ОБЩИНА И СЕМЕЙНЫЙ БЫТ КРЕСТЬЯН

B большей или меньшей степени все собственно семейные стороны жизни крестьян контролировались общиной. B главе II указывалось, что в помещичьих инструкциях и «кодексах», если и регламентировались, то лишь ее отдельные нормы.

B настоящем исследовании не место выяснять соотношение государственйых, частнофеодальных и обычноправовыі норм, ре­гулировавших семейную жизнь крестьян во всем ее многообразии. Эта проблема заслуживает специального исследования, тем более что обычному праву посвящена многочисленная литература вто­рой половины XIX в. Цель настоящей главы более узкая — по­казать роль общины только в разрешении тех или иных вопросов семейной жизни крестьян.

Хорошо известно о почти абсолютной власти главы патриар­хальной крестьянской семьи [1055]. Авторы некоторых вотчинных «ко­дексов» считали необходимым подтвердить обычай и внести его в частнофеодальное право. Так, по инструкции кн. Г. В. Грузинско­го (1785 г.) в его нижегородском имении надлежало наказывать крестьянских детей по жалобе отцов «по их воле»; правда, если родители были «распутного состояния» и творили детям напрас­ные «нападки», они сами должны были понести телесные наказа­ния на сходѳ родственников и «первостатейных» крестьян[1056]. По инструкции Ф. В. Самарина (1817 г.) предписывалось всем чле­нам крестьянской семьи быть в «полном повиновении» у «старше-

го»[1057]. По «Положению» (1837 г.) Строгановых во главе семьи мог быть «старший в роде» (мужчина или женщина) [1058], у которо­го дети находились в «совершенном повиновении», за провинности по решению крестьянского суда отец мог сам телесно наказывать их при мирском собрании «в полную свою волю» [1059].

B мирских приговорах и «штрафных книгах», где регистри­ровались наказания крестьян, нередко можно встретить решения о телесных наказаниях членов семей по жалобам отцов, вдов- матерей или старших братьев. Лаконичные записи о таких нака­заниях не объясняют причин, вызывавших проступки младших членов семей. Похоже, чтѳ сходы и общинные правления не счи­тали особо нужным вникать в эти причины, а тем более анали­зировать поведение глав семей. Такие семейные коллизии были однообразно типичны. По жалобам свекров или свекровий нака­зывались непокорные и неподатливые снохи [1061]. B 1779 г. В. Г. Ор­лов по представлению из Шараповской вотчины указал сноху ме­стного старосты за умышленный поджог его теса передать в руки местных властей «для учинения с ней#по законам»; догадаться о мотивах этого преступления не составляет труда, но и феодал не считал нужным их учитывать[1062].

Жалобы родителей на детей в общинные правления и домовые конторы имели те же последствия[1063]. B 1759 г. мирской сход Уг- тіянской «трети» суздальской лежневской общины постановил даже отдать вне очереди в рекруты двух сынбЪей крестьянина Я. Степанова за то, что они в чем-то «выдали» отца и довели его до наказания [1064]. Когда в 1826 г. в чухломской аксеновской общи­не крестьянин выгнал сына из дома «на белый снег», общинное правление уклонилось от вмешательства и лишь разрешило сыну уйти на заработки в Петербург. Несколько ранее, в 1815 г., в той же общине подобная коллизия была *также решена в пользу роди­телей. По жплобо жопатого сыпа, которого родитоли «боспощадио всегда биют и вон гонят», общиной было решено выдолить его, но без раздела имущества; отоц обязывался выделить сыну только платье п.

