновидность Африки») и Фрейденбергом («полковник Фредамбе... старый, видавший виды колониальный служака»).^[3624] Д'Ансельм и Фрейденберг изображаются Славиным как абсолютные политические циники, глубоко презирающие и Россию, и ее народ. В уста Фрейденберга Славин вкладывает показательную реплику: «Россия - это гигантский Сенегал», а русских «полковник Фредамбе» в запальчивости называет «грязными».^[3625] Понятное дело, что это - художественная литература, а драматург имеет право на домысел, и то, что Фрейденберг, вероятнее всего, вел себя осторожнее, не позволяя себе совсем уж хамских высказываний, но тем не менее и в доброжелательности по отношению к России его трудно заподозрить. После печального финала французской эпопеи в Одессе для характеристики политики интервентов пессимисты даже стали употреблять такой эпитет, как фрейденберговщина, вкладывая в него, понятное дело, сугубо негативное содержание.^[3626] Именно

3411

3412

3413

3414

3415

3416

3596

3597

3598

3599

3600

3623

3624

3625

3626

3627

3628

Фрейденберг стал восприниматься в общественном сознании в качестве «злого гения» Добровольческой армии. Справедливо это или нет - вопрос дискуссионный. Но факт остается фактом: именно во Фрейденберге добровольцы и их сторонники видели источник многих своих несчастий - с одной стороны; и главного виновника неудачи французской интервенции в Одессе - с другой.

Основное внимание Фрейденберг уделял именно политической работе, войдя в контакт с представителями всех существовавших в то время в Одессе политических группировок, за исключением большевиков.^[3627] Если Энно стремился к тому, чтобы внушить Парижу, что Добровольческая армия - единственная выгодная для защиты интересов Франции политическая сила на Юге России, то Париж рассматривал деникинцев лишь как одну из антибольшевистских сил, полагая возможным иметь дело со всеми теми антибольшевистскими настроенными силами, которые обладают фактической властью и влиянием, в независимости от их политического направления и отношения к базовому лозунгу Деникина «Великая, Единая и Неделимая Россия».^[3628] К тому же Фрейденберг откровенно недоброжелательно относился к Добровольческой армии. Полковник сумел убедить Д'Ансельма в том, что Добровольческая Армия - это реакционная организация, русская Вандея, не пользующаяся никакой поддержкой населения.^[3629] Так в то время думало и французское правительство, и рядовые французы.^{[3630] [3631]}

Именно поэтому Д'Ансельм в беседе с В. В. Шульгиным утверждал, что добровольцы, подобно эмигрантам во Франции «ничего не забыли и

3643

ничему не научились». Вот почему ваша армия не может иметь успеха».

Это же утверждение звучало у него и в беседах с другими российскими политиками.^[3632] Как вспоминал издатель «Южной мысли» Жан Ксидиас, Д'Ансельм полагал, что никто не сделал столько для разобщения антибольшевистских сил, как Деникин.^[3633] Аналогично полагал и его непосредственный подчиненный полковник Фрейденберг.

Вокруг полковника Фрейденберга в Одессе сложилось масса слухов и мифов. Упоминая его еврейское происхождение, белые говорили о масонстве Фрейденберга,^{[3634] [3635] об огромной взятке, полученной им от петлюровской Директории за соглашение французов с украинцами как представителями}

