Рекрутчина, крепостническая дисциплина и семейная жизнь крестьян

Рассмотренные системы общеобщинной организации рекрут­ских отправлений не исчерпывали путей пополнения армии люд­ским составом. Повсеместно и широкососуществовалатакжепрак- тика сдачи в рекруты феодалами и общинами всех тех, кто был им не угоден или не нужен.

B отличие от общеобщинных систем, когда малосостоятель­ные крестьяне не могли откупиться и общины «очищались» OT них экономическим путем, внеочередная сдача «штрафных» име­ла ничем не прикрытый хозяйственно-социальный характер. И. И. Болтин писал, что «в солдаты редко отдают людей поря­дочных, а обыкновенно ленивцев, пьяниц, порочных и нерадивых к своей должности» [957]. B отношении «людей порядочных» И. И. Болтин явно преувеличивал, но он верно подметил систе­матичность сдачи неугодных и причины, в силу которых TOT или иной крестьянин вне очереди мог попасть в солдаты. Помещики и общины неуклонно придерживались правила сдавать прежде всего «штрафных» и только затем — очередных. Сдача вне оче­реди в разных вотчинах отличалась лишь деталями. B зависи­мости от степени виновности сдача крестьянина вне очереди мог­ла быть засчитана полностью его семье или даже «роду» либо проводилась бѳа зачета, и мир по своему усмотрѳпию рошал вопрос, за чье семейство засчитать сдаваемого. B последнем случае обычпо сдаваемый засчитывался sa тех, кто мог откупиться, а впе- сепиыѳ ими суммы поступали в распоряжение мира.

Трудно даже перечислить все многообразие формулировок мирских приговоров и помещичьих приказов, по которым в рек­руты сдавались крестьяне внѳ очѳреди. B 1732 г. в унженской вотчиие Салтыковых в рекруты сдавали, «которые б вотчине не- прошны были» [958]. B 1774 г. С. К. Нарышкин в вологодской вотчине приказывал сдавать без жребия «подозрительных», пьяниц, «ленивцев и бездельников», а в случае их негодности — ссылать на поселение с рекрутским зачетом [959].

КрАстьян...» 1,0 С. Куракин в 1803 г. требовал от бурмистра ростой- ской вотчины, чтобы общиной сдавались «подозрительные из бо­былей, нерадивые к домоводству и неплательщики податей, от коих уже нималой надѳжды нет»; феодал категорически йе желал «сих извергов в вотчйне иметь» [966]. По данным 1795, 1819, 1824rr., феодальная администрация пѳрмских вотчин Строгановых и миры весьма последовательно определяли в рекруты «безполезных к об­ществу крестьянскому н неисправных в господских заводских работах» [967].

«Подозрительных», за «нерачение», за «шалости» и «дурные порядки», «по нѳсостоянию» сдавал в рекруты в начале XIX в. мир чухломской вотчины Дмитриевых-Мамоновых [968].

Как бы ни были разнообразны формулировки барских прика­зов или мирских приговоров, причины сдачи в рекруты вне очѳрѳди были вполне очевидны и определенны. Безусловно, в число «штрафных» попадалиотдельные антиобщественные эле­менты (лица, совершившие мелкие уголовные преступления, пья­ницы и т. п.). Однако в большей степени среди «штрафных» были хозяйственно слабые, не тяглоспособные или «беспокойные». Конечно, критерии в определении тех и других были неопределен­ны и произвольны. Такие сдачи были достаточно часты, и можно полагать — многочисленны. Елоховской вотчиной Орловых, напри­мер, судя по мирским приговорам, на протяжении 1798-1803n. было сдано в рекруты 25 человек, из которых не менее Il «штрафных» [969].

После окончания войны с Наполеоном I в 1815 г. в Покров­скую вотчину H. С. Гагарина (Сапошковский у.) вернулось 33 ополченца; иэ них было.определено в ополчение «за бедность» восемь человек, за «недостатки» или «нерадение» — четыре чело­века, «за воровство», «буянство», «плутовство» — три человека, т. e. почти половина. Среди «беДных» и «нерадивых» были чаще всего бестяглые или единственные работники в семье. Ос­тальные ополченцы были или из числа очередных, или члены многочисленных по составу семей (от трех-четырех братьев) [970].

При сдаче «штрафных» интересы общин и помещиков обычно совпадали, хотя нѳ всеща по одним и тем же причинам. Для иомещиков особо важно было ноддерживать в дѳревне крепост­ническую дисциплину, и рекрутчина была весьма действенным орудием для этого. Общины же, лишаясь при рѳкрутских набо­рах своих членов, вполне естественно стремились пожертвовать наименее тяглоспособными крестьянами, бобылями и далеко не всегда готовы были жертвовать сколЬ-нибудь хозяйственно силь­ными, хотя и «неДцсциплинированными». Эти противоречивые' устремления нетрудно заметить.

Решающий голос оставался за общиной и в костромской вот­чине А. Б. Голицына Писцово. B 1774 г. он писал местному бурмистру, что если мир не пожелает оставить трех «плутов», то отдать их в солдаты [976]. B смоленской вотчине Паниных Ду- гино в 1804 г. мирская сходка решила не сдаватьв рекруты или на поселение пойманного бѳглого крестьянина до первого «беспорядка», допущенного им. Вотчинное управлениесогласилось с мнением общины [977]. Наконец, в 1818 г. по мирскому приго­вору в чухломской вотчине Дмитриевых-Мамоновых на тех же условиях был отдан на поручительство двух крестьян А. А. Акин- фиев, обвинявшийся в «вечных отлучках» [978].

Военное ведомство йё могло безучастно относиться к нравст­венному уровню поступающих в армию.