Отношение общинного представительства менялось, когда кре­стьянин оказывался не «домостроительным» и его тяглоспособ- ность вызывала сомнение. B этом случае феодалы и общины или отдавали его на поручительство родственников, или лищали права возглавлять хозяйство, или даже давали право жене контролиро­вать поступки мужа. B 1771 г. по предписанию И. С. Головина в чухломской вотчине Погорелки бурмистру и старосте надлежало лишить права хозяйствования за пьянство крестьянина и поста­вить «хозяином» его племянника с тем, чтобы он «воли» своему дяде ни в чем не давал[1065]. B «Уложении» В. Г. Орлова спе­циально оговаривалось право бурмистра с представителями мира («лучшими крестьянами») разрешать вопрос о «неспособных к управлению» (глава XII, § 1). B 1813 г. в его ярославском Ни­кольском имении общинное правление «за слабое поведение», «истощение и мотовство» дома поставило одного крестьянина под контроль его жены[1066]. Ha поруки родственникам, под их ответ­ственность передавались также общиной до мирского решения крестьяне, уличенные в разных прегрешениях, мелких преступле­ниях и т. п.; такое же поручительство возлагалось мирскими приговорами на родственников «до исправления» уже наказан ных «преступников» [1067]. Передача виновных на поруки родствен­никам была в то же время и мерой снисхождения, допускаемой миром. Так, в 1806 г. никольский мир постановил крестьянина Д. Чикилева, уличенного в воровстве, «оставить на прежнем его жилище для воспитания малолетних детей его, двух мальчиков и отдать брату его двогородного (двоюродному) Ивану Семенову Чикилеву на его руки...» [1068]

Специфическое внимание общинных правлений всегда прико­вывали солдатки. Выше (гл. V) указывалось на щекотливость их положения в семьях ушедших в солдаты мужей; если солдатка оставалась одна во главе своего хозяйства, то ей не менее трудно было избежать сельских сплетен и связанных с ними неприят­ностей со стороны общинных властей, неукоснительно следивших за ее моральным поведением. Этот контроль усугублялся вотчин­ными предписаниями о запрете жениться на солдатках без особо­го на то разрешения с точной проверкой, что они стали вдова­ми [1069].

Таким образом, при известном внимании некоторых феодалов к нормам повседневной семейной жизни роль общинной органи­зации в их всестороннем обеспечении не вызывает сомнения. Ко­нечно, как бы ни осуждались общественным мнением деревни и церковными властями неповиновение старшим, внебрачные связи и другие нарушения бытовой морали, решения общинных правлений должны были прежде всего сообразоваться с точкой зрения феодала. Однако даже в тех случцях, когда феодалы счи­тали нужным фиксировать в своих инструкциях или приказах свое мнение на этот счет, они не расходились с обычноправовы­ми нормами. Типичность приведенных выше явлений подтверж­дается позднейшими наблюдениями, отраженными в литера­туре XIX в. B частности, известно, что снохачество менее ка­ралось, нежели девическая распущенность там, где она осуж­далась [1078].

He менее четко выявляются функции общины в урегулирова­нии имущественных отношений в крестьянской среде. ІІри абсо­лютной власти главы семьи ее внутренние имущественные споры возникали вообще редко, а тем более становились предметом рас­смотрения общинных властей. Значительно чаще общинные орга­ны сталкивались с разбором долговых исков, спорных наслед­ственных дел и недоразумений, возникавших при семейных раз­делах.

Мирской суд был полностью компетентен в решении долго­вых исков внутри общины. Основанием для решения таких дел служили расписки («письма»),свидетельские показёния, очные ставки. При отсутствии доказательств и отрицании иска обви­няемой стороной суд прибегал к церковной присяге и на ее осно­вании отклонял иск, но в мелких делах мог попросту присудить уплату половины искомой суммы[1079]. Сложнее обстоял вонрос, когда крепостному крестьянину предъявлялся иск со стороны. Чаще всего такие иски возникали в связи с предприниматель­ской деятельностью крестьян.

Bce иски креётьян к посторонним и к ним от посторонних частных лиц подлежали ведению домовых контор феодалов. Коро­че говоря, и в отходе крестьяне не выходили из поля зрения вотчинной администрации, но все это было вне ведения соб­ственно сельской общины. Финансовые дела, проводимые отдель­ными крестьянами в отходе, касались общин лишь тогда, когда возникал вопрос о несостоятельности должника-общинника. И фео­далы и общины не были заинтересованы в потере тягловой пла­тежеспособности таких должников; поэтому для выплаты частных долгов им предоставлялась отсрочка, а все их хозяйство стави­лось под надзор общинных властей [1080]. Тем самым мирским вла­стям передавалась исполнительная функция — систематически взимать с должника деньги и пересылать их в домовую контору, которая непосредственно расплачивалась с заимодавцем.