r ~ 3647

отдельного государства, что, по-видимому, было правдой, о спекуляциях, которыми, якобы, занимался полковник в Одессе и т. д.^[3636] Фрейденберг выступал принципиальным сторонником соглашения с петлюровцами, которые, как он считал, способны поставить под ружье чуть ли не полумиллионную противобольшевистскую армию.^[3637] Основная идея Фрейденберга была весьма проста: для борьбы с большевиками необходимо объединить все антибольшевистские силы, не взирая на их партийную принадлежность.^[3638] Вокруг Фрейденберга группировались не только украинские, но и некоторые русские политические круги демократического характера. Конкретно можно говорить о пребывавших в Одессе представителях российского политического еврейства и самостийниках, сразу решивших иметь дело только с Фрейденбергом, в обход генерала Д'Ансельма.^[3639] Фрейденберг вел сложную игру, участвуя в переговорах со всеми политическими силами. Так, например, можно вспомнить о его беседе с Шульгиным 24 февраля 1919 г., в ходе которой начальник французского штаба, в частности, заявил: «Франция непоколебима верна принципу Единой России...мы независимости Украины никогда не признаем». Далее Фрейденберг пытался уверить Шульгина в том, что необходимо «использовать для борьбы с большевиками все антибольшевистские силы, в том числе и силы украинцев».^[3640] Шульгин же был убежден, что никакое соглашение с украинцами невозможно, так как украинцы, как и большевики - это вспомогательные отряды германизма.^[3641] Уже постфактум Шульгин писал, характеризуя политику французов о том, что «система кокетничанья французов с украинско-еврейской Одессой кончилась небывалым крахом», упрекая интервентов в том, что они «искали русскую демократию там, где ее и следа нет», подчеркивая, что добровольческое командование не может не затаить на французов обиду за «одесский инцидент».^[3642] Так или иначе, но в вопросе о взаимоотношениях с петлюровцами согласия между деникинцами и французами так и не было достигнуто. Стремление французов договориться с самостийниками до крайности раздражало белых, убежденных в том, что петлюровцы - такие же враги Единой, Неделимой России, как и большевики.

Французское командование в Одессе в лице генерала Д'Ансельма и полковника Фрейденберга вело с представителями Украинской Директории переговоры. Неприятие Директории деникинцами, отсутствие у них какой-то гибкой политической линии привело к тому, что французы были разочарованы в белых как в государственной власти. Раздражала их также и неспособность русских политических групп договориться, их клевета друг на друга, раздражало то, что французам приходилось действовать, по словам бывшего члена Государственного Совета П. П. Менделеева, «среди полного административного и военного хаоса».^[3643] Кроме того, особой симпатии не вызывали у французов и представители добровольческой администрации - генералы А. Н. Гришин-Алмазов и А. С. Санников. Оба генерала, как думалось французам, не соответствуют занимаемым ими должностям. Для французов очевидной казалась мысль о том, что прежде чем освобождать Юг России от большевиков и формировать антибольшевистскую армию надо создать какую-то власть, с которой можно было бы работать.^[3644] Все их попытки создать такую власть наталкивались на одергивания из Екатеринодара. В результате никакого движения вперед не предпринималась, а тем временем большевики в Одессе в трактирах (включая знаменитый купринский «Гамбринус»), чайных и столовых вели почти беспрепятственную агитацию среди войск интервентов.^[3645] По ночам в городе расклеивались большевистские листовки, призывавшие солдат к открытому бунту против офицеров.^[3646] В заброшенной каменоломне работала подпольная типография, выпускавшая газету «Коммунист» на русском и французском языках. Нередко в «Коммунисте» печатались письма французских солдат и матросов, жаловавшихся на свою нелегкую долю.^[3647] Активно вела свою пропаганду знаменитая Иностранная коллегия,^[3648] расправиться с главарями которой французам удалось только с помощью русской разведки.^{[3649] [3650] Успешнее всего большевикам удавалось проводить свои идеи среди матросов французской эскадры, солдаты же в большинстве}

3662

своем оставались верны присяге.

Шульгин вспоминал: «Трудно себе представить, какую бешеную энергию развели большевики, которых было сколько угодно в Одессе... чтобы разложить французские батальоны. Они жужжали в уши, солдатам и офицерам, всегда одно и то же: что революция в России есть инстинно народное, демократическое движение; что Добровольческая армия есть комплот реакционеров, и что помощь им со стороны демократической Франции вопиет к небу! Эта пропаганда имела тем больший успех, что французам ужасно хотелось верить, т. к. отказ от этого предприятия, т. е.

r ~ 3663

интервенции, значило бы - ехать домой».

Распропагандированные французские моряки, подвыпив, нападали на добровольцев, а в дни, предшествующие эвакуации, начали настоящую охоту на деникинских офицеров. Помогало им в этом население города, в котором и без того буквально бушевал бандитизм. Днем Одесса напропалую веселилась, спекулировала и вела разгульный образ жизни, но ночью она представляла собой вид «сказочного, вымершего города без жителей и прохожих».^{[3651] [3652] Зловещая тишина «нарушалась только частными ружейными выстрелами, производившими впечатление легкой перестрелки между неприятельскими окопами».[3653] Власть была неспособна справиться с преступностью. Разгул преступности и неспособность городских властей справиться с ней французы связывали с якобы начавшимся разложением добровольческих частей, предлагая их в наказание немедленно направить на фронт.[3654] Таким образом, на белых, позиционирующих себя, кстати, как государственная власть, в Одессе сваливали все беды, делая их «козлами отпущения». Поэтому прав Шульгин, писавший, что «Разложение пришедшей в Одессу французской армии было сделано в значительной мере антибелым жужжанием Одессы-мамы».[3655]}