Особо «неугодные» элементы из вотчин по государственному законодательству с 1760 г. могли быть сосланы в Сибирь[980]. Эта мера давала военному ведомству известную гарантию в том, что сдаваемые в рекруты «штрафные» крестьяне не являются пре­ступниками. Co своей же стороны помещики и общины из ука­зов о ссылке в Сибирь сделали свои выводы. Каждый такой ссыльный засчитывался общине за сданного рекрута.

При подворной или сёмейно-личной системе отправления рек­рутской повинности ссылка в Сибирь стала грозить каждому чле­ну крестьянской семки, если в ней не было годных к солдатской службе.

Сдача в солдаты вне очереди и право ссылки усугубили про­извол, злоупотребления и безобразия как помещиков, так и мир­ских властей по отношению к неугодным крестьянам и способ­ствовали расцвету торговли рекрутами. Реально трудно, конечно, выявить, кому следует отдать приоритет — общинам или поме­щикам — в беспощадности при отдаче «штрафных» в рекруты. Ho совершенно очевидно, что, желая освободиться OT того илй иного крестьянина, расправиться с ним, или же стремясь вы­полнить повинность с наименьшими для себя пожерями, причем по­рой даже авансом в зачет будущих наборов, общинНйе власти и мирские сходы не задумывались перед формулировками причин сдачи в рекруты и отнюдь не проявляли сожаления к своим сочленам, разорившимся в силу неудачно сложившихся обстоя­тельств.

B 1788 г. в Елоховской вотчине В. Г. Орлова произошел скандал по поводу сдачи в рекруты крестьянина И. Костерина, ложно обвиненного в кражѳ бороны. Подкупленный тремя крестьянами земский ввел в эаблуждение бурмистра и мирской сход, скрыв к тому жѳ, что И. Костерин окупил свою рекрут­скую очередь. Обман был раскрыт уже после приема И. Косте- рина воинскими властями, по прикаэу В. Г. Орлова обсуждался ыа специально созванном сходе, но осталось неизвестным, уда­лось ли вѳрнуть пострадавшего в вотчину ІѲ6. B 1803 г. в Николь­ской вотчине В. Г. Орлова мир при сдаче крестьянина Т. Кост­рова в рѳкруты подкрепил обвинение в его «слабом и нерачи­тельном поведении» подозрением в краже им крынки масла, про­давшей у его соседа 2 года нааад[981]. B 1811 г. во врѳмя след­ствия о злоупотреблениях никольского бурмистра Г. Власова вы­яснились факты о его взятках при рекрутских наборах. B 1812 г. в той же вотчине община без колебания ликвидировала хозяйство когда-то зажиточного, но задолжавшего крестьянина Семена Ма­карова, а самого сдала в рѳкруты; двор его, оцененный в 1000 руб., был продан односельчанину, а женѳ с малолетним сыном остав­лено 125 руб, на покупку другого дома. Правда, спустя 2 года, когда С. Макаров вернулся, по-видимому, инвалидом на родину, община ему вернула сохранявшиеся вмирской «казне» 540 руб.[982] B 1813 г. общинные власти Никольского без каких-либо объяс­нений отказались признать откуп от рекрутчины крестьянина Т. Куликова, который, находясь в отходе в Петербурге, внес необходимую сумму представителю В. Г. Орлова («мы обществом вотчинным правлением деньгами за осьмуху рѳкрутскую не при- маем, и требовать его самого, Куликова к сѳй повинности на очередь ис Питѳрбурга») [983].

Подобные же случаи, но менее систематические, прослежи­вались в вотчинах и других феодалов. B 1731 г. крестьянин суздальского села Лежнева Я. Васильев жаловался кн. В. В. Дол­горукому, что, несмотря на отсутствие за ним недоимок, его единственному сыну грозит сдача в рѳкруты, причем «пригово­рили... сына моего взять небольшие люди, а другие ...в таком же тягле имеются и семьянистые...» [984]°. B 1758 г. там же бурмистр пытался потворствовать зажиточным крестьянам и при наборе давал им «закрывательство» [985].

По всей вероятности, в 1760-х годах община ярославской вотчины Щербатовых (с. Михайловское) по каким-то соображе­ниям такжѳ пристрастно относилась к крестьянину Ф. Иванову. K 1771 г. в его сѳмье насчитывалось 6 дущ м. п.— он сам (62 лет), трое сыновей (26, 21 и 15 лет), ддемянник (30 лет) и нера­ботоспособный брат-инвалид (58 лет), а другие четыре ее чле­на — сын, брат и два племянника — на протяжении нескольких рѳкрутских наборов были сданы в солдаты [986]. He менее яркое свидетельство о мирском злоупотреблении в пѳрмских владениях

Строгановых дает челобитная 1795 г. крестьянипа Егора Борош- нева, в семье которого остались 8йть и сноха-оолдатка, а двое холостых и один семейный сыновья были сданы в солдаты [987]. Колоритный no своим подробностям случай самоуправства бур­мистра епифаньской вотчины в 1824 г. разбирался в московской вотчинной конторе А. И. Орлова. Бурмистр вне ведома мир­ского схода изменил порядок очередности в жребиях и попытал­ся ликвидировать «жеребьевую очередную книгу», инсценировав воровство сундука, где она хранилась; позднее этот документ был якобы найден брошенным за гумнамн и размокшпм от дож­дей [988].

Даже в вотчинах Орловых, где, как указывалось, существо­вал определенный порядок отправления повинности, мирские вла­сти побуждались самими владельцами при сдаче в рекруты от­давать по возможности более пожилых, т. e. менее трудоспособ­ных крестьян. B 1788 г. в Нйкольском из семи человек, сдан- ньоц в рефуты, пять имели от 40 до 45 лет [989]. Московская контора В. Г. Орлова в 1810 г., рассмотрев и утвердив мирской приговор нижегородского села Алистѳево о привлечении 25 кре­стьянских семей к обеспечению очередного набора, указала на Необходимость соблюдать вотчинный «интерес»: «отдавать в рек­руты наперед из тех семей кои летами старее» 1М.