Реальноо представление о подобных исках и их взыскании создает дело крестьянина с. Поречье Г. Маринина, к 1776 г. за­должавшего разным лицам большую сумму в 2940 руб. После решения домовой конторы Орловых в общине были точно учтены все возможные доходы Г. Маринина и его сына и составлено «расписание» о ежегодном взимании в пользу кредиторов 700 руб.; сверх этих денег оставалось только 94 p. 48 к. Из них Г. Мари­нин должен был платить подушные и оброчные сборы, & на то» что оставалось,— существовать[1081]. Мир мог понудить должника к уплате телесным наказанием[1082]. Если сам заимодавец оказывался одновременно должником по мирским повинностям, то взыскан­ный частный долг или часть его обращались миром на погаше­ние недоимок[1083]. При просроченном закладе внутри общины бур­мистр мог устроиїь аукцион («торг») [1084].

Общины повсеместно рассматривали частные долги личным делом крестьянской семьи и всю ответственность за них возлага­ли на ее членов вне зависимости, кто непосредственно в них был виновен. Этому правилу неукоснительно следовали правления всех общин. Оно распространялось на вдов и даже на солдаток, если после ухода их мужей в солдаты выяснялась необходимость платить старые долги[1085]. Можно даже полагать, что эта ответ- ствошюсть падала на разделившихся близких родственников, если при раздело они письменно не оговорили свою непричастность впредь к долгам друг друга. Лишь тогда, когда должники вовсе нѳ могли удовлетворить кредиторов, общины признавали за собой солидарную ответственность за своего члена. Вряд ли можно усмотреть в этом какие-либо пережиточные большесемейныѳ тра­диции. Признание этой ответственности, причем в очень ограни­ченных формах, вытекало из круговой поруки, возложенной фео­дальной властью на мир.

B 1742 г. именно так поставили вопрос перед приказной избой Лежневской вотчины Долгоруких двое крестьян, просивших о взы­скании со старосты и крестьян 2 p. 4 к. и 3 четвертей ржи, кото­рые невозможно было получить ни с умершего должника, НИ C отданного в рекруты его сына. B приказной избе иск был призт нан правомочным в размере 1 p. 58 к. и заплачен миром[1086]. Аналогичные случаи известны и в начале XIX в. B 1811 г. кре­стьянский сын, задолжавший в отходе и к тому же изобличен­ный в воровстве, был прислан в свой дом под надзор отца и брата в ярославское село Никольское. Из-за бедности семьи внеш­ние кредиторы ничего не могли получить, а брать должника «в зажив» отказывались. Дело рассматривалось домовой конторой Орловых, и община, выплачивая долг, получила право виновника расхода, «как человека не могущего собою управлять и причи­няющего тягость всей вотчине», по собственному усмотрению сдать в рекруты или определить, куда сочтет нужным [1087]. B 1812 г. та же община в мирском приговоре признала нужным уплатить внешние долги своих двух крестьян, сданных в рекруты, но огра­ничила свое обязательство сугубо формальным моментом — коль скоро должники сданы в рекруты, то расчеты могут быть произ­ведены только из мирских сумм, ассигнованных на «рекрутскую отдачу», и если средства по этой статье расхода останутся, то кредиторы могут бытьѵ удовлетворены[1088]. B 1814 г. мирское Ни­кольское правление сочло необходимым предупредить общинни­ков о том, что за казенные недоимки торгующих в Петербурге крестьян ни бурмистр, ни «общество» отвечать не будут[1089].