Такое несправедливое отношение к Добровольческой армии в Одессе болезненно переживали сами находившиеся в городе деникинцы, сетовавшие на неприязненное отношение к ним как местных сил, так и французов.^[3656]

Переговоры французов с Директорией развивались достаточно сложно. Генерал Греков, выступавший в роли военного представителя Директории, не получив никаких полномочий, должен был выведать максимум сведений о французских войсках, их плане действий, новейших технических средствах, имевшихся в распоряжении французов. Не доверяя французам, Директория находила, что «все же может и возможно было бы использовать их для борьбы против большевиков».^[3657] С французской стороны переговоры с Директорией вел Фрейденберг. Камнем преткновения изначально являлась фигура В. К. Винниченко, которого представитель французского командования рассматривал как скрытого большевика и предлагал выгнать из состава Директории, «как собаку, а затем уже можно говорить о признании ее [Директории. - Авт.] кем бы то ни было».^[3658] Вскоре Винниченко вышел из состава Директории и уехал за границу.

Военное положение Директории в связи с наступлением Красной армии стремительно ухудшалось. Поэтому петлюровцы любой ценой хотели добиться заключения соглашения с французами, от которых, в обмен на огромные уступки, требовалась военная помощь. На переговорах с представителями Директории, проходивших в Одессе в феврале 1919 г., французское командование требовало изменения всего состава Директории, как необходимого предварительного условия каких-либо переговоров. Французы говорили с дипломатическими миссиями Петлюры лишь языком требований, а последний, конечно, не имел ни малейшего желания уходить, сделавшись после отставки Винниченко полновластным хозяином Директории, сохранявшим в своих руках высшую военную власть. Вскоре Фрейденберг заявил, что «с петлюровской, также как и с винниченковской

Директорией никаких серьезных коопераций у французов не может быть».^{[3659] [3660]} Уже наметившееся разложение французской армии, ясно показывало, что никакие переговоры не приведут к необходимой для удержания Директории у власти военной помощи. Кроме того, для французов стала очевидна недолговечность режима Директории. Продолжавшиеся после отъезда из Одессы военного представителя Петлюры генерала Грекова переговоры, были, по словам последнего, «бесконечными и безнадежными» и ни к какому

3672

соглашению не привели.

С Добровольческой Армией у французов после отставки Энно установились неприязненные отношения. Французы с трудом ориентировались в политической ситуации в России. Русские же, как справедливо замечал А. Н. Гришин-Алмазов, «вместо того, чтобы сговориться и единством плана действий облегчить задачу французов - своими разрозненными выступлениями только вредили делу».^[3661] Французы не признавали авторитета генерала Деникина и считали, что Главнокомандующий ВСЮР не имеет права производить назначения в занятой ими Одесской зоне.^[3662] Между тем Деникин продолжал рассматривать Одессу как составную часть Единой и Неделимой России. Исходя из этого, и делались распоряжения белого военачальника. Переписка его с французами шла в таком стиле, что казалось, по образному выражению опытного дипломата князя Г. Н. Трубецкого, что «обе стороны думают только о том, как вызвать окончательный разрыв между собою».^[3663] Сам же Деникин считал, что именно в таких выражениях должна проходить переписка «между солдатами».^[3664] Кроме того, А. И. Деникина раздражала колониальная политика Антанты и ее стремление получить от интервенции максимальную выгоду.^[3665] Подобной, нарочито грубоватой, манерой, Антон Иванович пытался отучить французов и англичан от их обращения с русскими властями - «обращение, вынесенное из практики общения с колониальными бутафорскими туземными властителями. Этому с места был положен конец», - писал белый военачальник.^[3666] Главнокомандующий справедливо опасался французской оккупации Одессы, противодействуя всем попыткам французов добиться политического преобладания в Одесском районе. Деникин выступил категорически против формирования так называемых «бригад микст», т. е. смешанных частей, которые должны были состоять из наемных русских и украинских солдат под командованием французских офицеров.^[3667] Возникновение таких частей привело бы к преобладанию французов на белом Юге, что для Деникина было недопустимо. А. И. Деникин даже пригрозил военно-полевым судом тем русским офицерам, которые поступят на службу в бригады «микст». Понятно, что такая непримиримая позиция Деникина вызывала сильнейшее раздражение у французов, которым казалось, что Деникин не даёт им работать, а «только втыкает палки в колеса».^[3668] Также французским ставленником бывшим депутатом I Государственной Думы Андро де Ланжероном выдвигалась идея о формировании на Юге России особой власти, которая должна была бы находиться в полном подчинении союзникам и должна была быть фактически независимой от Екатеринодара.^[3669] Эти идеи не могли получить одобрения у Деникина.