Указы 1760^x годов о ссылке в Сибирь «продерзостных» крестьян в зачет рекрутов, как указывалось, в свою очередь по­родили широкие возможности для злоупотреблений. B костром­ской Писцовской вотчине А. Б. Голицына в 1770-х годах к та­ким «продерзостным» были отнесены также и те, кто не имел возможности участвовать в мирсКйх деиѳжных «складках» для откупа и по физическим данным не мог быть сдан в солдаты. B одном своем указе в с. Писцово А. Б. Голицын писал, что об этом его просили «многие». ПерйОначальйо он был, по-видймо- му> против этого [990]. Вскоре мнейие представителей обЩййы все же возобладало, и 3 апреля 1773 г. ой указал, что если крестьяне, обладавшие ростом ниже указной рекрутской нормы, не могут по своему «убожеству» вносить деньги, «то ис таковых семей по ва­ловому расчислению отдавать в равенство на поселение, как из других в рекруты» [991]. B мирском приговоре от 12 мая 1773 г. было с удовлетворением записаио, что «йо мирскому прошению» его сиятельство изволили повелеть «общим напшм согласием» выбрать «подозрительных и впредь к доброму крестьянскому житию непрочных и оказавшихся в пьяйствах и воровствах н других продерэостях отдать на поселение впредь з зачетом в ва- чет за рекрута». Как видно, трактовка мирского приговора была весьма расширительной, а составленный тотчас реестр «виновНых» но оставлял сомНений в серьезности намерений схода 1".

B ярославской вотчино Щербатовых существовал такой же порядок. B реестр 1771 г. о рекрутской «отправе» по поводу безтяглого бобыля И. Макарова, 43 лет, имевшего жену и мало­летнюю дочь, и одиноких П. Иванова 41 года и JI. Макарова 45 лѳт была внесена категорическая резолюция: «на поселение»; перед Василием и Петром Осиповыми (29 и 27 лет) была постав­лена альтернатива: «либо должны дать в рекрута 20 рублев, либо положить в жеребий для поселения» [992].

B 1800 г. управляющий Дугинским имением Паниных пред­ложил владельцам ссылать с мирского согласия на поселение неплательщиков податей, «шалунов» и негодных к военной служ­бе, но стоявших на рекрутской очереди. Мир со своей стороны поддержал первую часть этого предложения и в 1802 г. за­писал в приговоре решение о ссылке своих «порочных» чле­нов: «ежели из неплательщиков оброка окажется во, всегдашнем пьянстве и в лености своей работы, таковых с нашего мирского приговора отдавать годных в рекруты и других He годных на по­селение» [993].

B имениях В. Г. Орлова практика ссылки также существо­вала, причем миры порой проявляли инициативу в решении этого вопроса. B 1779 г. по приказу феодала миру с. Сидоровского предлагалось помиловать или сослать в адмиралтейство на ка- торгу крестьянина, уличенного в воровстве и негодного для сда­чи в солдаты [994]. B 1800-г. В. Г. Орлов разрешил бурмистру поволжской Романовской вотчины отдавать на поселение «пороч­ных» крестьян «по разсмотрению твоему» [995]. По приказу москов­ской домовой конторы Орловых 1811 г. общинному вотчинному правлению с. Никольского было предложено представить к сда­че в солдаты малорослых, которые ранее по этой причине «от­бывали» от повинности [996]. Можпо не сомневаться в том, что такие крестьяне, если бы их военное ведомство не принялб, были бы сосланы. B 1813 г. Никольская вотчина сама просила вотчинную контору об «избавлении вотчины» от трех крестьян путем ссыл­ки их на заводы или на поселение [997].

O технике расправы с неугодными крепостными крестьянами свидетельствуют довольно часто встречающиеся среди докумен­тов отдельных вотчин так называемые штрафные журналы. B них фиксировались прегрешения тех или иных крестьян и наказа­ния, которым они были подвергнуты; при рѳкрутских наборах вотчишіыѳ или общинные власти немедленно обращались к этим документам и выбирали из н^х всех тех, кто мог быть принят в солдаты военным ведомством [998].

Обеспечивая рекрутские наборы, общинные власти имели до­статочные возможности карать своих общинников, пытавшихся бегством или членовредительством переложить повинность на друѵ гих. Весьма показательно, что в этих случаях общинные власти предпочитали не обращаться к органам власти, хорошо зная нра­вы чиновников и понимая возможНые и нежелательные для мира финансовые последствия подобных жалоб. B 1813 г., когда рек­рутские наборы были особенно тяжелы, общинные власти с. Ни­кольского в нескольких мирских приговорах выразили неуклон­ное намерение ссылать не только тех, кто пытался спастись членовредительством, но и всех членов семей, содействовавших рекрутам так или иначе избыть повинность: «таковых истреблять за их ухищрение, таковаго и отдать вечно на поселение и с женой» [999]; относительно жц сбежавших из вотчины при на­боре и тем самым пытавшихся избегнуть жребия в одном мир­ском приговоре было сказано: «в гражданской суд объявления не представлять, ибо вотчине пользы в том ни каковой не со­стоит» [1000].