Непосредственно ведению общинного правления подлежали все дела по семѳйным разделам и споры по наследованию имущества. Помещики отрицательно относились к разделам крестьянских се­мей, запрещали или всячески их ограничивали[1090]. Еще в середи­не XVII в. боярин Б. И. Морозов по отпискам приказчиков сам решал этот вопрос[1091]. B 1730-х годах в дворцовых владенийх, в состав которых тогда входило суздальское село Лежнево, раз­делы были запрещенѣі[1092]. П. Б. Шереметев, утверждая в 1764 г. инструкцию по управлению вотчинами, придерживался той же точки зрения[1093]. B переславль-залесских и пермских вотчинах Голицыных в начале XIX в. существовал аналогичный порядок [1094]. Только с разрешения феодалов, но, конечно, по представлению общин или приказчиков разделы могли быть осуществлены в чух­ломской вотчине Погорелки А. Б. Куракина (вторая половина XVIII в.), в пензенской вотчине Аргамаково П. А. Шепелева, чухломской вотчине Аксеново М. А. Дмитриева-Мамонова, ярос­лавской вотчине Д. М. Щербатова (начало XIX в.) [1095]. B нижего­родских владениях П. А. Румянцева и Г. В. Грузинского (сере­дина и вторая половина XVIII в.) разделы разрешалось осуще­ствлять под контролем местного вотчинного управления [1096]. Орловы после некоторых колебаний отказались от личного контроля над разделами и передали их на усмотрение общинных правлений[1097].

Таким образом, право на раздел семьи зависело от воли фео­дала и усмотрения общины, которые, вынося решение, руковод­ствовались двумя взаимосвязанными соображениями: тяглоспособ- ностью образующихся семей и их возможностью нести тягло, если кто-либо из их членов в дальнейшем будет определен в рекруты. Ф. В. Самарин в своей инструкции 1817 г. право раздела прямо обусловливал предварительным выполнением семьей рекрутской повинности[1098]. Случалось, что община ставила условия, которые должны были принять члены делившейся семьи. B 1785 г. в яро­славской Никольской общине раздел двух «братских» семей был обусловлен в обоих случаях обязательством предварительно пога­сить рекрутский «налог» и впредь солидарно отвечать за тягло — «друшка за друшку какие будут недоимки государевы или гос- подцкие платить бозо всяких отговорок» [1099]. B 1788 г. там жѳ раздел двух таких же семей был обусловлен их солидарной ответ­ственностью в дальнейшем в несении выборных мирских «служб» [1100]. B 1813 г. та же община, вероятно из-за малоземолья, вообще ограничила семейные раздеды; мирским приговором было решено допускать разделы только в том случае, если семья, испы­тывавшая в своей деревне земельное «утеснение», найдет для своих выделяющихся членов свободную землю в соседнем селе­нии [1101].

Роль общины на этом не кончалась. Bo цзбежание дальней­ших имущественных споров общинное правление утверждало ус­ловия раздела хозяйства, а при возникавших недоразумениях со­здавало комиссию, решение которой было окончательным. Такие споры реже возникали при выделении отцом своих сыновей, HO чаще при разделе семей, члены которых не состояли друг с дру­гом в прямом родстве (например, дядья и племянники, тетки и племянники), или при разделе полуразрушенных семей, состояв­ших, в частности, из свекров и снох-вдов или солдаток с детьми*

По решению общины мог произойти и принудительный раздел, если становилась очевидной несовместимость сосуществования членов семьи. B 1803 г. в ярославской Елоховской вотчине Орло­вых общинное правление признало справедливость жалобы кре­стьянского сына Якова Алексеева на отца — «претерпевает от ро­дителя своего крайнее угнетение и притеснение, что ис показания предвидится, точно замечено нами, мирскими людьми, что правел- но»; правление признало, что Яков «содержания порядочного и ни в каком дурном поведении нигде и никогДа не замечен», а по­тому постановило «отойти» ему от родителя, получив четвертую часть «всякого крестьянского имущества» [1102]. Такая же несовме­стимость нередко наблюдалась в семьях, где оставались снохи и свекры, тетки или дядья и племянники, деверья и снохи и раз­делы становились неизбежными и необходимыми [1103].