На фоне продолжавшегося разложения французской армии и все сжимавшегося кольца блокады вокруг Одессы судорожные попытки создать

наконец в городе власть выглядели неубедительными, но усиливали конфликт между Екатеринодаром и французским военным командованием.^[3670] Кульминацией конфликта, несомненно, стала высылка 9 (22) марта 1919 г. французским командованием из Одессы Санникова и Гришина-Алмазова и назначение главнокомандующим союзными силами на Востоке генералом Франше д'Эспере генерала А. В. Шварца - командующим русскими войсками зоны союзнического контроля. По сути, французы сделали попытку показать Деникину - кто в Одессе хозяин. К слову, Шварц, как вспоминал близкий к нему военно-морской врач Я. Кефели, согласился на свое назначение не сразу, «не желая быть в конфликте с генералом Деникиным».^[3671] В ответной телеграмме русским военным властям в Одессу Деникин подтвердил полномочия своих назначенцев, потребовав не признавать назначения, сделанные французами, и приказав, чтобы «все сношения с Одессой делались не с самозванцами, а с начальниками, назначенными ранее командованием [т. е. Деникиным. - Авт.]».^[3672] Санников и Гришин-Алмазов, получив приказ о назначении Шварца, оставили Одессу, выехав для личного доклада Деникину.^[3673]

Возникшую тупиковую ситуацию добровольческое командование попыталось разрешить. В частности, в телеграмме д'Эспере Деникин писал, что «Устранение назначенных мною властей повергло меня в полное недоумение», предлагая договориться о личной встрече, на которой можно будет разъяснить все существующие недоразумения.^[3674] Однако, д'Эспере и Деникин так и не встретились. Причина была достаточно тривиальной: Деникин не считал возможным приехать в Главную квартиру д'Эспере, утверждая, что обстановка на фронте не позволяет ему отлучаться из своей Ставки, и наоборот - французский генерал утверждал, что не имеет возможности приехать ни в Екатеринодар, ни в Севастополь, куда предлагал приехать Деникин.^[3675] По сути, речь шла о нежелании каждого из генералов поступиться своим престижем. К тому же для д'Эспере, видимо, встреча с Деникиным не казалась делом первоочередной важности. К моменту эвакуации французами Одессы разногласия между деникинцами и союзным военным командованием достигли такой степени, что могли, по утверждению саратовского историка Г. М. Ипполитова, дойти в недалеком будущем до вооруженного противоборства.^[3676] Что же касается Гришина- Алмазова, то генерал был обласкан Деникиным в Екатеринодаре и отправлен в Сибирь, для передачи адмиралу Колчаку важных бумаг. Однако встреча бывшего одесского диктатора и Верховного правителя так и не состоялась. Пароходик «Лейла», на котором следовал генерал, был настигнут красными в водах Каспийского моря, а сам Гришин-Алмазов застрелился, не желая попасть в руки большевиков. Так закончилась жизнь этого «незаурядного русского офицера, которому пришлось жить и бороться в смутное и страшное время кровавого междоусобья», - как охарактеризовал генерала его биограф М. Ивлев.^[3677] Документы, которые застрелившийся генерал вез Колчаку, вскоре были опубликованы большевиками в газете «Правда».^[3678] Проанализировав содержание «трофейных» документов, народный комиссар по иностранным делам РСФСР Г. В. Чичерин написал о том, что отношения деникинцев и союзников - это вовсе не «якобы ничем не омраченная тесная дружба», как это может показаться «внешнему миру», а, напротив - «сплошное недоверие» и даже ненависть, проявляемую к Антанте, со стороны «старых генералов».^[3679] Понятное дело, что подобный характер взаимоотношений противников Советской власти не мог не играть на руку большевикам, которых, по словам их оппонента Ивана Бунина, «очень ждал» простой народ - «наши идут».^[3680] Думается, что в одном этом эпитете - «наши» - таится объяснение причины поражения белых в Гражданской войне: «нашими» в глазах народа они так и не смогли стать.