Разумеется, феодальные владельцы, сами реже вникавшие в конкретный отбор рекрутов, обращались к рекрутчине, когда по­лагали нужным поддержать свою абсолютную власть над дерев­ней, внутренний порядок вотчинной жизни или соблюсти свой экономический интерес. B ряде вотчин по воле владельцев (Са­марины, Щербатовы и др.) от рекрутской повинности освобож­дались некоторые представители мирской власти, мастера-ремес­ленники, в индивидуальном порядке — крестьяне, оказавшие ка­кие-либо важные «услуги» помещику (Г* В. Грузинский, H. П. Панин, П. А. Шепелев). Если в одних вотчинах такие индивидуальные милости восполнялись ближайшими по рекрут­ской очереди крестьянскими дворами,^то H. П. Панин в 1810 г. предписывал заменять получивших от него освобождение от по­винности «дурными людьми», которых «к нещастию в большой вот­чине всегда бывает, дабы милостью моей к одному не потерпели другие невинно» [1001]. Я. М. Неверов в первой четверти XIX в. писал: «Многие самые лучшие из помещиков, желая сохранить или предохранить от расстройства лучшие зажиточные крестьян­ские семьи, спасти их от рекрутства, ставили в рекруты за та- киѳ дома штрафных одиноких крестьян или дворовых дурного по­ведения» 2І°.

Помещики полагали вовсе не нужным считаться с обіциной, когда по каким-либо причинам хотели расправиться с тем или иным крестьянином или с ДАрАйней й цѳлом. Ha угрозы и Сйире- пые распоряжения отнюдь не Скупйлся В. H. Самарин. Для нѳго сдача в рекруты была обыдейиой дисциплинарной мерой (при «ложных» челобитьях на «начальника»; упущениях по барскому хозяйству и т. п.) 2П. ПраЭДнованйе в одной деревне дня покро- ва богородицы, сопровождавшееся многодневным повальным пьян­ством, было расценено В. H. Самариным как бунтовство, без­законие и святотатство; начатый по этому «происшѳдствию» ро­зыск реально грозил рекрутчиной учаСтникам праздника[1002].

Как ни отличался В. Г. Орлов от В. H. Самарина в мето­дах управления вотчинами, но и он использойал те же самые меры. B 1776 г. за вторйчнуго кражу крестьянин костромского села Сидорорского И. Петров по приказу В. Г. Орлова был от­дан в солдаты, а его многочисленная семья оставлена на милость мира[1003]. B 1777 г. бурмистру нижегородской вотчины Городец было категорически приказано В. Г. Орловым за какую-то вот­чинную провинность «крестьянского сына Григория Жѳлтухина за ево непорядки отдать в солдаты, а что за него очередЪ от­правлена нужды нет» [1004]. B 1778 г. по его Же указу fi с. Се­меновском было ликййдировано крестьянское хозяйство — двое сы­новей крестьянина П. Емельянова одновременно были отданы ft солдаты с зачетом миру, а обеспечение их престарелого отца и его малолетнего внука с уплатой за них податей и повинностей возложено на какого-то их свойственника, которому за это была предоставлена существенная льгота по рекрутской повинности [1005]. B 1770 г. В. Г. Орлов предписал общинным властям до утйѳрЖ- дения домовой конторой приговоров о сдаче в рекруты такйх крестьян соблюдать «тайность»; из этого слёдует, ЧТо пригово­ры о них составлялись нё на сходах, а в вотчинйых правлА- ниях [1006].

Сдача вне очереди «штрафных», крестьян и дворовых людей способствовала развитию торговли рекрутами. Помещики, по-вй- димому, чаЩе продавали дворовых людей, на которЫх не могли претендовать общины. КрестьЯй помещики продавали в рекруты в тех случаях, когда они или вовсе не считались с общиной, или на каких-то условиях согласовывали с ней условия по изѣятйю мужской души из дерѳвни. Формально такие сделки осуществля­лись просто: один помещик продавал другому крепостного, офи­циально производилась запись продаваемого в подушный оклад по новому местожительству, и тут же его сдавали в рекруты[1007]. Известно, что в конце XVIII — начале XIX в. в Москве и Петербурге существовали даже частные комиссионеры, органи­зовывавшие подобные сделки. B 1790-1800-x годах, как указы* валось выше, чухломская вотчина Куракиных Погорелки через вотчинное правление своих господ в Москве и Петербурге сис­тематически покупала людей для сдачи в рекруты[1008]. B начале XIX в. община Никольской вотчины Орловых совершала подоб­ные операции в Москве через комиссионера Соколова, и однажды за какую-то особую услугу мир приговорил ему выдать даже «на­граду» [1009].

За счет своих общин помещики при рекрутских наборах из­влекали материальную выгоду нередко, причем разными спосо­бами. Известны случаи, когда помещики, кояечно не без выгоды для себя, продазалй своим же общинам дворовых людей для сда­чи в рекруты и рекрутские квитанции (в 1791 г. крестьяне галиц- кой вотчины покупали у Головиных, а в 1807 г. крестьяне пе- реславль-залесской вотчины — у Нарышкиных) 22Ю.

И. Д. Ковальченко считает, что повсеместно существовала «практика освобождения крестьян от рекрутской повинйости за определенный выкуп» как средство извлечения помещиками от кресТьйн имевшихся у них избыточных средств[1010]. Это явление несомненно, но за неимением исчерпывающих данны^трудво су­дить о его повсеместности. Известно лишь, что откуп от рекрут­чины как источник барских доходов был использован в 1822 г. погрязшей в долгах А. И. Орловой (урожд. Салтыковой). IIo приказу ее главного управляющего в курские вотчины откуп крестьян от рекрутчины шел не на покупку квитанций или лю­дей, а записывался «в приход господской суммы». Откупившйеся таким образом крестьяне вычеркивались из рекрутской очереди, а вместо них ее выполняли иатурой очередные, но более бедные общинники [1011]. To же самое в первой четверти XIX в. наблю­далось в коломенской вотчине Гагариных-Бобринских с. Киясов- ке, где крестьянский откуп от рекрутчипы поступал «в доходы его сиятельства» [1012]. Иные иути изыскивал скопидомный В. H. Са­марин. B 1773 г. он предложил крестьянам одной своей вотчины увеличить объем барщинных нолевых работ за счст освобождения их от рекрутчины [1013], которую он намеревался или как-то пере­ложить на другую общину, или восполнить покупкой. B 1793 г. он тем же порядком «утилизировал» крестьянский труд, пред­ложив общинам своих симбирских вотчин купить рекрута на деньги, которые предполагал им уплатить за «излишний труд» по постройке винокуренного завода [1014].