Соглашаясь на тот или иной семейный раздел, общииа пре­дусмотрительно старалась избежать имущественных споров, кото­рые могли бы возникнуть в дальнейшем и которые пришлось бы ей разбирать. Поэтому уже в XVIII в. крестьянские разделы имущества в большей или меньшей степени подробно оговарива­лись документально. Сохранилось значительное число таких доку­ментов—«любительных писем»; они содержат исчерпывающие данные о нормах семсйного имущественного права, а потому за­служивают специального исследования. Анализ «любительных пи­сем», вероятно, позволит осветить и степень соответствия между частями делимого имущества и средства производства — землей, отходивших членам разделявшейся семьи. Опираясь на подобные документы и нормы, обычно фиксировавшиеся в них, общины не только разрешали конфликты, возникавшие в момент раздела, но и определяли порядок наследования имущества того крестьянско­го двора, который вымирал или запустёвал после того, как его владельца отправляли в ссылку. Такие решения заносились в мир­ские приговоры [1104]. Порядок наследования был отражен в некото­рых помещичьих «кодексах» (П. Б. Шереметева, 1764 г.; Строгано- вых,1827, 1837 и др.)- В. Г. Орлов в своем приказе в ярослав­скую Елоховскую вотчину в 1775 г. писал по одному такому поводу: «пожитки его отдать наследником законным так, как у вас водится в таковых случаях» [1105].

He" менее сложные вопросы возникали перед общинами при образовании новых семей. Совершенно справедливо отмечал

А. А. Новосельский, что «вотчинное управление уже в XVII в. практикует довольно энергичное вмешательство в заключение браков крепостными, развившееся позднее, в XVIII в., в одно из самых тяжелых и отрицательных явлений крепостного режи­ма» м. Это вмешательство феодалов определялось хозяйственны­ми и материальными соображениями. C одной стороны, с возник­новением кажДой новой брачной пары в семье можно было увели­чить ее тягловое обложение. C другой стороны, во избежание потери крепостных душ пом^ещики стремилирь ограничить заклю­чение браков границами своих вотчин и далеко не всегда согла­шались на «вывод» крестьянских девушек. Община сама по себе не имела намерения вмешиваться в эту сферу семейной крестьян­ской жизни, но, будучи органом управления, вынуждена была соблюдать феодальные узаконения и приказы и претворять в жизнь все указанные ей меры насилия.

Как правило, помещики следили за тем, чтобы все крестьян­ские сыновья и дочери вступали в брак в точно определенном воз­расте; к тому же обязывались вдовы. Предписание П. А. Румян­цева (середина XVIII в.), запрещавшее приказчикам вмеши­ваться в это дело, было, судя по известным материалам, скорее всего, исключением из правила; крестьяне его нижегородских владений могли жениться по «собственному их произволению» [1106].

По узаконениям М. М. Щербатова (1758 г.) крѳпостные девушки в его ярославских вотчинах обязаны были выходить замуж до 17 лет, а нарни жениться до 20 лет. Феодал аргументировал свое требование тем, что многие крестьяне нѳ женятся до прѳста- релых лет, а дѳвушки старѳют; в реэультате дома пустеют и го­сударственные и госнодскиѳ поборы становятся крестьянам тяго­стнее [1107]. При этом, «радея» о благополучии крестьян, феодал вов­се нѳ задумывался о причинах столь неестественного явления, каким был отказ от брачной жизни. O понуждении к браку де­вушек, многие из которых в костромском селѳ Сидоровском нѳ выходили замуж, писал в 1779 г. и В. Г. Орлов местному бур­мистру [1108]. И. П. Салтыков требовал от управляющего новоосколь­ских и харьковских имений, чтобы девушки «из доброй воли» были выданы замуж в 15—17 лет, а парни женились с 17 лет; с отцов 18—19-лѳтних девушек преддисывалось взимать штраф по 6 руб. в год, а 20-летним девушкам угрожала высылка в другие вотчины для насильственной выдачи замуж [1109].