Политика А. И. Деникина и его сотрудников в Одессе гибкостью не отличалась. Сложно не согласиться с генералом А. С. Лукомским, утверждавшим, что в событиях, предшествующих эвакуации, основную ответственность следует возложить именно на русские круги, а винить французское командование, не сумевшее разобраться в местных условиях, неправомерно.^{[3681] [3682] Советский историк А. И. Гуковский еще в 1920-е гг. также полагал, что конфликты между антибольшевистскими политическими группами, действовавшими в Одессе, в значительной мере предопределили}

3694

крах интервенции.

Нам же кажется, что нельзя назвать одну причину неудачи французской интервенции на Юге России, уместнее говорить о целом комплексе причин, среди которых особо следует отметить половинчатость французской политики, наиболее выпукло проявлявшаяся в их отношении к идее Единой России, ставшей ключевой для Белого движения.^[3683] Политика союзников, как справедливо заметил Деникин, отличалась своекорыстием. В ней наблюдались колонизаторские тенденции. Этим во многом объясняются конфликты, возникавшие между Деникиным и французами.

С другой стороны русские общественные круги во время «одесского сидения» проявили все свои худшие качества, скорее навредив белому командованию и не вызвав никаких симпатий у французов. Все эти разногласия ускорили оставление французами Одессы и в конечном счете сыграли на руку большевикам, лидер которых справедливо видел в неудаче интервенции залог будущей победы красных в Гражданской войне.^[3684]

Удивительным образом, но в оценке значения неудачи французской интервенции в Одессе совпали оценки Ленина и одного из идеологов Белого движения Н. Н. Львова. Последний, в частности, утверждал: «Одесская катастрофа - вот, где кроится главнейшая причина неудачи белого движения на Юге России».^[3685] Львов, быть может, и погорячился, но сам факт столь пристального внимания к одесской эпопее абсолютно разных по политическим взглядам людей - показателен. Здесь, в Одессе, на рубеже 1918-1919 гг. Франция пыталась выбрать оптимальное для себя решение - на какую силу ей нужно поставить, чтобы максимально выиграть после окончания Гражданской войны в России - как политически, так и экономически. Ни одна из ставок, которые сделали в своей «игре» французы, не сыграла. Антибольшевистские силы между собой договориться не смогли, а тем временем интервенты сами подпали под влияние большевистской пропаганды. Численность интервентов на Юге никогда не достигла обещанных когда-то 200 тысяч человек,^[3686] скорее уместно говорить о том, как выразился Шульгин, что «это была гомеопатическая интервенция».^[3687] В итоге французская интервенция закончилась бесславно в первую очередь для самих французов, спешно оставивших приморский город. Однако, «бесславие» французов сказалось именно на белых, сделавших когда-то ошибочную ставку на активную вооруженную помощь Антанты. Думается, что можно согласиться с современным московским историком В. Ж.

Цветковым, что после ухода французов из Одессы «непосредственное боевое участие Антанты в гражданской войне на Юге России, по существу, закончилось».^[3688] По сути, так оно и было. Отныне при планировании боевых операций на Юге деникинцам надо было рассчитывать лишь на собственные силы. Естественно, что это резко уменьшало их шансы на итоговую победу в

Гражданской войне с большевиками.

* * *

Таким образом, подводя итоге восьмой главе исследования можно прийти к следующим выводам:

1. Поражение Германии в мировой войне сделало положение Скоропадского как ставленника немцев безнадежным. В этой ситуации гетман принял решение «сменить флаг» и искать опору своему режиму уже у Антанты и у армии генерала Деникина. Объявление гетмана о федерации Украины с будущей небольшевистской Россией резко противопоставило Скоропадского всему самостийническому движению. По сути, гетман разорвал и с немцами, приведшими его к власти, и с националистами, пытаясь найти поддержку уже у новых союзников. В значительной степени такая линия поведения Скоропадского спровоцировала восстание украинских селян, вождем которого стал Петлюра; немцы, в свою очередь, также не приветствовали политику своего ставленника и не предпринимали усилий для сохранения статус-кво на Украине. Оппортунизм гетманской политики был очевиден для всех и не мог вызывать симпатий.