Вовсе не исключением была откровенная спекуляция, прово­дившаяся, по-видимому, мелкими и средними помещиками. He обращая внимания на общину, они продавали в рекруты своих мужиков и, пользуясь тем, что цены на них, особенно во время войн, были выше средней стоимости крепостных людей, на полу­ченные средства скупали затем мелкие деревни и продолжали спекулировать тем же порядком. И. И. Болтин утверждал, что «некоторые помещики, во удовлетворение жадности своей к ко­рысти, продают охотно рабов своих в рекруты, и признают то прибыльным торгом» [1015]. Он даже привел конкретный пример, как в 1750-х годах один помещик, завязнув в долгах, из своего име­ния, крепостное население которого оценивалось в 12 тыс. руб., продал 100 мужиков в рекруты и получил за йих 16 тыс. руб.; оставшиеся у него 300 душ. м. п. обеспечивали еще 60 тягол и продолжали приносить ему оброк [1016]. Тем же самым в 1790 г. припугнул кн. М. П. Голицын свою кадниковскую вотчину, ког­да Ч>бщина заикнулась о рассрочке в уплате оброка. М. П. Го­лицын ответил, что деревня прибыли ему не приносит, «никакого нашего уважения не заслуживает», а мелкопоместные дворяне давно хотят ее купить только для того, чтобы, выгодно продав крестьян в рекруты, полностью окупить ее стоимость [1017].

Яркий материал о подобных же спекуляциях в койцѳ XVIII — начале XIX в. содержится в анонимно выпущенном в свет вч 1818 г. сатирическом публицистическом произведении «Путешествие критика или Письма одного путешественника, опи­сывающего другу своему разные пороки, которых большею частию сам был очевидным свидетелем». Автор этой книги, как недавно выяснено, С. фон Ферельцт рассказывал, что один помещик, по­лучив в наследство 50 душ крестьян, тотчас продал в рекруты 10 человек за 10 тыс. руб. и на эти деньги купил деревню с 30 душами [1018]. «Следственно,— как говорил этот помещик,— двадцать душ и земля, принадлежащая к новой деревне< при­шли мнѳ даром» 23°. Затем в результате единовременной про­дажи 46 человек он купил 200 душ и постепенно, действуя тем же порядком, за 12 лет приобрел 950 душ и 125 тыс. руб. на- личпыми деньгами[1019]. Тот же автор сообщал о систематической продаже крестьян в рекруты и другим помещиком [1020].

Бесконечным источником доходов служила рекрутчина и для мецтных властей разных рангов, использовавших любой случай для лихоимства, которое оплачивалось общинами. B 1789 г. сдан­ные из ветлужскюй вотчины Суворовых рекруты, отпросившись «на слово» у принявшего их офицера, отправились по домам по­сетить своих родителей. Местный капитан-исправник, узнав об этом, нагрянул в вотчину, объявил рекрут беглыми и потребовал с каждого по 55 руб. Миру ничего не оставалось, как «исправ­нику дать, чтобы дело не отпустить еще до крайних разорейи- ев» [1021].

Уже указывалось, что сдача каждого рекрута воинским вла­стям недешево обходилась общинам. Яркий материал об этих рас­ходах и злоупотреблениях, допускавшихся вотчинными управле­ниями и чиновниками, содержится в вотчинном документе о сдаче рекрутов в 1795 г. из пермских владений Г. А. Строганова. Сдача 18 рекрутов обошлась общинам в 459 p. 85 к.; изних «за необракование болезнями зараженных рекрут» штаб-лекарь М. JL ГамаЛея получил 25 руб.; советник казенной палаты сто­лоначальник Ярцев за прием рекуртов, «не дошедших до указных лет», в частности за прием мальчика 14V2 лет,— 15 руб.; капи­тан за «необракование» одежды рекрутов — 6 p. 60 к.; прапорщику и вахмистру, «стоявшим в приемной у станка за вытянутие пред­ставляемых коротких рекрут» было вручено 6 руб. и т. д.[1022] Самому владельцу в Петербург вотчинным управлением об этом не сообщалось, а составлялось лишь краткое донесение с указанием общей суммы расходов.