2. Командование Добровольческой армии в лице Деникина в искренность новой ориентации Скоропадского не верило. Деникин считал Скоропадского предателем и не имел ни возможности, ни желания спасать режим его власти. В свою очередь, офицерские дружины, оборонявшие Киев и выступавшие под трехцветным русским национальным флагом, защиту Киева зачастую понимали как «защиту Скоропадского», режим которого был абсолютно непопулярен, были плохо организованы, популярных вождей среди их командования не было, а снабжение было организовано неудовлетворительно. Организовать полноценную оборону Киева от сил Петлюры отряды русских дружинников не смогли.

3. Вождем, популярным в офицерской среде, был генерал Ф. А. Келлер, назначенный грамотой гетмана главнокомандующим всеми вооруженными силами, действующими на территории Украины 5 (18) ноября 1918 г. Убежденный монархист, русофил и сторонник восстановления Единой России, Келлер и не думал скрывать свои убеждения, считая основной задачей своей деятельности подготовку к объединению всех антибольшевистских армий для будущего похода на красную Москву. Фактически все дни своего пребывания на посту главнокомандующего Келлер вел себя так, как будто ни гетмана, ни гетманского правительства уже не существовало. В этой ситуации Скоропадский решил, что устранение Келлера - единственная возможность сохранения гетманом своей власти. Сдавший должность Келлер, вскоре был убит петлюровцами, отказавшись принять помощь немцев для спасения своей жизни. В свою очередь, сменивший Келлера на его посту князь А. Н. Долгоруков не сумел справиться с возложенными на него задачами. Долгоруков, как и его патрон Скоропадский, позорно бежали, бросив свои войска на произвол судьбы. Помощь союзников гетману, ожидаемая Скоропадским вплоть до самого последнего момента, так и не была ему оказана. Занявшие Киев петлюровцы, учинили жестокую расправу над попадавшимися им на глаза русскими офицерами. Лишь помощь немцев позволила основной массе офицеров (около 2000 человек) избежать самосуда и выехать из Киева.

4. Ясское совещание 16-23 ноября 1918 г. проходило с участием виднейших российских политиков антибольшевистского толка. На совещании были решены важнейшие вопросы: во-первых, участники совещания составили обращение к союзникам с просьбой об интервенции в Советскую Россию и оказании вооруженной помощи антибольшевистским силам в их борьбе; во-вторых, большинство участников совещания высказалось за то, что наиболее приемлемой формой управления Югом России является военная диктатура в лице генерала А. И. Деникина. Высадка французского десанта в Одессе в декабре 1918 г. стала первым шагом в широко задуманной французской интервенции на Юге России.

5. 5 декабря 1918 г. отряд русских добровольцев под командованием генерала А. Н. Гришина-Алмазова очистил от петлюровцев Одессу. На ближайшие месяцы именно Одесса стала центром сосредоточения русской общественности. Здесь, в Одессе, нашли себе приют представители всех политических партий, начавшие свою деятельность еще в Киеве. Военный диктатор Одессы А. Н. Гришин-Алмазов пользовался поддержкой как французского дипломата Э. Энно - одного из главных инициаторов интервенции, - так и члена Особого Совещания В. В. Шульгина, представлявшего в городе власть генерала Деникина. Удаление Энно привело к резкому ухудшению отношений между добровольческим командованием в Одессе и французскими войсками. Последние надеялись найти в Одессе центр власти, опираясь на который, можно было бы начать борьбу с большевиками. Между тем русские круги проявили в Одессе абсолютную неспособность к достижению соглашения друг с другом. Кроме того, французское командование и Деникин также не могли прийти к какому-то компромиссу: белому Главнокомандующему не могло нравиться то, что французы воспринимают его как подчиненную им силу, в свою очередь, французы видели в белогвардейцах лишь одну из антибольшевистских сил, одно время даже надеясь на установление союза с силами петлюровской Директории. В конце концов интервенты оставили город, опасаясь разложения эскадры большевистскими пропагандистами. Неудача французской интервенции стала для Белого движения поистине роковым событием. Отныне в вооруженной борьбе с большевиками белые могли рассчитывать только на собственные силы.