Итак, сохранившиеся в поместно-вотчинных архивах материа­лы о рекрутчине создают достаточно определенное впечатление о ее роли в общественной жизни деревни. Несравненно меньше дан­ных об этом содержится в фольклоре. При всей многочисленности песен, плачей и причитаний, в которых так или иначе затрагива­лась рекрутская тема, в них лишь в самой общей форме гово­рится о порядке набора и его аксессуарах (жребий на сходе, «кйрскиеперегОворы») [1023], боЛее подробио — об обрядо приема рекрутов воинским начальством [1024] и почти ничего — об опреде­ляющей роли общины в отборе рекрутов и обеспечении повинно­сти. Лишь отдельными штрихами в народной памяти запечатле­лись моменты, представляющие интерес для рассматриваемой проблемы. B народных песнях отразились факты неумоли- мОй сдачи общинами сирот, тем более воспитанных миром, детей из бестяглых дворов, «штрафных» («за гулянку», «за не­праведное житье» с женой), о которых в деревне заранее со­здавалось отрицательное общественное мнение [1025]. Только в одной песне («Нам, которого сына в солдаты отдать») запечат­лелся этап, когда общины при подворной очередной системе пере­стали обходйть «двойников» («оТ Двоих одного во солдаты брать, оТ троих одного — миновать нельзя») [1026]. Обилие вариантов этой песнй, записанных в самых разных областях европейской части России, свидетельствует о широкой распространенности разбирав­шегося выше явления [1027]. Отразились, правда отнюдь не широ­ко, в песнях, причитаниях и частушках злоупотребления со сто­роны верхушки общин («мироедов» — богатых мужиков и ста­рост) [1028]. Даже в творчестве народной поэтессы И. А. Федосовой, социально остро отражавшей разные стороны крестьянской жиз- ни, по словам К. В. Чистова, протеСт против несправедливостей крестьянского мира при рекрутских наборах выражается как бы. косвенно, «им наполнена каждая строчка, но ему не посвяЩена ни одна строка специально. Для нее это скорей общая оценка людской несправедливости»[1029]. Приблизительно к тем же выводам приходили и другие исследователи. H. Андреев и Г. Виноградов* утверждая, что в рекрутских причетах мотивы социального поряд­ка являлись господствующими, вместе с тем характеризовали жа­лобы по поводу горькой судьбы рекрута как «самый тихий, при­крытый вид протеста» [1030].

Основная причина указанного явления заключалась в том, что рекрутчина в фольклорных произведениях рассматривалась пре­имущественно с семейно-бытовой стороны и значительно уже — с внутридеревенской, общественной. Эти произведения создавались в процессе развития порядков отправления повинности, а потому в них тем ярче отражались коллизии, возникавшие внутри кре­стьянской семьи при рекрутском наборе и при прощании рекрута с близкими и «родом-племенем», не только отрываемого от семьи, но и вычеркивавшегося навсегда из деревенской общинной жизни. Конечно, только эмоциональной стороной восприятия рекрутчины нельзя объяснить это своеобразие тематической направленности фольклорных произведений. Дело в том, что община не вмешива­лась во внутрисемейные проблемы, возникавшие при решении во­проса, кому идти в рекруты. Именно поэтому они и заслонили B фольклоре роль общины.

Казалось бы, что значение фольклорных произведений как вспомогательного исторического источника может быть опреде­ляющим для освещения указанных семейных коллизий. Как ни странно, но фольклор и в этом отношении дает сугубо односто­ронний материал. B нем преимущественно отражалась или роль отца, патриархального главы семьи, от воли которого зависела судьба сыновей, или порядок, по которому путѳм жребия решал­ся вопрос меЖду ними [1031].

Массовые материалы вотчинных архивов второй половины XVIII — первой четверти XIX в. создают иное впечатление о внутренних взаимоотношениях в патриархальных крестьянских семьях. Как следует из росписи 1787 г. о «рекрутской оправе» в чухломской общине с. Погорелки, за ряд предшествующих на­боров в рекруты было сдано 150 человек; из них в рекруты йо- пало только 12 глав семей и 10 их сыновей; остальную, т. e. нодавляющую, часть составили члены семей так называемого бо­кового родства — 72 родных и 5 двоюродных братьев глав семец, 37 родных и 1 двоюродный дядьев глав семей, 7 племянников и 1 пасынок. При этом братья глав семей шли в рѳкруты даже вместо их сыновей, а дядья — за своих «старших» племянни­ков [1032]. По аналогичным данным, составленным в 1798 г. в кост­ромской вотчине Орловых с. Сидоровском, в рекруты с сородипы XVlII в. было отдано: 6 отцов — глав семей и 18 сыновей — глав семей, а с другой стороны — 80 братьев глав семей и 1 приемыш [1033]. Наконец, та же картина выявляется по материа­лам «рекрутского очередного подворного списка», составленного в 1816 г. в коломенской вотчине Гагариных-Бобринских — с. Кия- совке. Там на протяжении ряда лет в рекруты попали: 2 отца — главы семьи, 23 сына глав семей и 2 внука, а из членов семей бокового родства — 5 дядьев глав семей, 33 родных и 5 двоюрод­ных братьев, 1 шурин, 1 пасынок, 1 приемыш [1034].

Зятья-примаки несли рекрутскую повинность самостоятельно по своей родной семье, HO не по семье, в которую они вошли. Такие случаи отмечались в Погорелках и в вотчинах Орло­вых [1035]. Впрочем, бывали случаи, когда глава семьи, принимая примака, обязывался выплатить за него рекрутскую денежную долю [1036].

Становится очевидным, что патриархальность власти главы семьи была характерна не только для больших семей; она сохра­нялась и в семьях, состоявших из супружеских пар родных братьев. Главы таких семей, т. e. старшие братья, сохраняя своих сыновей, рекрутскую повинность, падавшую на двор, переклады­вали на младших братьев и даже дядьев, не говоря уже о дру­гих членах семей. Поэтому возникает серьезное сомнение в выска­зывавшейся в литературе мысли о «демократизме» братских се­мей [1037].

При этом бывали случаи, когда рекрутчина представлялась единственной возможностью (помимо бегства) для того или иного члена крестьянской семьи полностью порвать с ней связи, если возникавшие внутри нее противоречия становились безысходны­ми. B мирских приговорах Никольской вотчины Орловых иногда фиксировался уход в солдаты «своей волей». B частности, сохра­нилось известие (1788 г.) о трагедии крестьянского сына Захара Шимина, бегавшего из вотчины, знавшегося с «подозрительными людьми» и в конце концов отказавшегося на сходе ^озвратиться в дом отца, который, по его словам, «жития дурного» и его «со­держал непорядочно» 25°.

Рекрутчина, безусловно, тормозила распад крупных семей и тем самым оказывала сильнейшее воздействие на семейно-быто­вую жизнь деревни. Стремление помещиков предотвратить разде­лы семей и сохранить многотягловый строй крестьянских дворов как основу хозяйства деревни и крепостной эксплуатации вполне объяснимо. Государственная власть, оставлявшая на усмотрение помещиков жизнь крепостііого крестьянства, в отношении госу­дарственных крестьян придерживалась того жс мнения. Даже при подготовке реформы 1861 г. редакционные комиссии признали вредность разделов ввиду надобности рекрутских наборов и кру­говой поруки в обеспечении податей; разрешение на семейные разделы у освобождаемых от крепостной неволи крестьян было передано на усмотрение сельских общинных сходов[1038]. Для са­мого крепостного крестьянства было ясно, что рекрутчина таила смертельную опасность для выделившихся малых семей. От рек­рутчины прямо зависело создание молодых супружеских пар, так как их образование обусловливалось обязательствами кресть­янских дворов в отношении рекрутской повинности.

Эти моменты в той или иной степени учитывали помещики B своем «законодательстве», и общины вынуждены были им следо­вать. Как указывалось выше, В. H. Самарин, вообще не одобряв­ший разделов, установил правило, по которому, если крестьян­ская семья после отправления рекрутской повинности разделилась, сданный рекрут или откуп засчитывался лишь той части семьи, где остался отец. Ero сын Ф. В. Самарин, разрешавший разделы также лишь многотягловых крестьянских семей, причем после от­правления ими: рекрутской повинности, тем не менее в 1817 г. допустил оговорку, согласно которой ранее разделившиеся семьи выполняли рекрутчину сообща [1039]. П. А. Шепелев в начале XIX в. под угрозой сдачи в рекруты или телесного наказания без своего разрешения запрещал разделы, а свадьбы ставил в прямую связь с выполнением рекрутской повинности во избежа­ние умножения в деревнях солдаток [1040]. B имениях Орловых раз­делы также зависели от исправления рекрутчины [1041]. B пермских же вотчинах Голицыных в начале XIX в. женитьбы даже тех, кто стоял в рекрутской очереди, не возбранялись,но это правило от­носилось лишь к зажиточной части крестьянства — «радетельно­го» к господским работам и «домостроительству» [1042].

Мирская помощь семьям, из которых были взяты рекруты, по­степенно претерпевала существенные изменения. B 1730— 1740-х годах в суздальской вотчине Долгоруких с. Лежневе за «солдацкими» отцами и братьями сохранялась какая-то доля об­щинной земли, причитавшаяся определенным в рекруты членам их семей, а семьям, откуда были взяты рекруты, прощались на текущий год различные платежи [1043]. B вотчинах Орловых во вто­рой половине XVIII — начале XIX в. мирская помощь оказыва­лась родителям, женам и малолетним дѳтям солдат, но с течбнв- ем времени она всо чаще приобретала характер мелочной мило­сти, причем обеспечивались эемлей лишь малолетние сыновья, оставшиеся с матерью.

Эти льготы не изменяли жалкого, сугубо зависимого и прини­женного положения солдаток и их детей. Можно не сомневаться, например, в судьбе оставшегося без матери полуторагодовалого E. Тимофеева, отданного миром в 1803 г. в Елоховской вотчине

В. Г. Орлова на воспитание другому крестьянину после ухода отца в солдаты, или малолетнего И. Веспалова, воспитывавшего­ся по решению Никольской общины 1812 г. его крѳстной матерью при материальной Щоддержке мира [1044]. B подобных случаях, сколь бы ни оговаривались в мирских приговорах обязательства воспитателей содержать воспитанников как своих собственных де­тей, их судьба была предопределена; мальчикам, выросшим на средства мира, трудно было избежать внеочередной сдачи в рек­руты.

B фольклорных произведениях отразилась зависимая жизнь солдатки в семье мужа и двусмысленность ее положения в дерев­не, порождавшая сплетни и пересуды [1045]. B «Плачах по рекруте женатом» И. А. Федосова особенно сильно подчеркивала обще­ственное и семейное положение солдатки. Она при соседях и «сродниках» преклоняет голову перед братьями мужа, обещает по­корить свое сердце, просит их «допустить» ее детей B дом и из милости кормить и обогревать их; она готова к тому, что от нѳѳ откачнутся соседи и соседки и будут пустословить понапрасну на ее счет, ее детей ровесники не будет принимать «в пай иг­рать», дома братья и невестки станут попрекать в самовольстве и нахлебничествѳ, а в конце концов она вынуждена будет кормить­ся с детьми мирским подаянием [1046]. Мирскиф власти в свою оче­редь не проявляли какого-либо сострадания к солдаткам. Об этом достаточно характерно свидетельствует рапорт старосты епифан- ской вотчины Орловых, докладывавшего в 1825 г. о том, что сол­даткам на незаконнорожденных детей земля не выделяется [1047].

Вопрос об отставных солдатах и о правительственных меро­приятиях по устройству их судьбы выходит за рамки настоящей работы. Некоторые из них возвращались на родину и попадали там в сугубо зависимое положение. Отправляясь в армию, оци полно­стью теряли имущественные права в своей семье и становились изгоями по отношению к своему прежнему крестьянскому состоя- пию2в1. B фольклоре хорошо отразилась зта сторона ноложения солдат. Анализируя творчество И. А. Федосовой, К. В. Чистов от­мечал: «Судьба рекрута осмысливается Федосовой как история вы­теснения ого братьями из дома» [1048]. Действительно, в «Плачах о холостом рекруте» И. А. Федосова очень реалыю рисуст положе­ние вернувшегося домой солдата; от братьев «уважѳньица» ему не будет, они тут же ему сообщат, что он не дольншк хозяйства, пе участник во владении землей и скотом и не пристройщик к «хоромному строеньицу» [1049]. Таким образом, если солдат возвра­щался в дом отца или братьев, то он попадал в положение при­живальщика; если же его собственная семья сохранила свой двор, то его возвращение и дальнейшая жизнь зависели от воли фео­дала и общины. Будучи человеком свободным, отставной солдат был не нужен ни общине, ни помещику, которому к тому же вви­ду полученного жизненного опыта он был опасен. Поэтому дожи- вать'свой век в своем доме он мог только с их согласия.

B 1776—1778 гг. В. И. Суворов разрешил отставному солдату

А. Иванову жить в ветлужском селе Архангельском вместе с детьми только в качестве крепостных, т. e. уплачивая подушную подать и неся тягло [1050]. В. H. Самарин также считал это условие идеальным. Как указывалось, в 1809 г. он вообще запретил от­ставным солдатам жить «особыми» домами, если они не хотели вновь надеть на себя барщинное ярмо, и приказал содержать их на положении «любезных гостей», которых следовало из вотчины тотчас выслать вон, когда они станут чем-либо «неприятны» [1051]. Точка зрения Самарина не была единичной. Bo второй полови­не XVIII в. в том же положении оказывались отставные солда­ты в вотчинах Орловых. B 1779 г. В. Г. Орлов в ответ на просьбу крестьянина И. Матвеева (с. Семеновское) о принятии в семью на пропитание отставленного от службы брата приказал предва­рительно узнать, можно ли по «состоянию» (поведению) этого сол­дата иметь его в вотчине; тремя годами раныпе бурмистру Ело­ховской вотчины он указал изгнать из деревни отставного солдата с женой [1052]. B Никольской вотчине в начале XIX в., судя по мирским приговорам, отставные солдаты получали от общины мел­кие денежные подачки «на хлеб» [1053]. H. П. Панин в 1804 г.

более милостиво отнесси к отставиому солдату Я. Савельеву, про­живавшему в Дугино в семьѳ родствопников; по просьбе Я. Са­вельева H. II. Папип приказал выделить ему из свободной от тяг­ла крестьянской земли участок, достаточный для «прокормлопия» семьи 268. B первой половине XIX в. В. Храповицкий, как и ра­нее В. H. Самарин, также стремился не допускать проживания отставных солдат в отдельном доме.

* [1054] * * *

Рекрутчина как государственная феодальная повинность была возложена на крестьянские обпціны в тот момент, когда Россия вступила в «новый» перйод своей истории. Показательно, что в процессе экономического развития страны рекрутчина быстро по­теряла свой исключительно «натуральный» характер и обеспечи­валась в значительной степени на финансовой основе. Оставаясь сословной повинностью, рекрутчина уже во второй половине

XVIII в. в разной форме охватывала разные по имуществен­ному положению слои крестьянства.

Порядок отбора рекрутов на протяжении XVIII — начала

XIX в., нормы крепостной дисциплины и явления повседневной крестьянской жизни, проявлявшиеся при рекрутских наборах, свидетельствуют о том, что община была отнюдь не механическим исполнителем одной из важнейших государственных повинностей. Рекрутчина, как повинность сословного феодального государства, была немыслима и невозможна без общины, практически ее осу­ществлявшей. Более того, рекрутчина быстро переросла чисто военную функцию, во имя которой была учреждена, и преврати­лась в своеобразный социальный субинститут, который пронизы­вал весь строй сельской жизни в условиях крепостничества и отражал хозяйственно-экономические процессы в крепостной де­ревне. B реальных условиях своего существования общины на протяжении XVIII — начала XIX в. по-разному подходили к выполнению рекрутской повинности и в зависимости от обстоя­тельств заменяли одни принципы отбора рекрутов другими. Част­нофеодальная власть обычно реже брала на себя инициативу ^в этом вопросе. По мере того как порядок выделения в рекруты членов только больших семей постепенно заменялся потягловым подходом, затем подворным с учетом семейных возрастных «кру­гов» и, наконец, персональной ответственностью каждой души м. п. в отправлении повинности, тяготы повинности облегчались для многосемейных и зажиточных крестьянских семеи и, наобо­рот, усугублялись для малосемейных и бедных. B принципе об­щинный характер повинности терялся. ТаКим образом, *яглая ro- суйарствённая повийнёсЛ — рейрутчина, наложенная на общину, ею же самой целенаправленно приспособлялась к условиям соб- ствонного существовапия. Для того чтобы обеспечить выполне­ние повинности, а тем самым предохранить саму себя, община придала рекрутчине отчетливый социально-хозяйственный отте­нок. Рекрутчиной община поддерживала на определенном уровне, нижнюю грань хозяйственного состояния своих членов. Поглощая наиболее бедную часть деревни, эта повинность способствовала в известной степени нивелировке крестьянства. B среде наиболее втянутого в товарно-денежные отношения крестьянства рекрутчи­на становилась фактически внутриобщинным денежным налогом, выплатить который могла лишь состоятельная часть деревни. B равной степени рекрутчина приобрела дисциплинирующую и феодально-карательную функцию, применявшуюся феодалами и общинами для того, чтобы держать широкую массу крестьянства в узде. Нередки были случаи, когда торговля рекрутами пред­принималась феодалами с чисто коммерческими целями. Наконец, рекрутчина оказывала тормозящее влияние на развитие семейного строя крестьянской семьи, консервируя ее патриархальный уклад, а вместе с тем и хозяйственный строй жизни в условиях общин­ного землепользования.