B смоленских вотчинах Юсуповых в начале XIX в. все не­замужние дочери с 15 лѳт, а также вдовы до 40 лет были обложены ежегодным налогом в 5—10 руб., смотря, по возрасту (для девушек) и, вероятно, по имущественному состоянию (для вдов). B частности, в 1816 г. этот налог там составил сумму в 2599 руб., которая была собрана с 333 человек, главным образом девушек 15—20 лет [1110]. Даже «вотчинный смотритель» И. Фурсов, заметив и тягость этого Налога, и нежелание крестьян выдавать дочерей замуж, и «нужду» многих семей в невестках, вынуж­ден был в 1816 ~ г., соблюдая подобострастный тон, писать Т. В. Юсуповой: «Я знаю, что ваше сиятельство не терпит, чтоб крестьяне имели неприличные человечеству притеснения. И пото­му только положен сей штраф с девок. Ho самый опыт пока­зывает, что сие снисхождение производит в общей экономии боль­шой ущерб вотчине». И. Фурсов, во-первых, предлагал отменить этот налог, но, чтобы владелица нетеряла своих доходов, соот­ветственно увеличить оброчное обложение; во-вторых, предусмат­ривалось обяэать каждую девушку вступать в брак до 18 лет, а отцов, ѳсли они и впредь нѳ захотят выдавать дрчѳрей замуж, принуждать к покупке девушек на стороне[1111]. По смыслу этого предложения купленную девушку следовало тут жѳ выдать за­муж по усмотрению вотчинных и общинных властей, не спраши­вая, конечно, на то еѳ согласия. Инициатива И. Фурсова послед­ствий нѳ имела. B 1818 и 1819 гг. «штрафные» деньги с девушек по-прежнѳму собирались61.

Такой же учет девушек с 13 до 19 лет велся общинной вла­стью, по данным 1790-х годов, в чухломском имении А. Б. Кура­кина Погорелки. B 1800 г., например, там было учтено 195 таких девушек; с 16-летних и некоторых 14—15-летних был взят еже­годный штраф в 5 руб.[1112] По-видимому, в данном случае не выда­вать замуж девушек, достигших 20 лет, категорически запреща­лось. Подобная побудительная мера имела успех, ибо в 1800 г. было выдано замуж семь девушек в возрасте 13—14 лет, и один­надцать 15-летних.

Еще более жесткие требования крестьянским семьям предъ­являл Ф. В. Самарин. По его инструкции 1817 г. в вотчинах надлежало ежегодно учитывать всех крестьянских сыновей и до­черей, достигших «указных лет», после чего венчать их в течение двух месяцев и облагать тяглом. Обязательного брака не могли избежать и вдовцы (мужчины дО 50 лет, женщины до 40 лет) [1113].

По вотчинным предписаниям И. И. Шувалова (1790-e годы), H. П. Панина (1820 г.), Строгановых (1837 г.) крестьяне обязы­вались выдавать дочерей замуж до 20 лет, после чего могли последовать принуждения; в частности, у Паниных в зависи­мости от состоятельности отцы платили штраф или несли телес­ные наказания, а девушки по воле вотчинных и общинных «на­чальников» выдавались замуж[1114]. «Кодификации» брачных отно­шений среди крестьян посвятил с 1770-х годов десятки приказов

В. Г. Орлов, пока не установил по «Уложению» 1796 г. «прин­ципа» — всем здоровым вступать в брак с крайним сроком для девушек в 20, а для парней 25 лет под угрозой в дальнейшем штрафа и насильственного заключения брака. Соблюдая свои вот­чинные интересы, В. Г. Орлов запретил выдачу замуж в чужие владения девушек, если у их отцов не было сыновей и дочери тем сдмым могли наследовать все имущество («дабы имение в посторонние руки перейти не могло»). To же правило распростра­нялось на вдов, не имевших сыновей[1115]. П. Б. Шереметев «вы­вод» девушек из богатых дворов допускал только со своего раз­решения.

Настойчивое вторжение феодалов в частную жизнь крестьян совершенно поНятно, ибо в образовании молодых семейных пар феодалы видели повод к усилению тяглового обложения кресть­янских дворов. Ho крепостническая действительность порождала следствие обратного порядка. Крестьяне подходили к брачным отношениям с хозяйственной точки зрения и, ценя каждого ра­ботника в семье, не торопились выдавать своих дочерей замуж.

Ha этой почвѳ особоо значѳпие приобрел обычай выкупа невесты. Архаика этого обычая сохранялась в ого терминологии. 13 1770-х годах в ярославских елоховской и никольской общинах бытовало понятие «выводная куница», а деньги, полученпые феодалом за дѳвУшек, выданных замуж в вотчины других феодалов, называ­лись «кунишные» [1116]. Ho номимо уплаты феодалу стоимости де­вушки при «выводе», как крепоотной души, был обязателен вы­куп ее родной семье, который вносился женихом ее отцу вне зависимости от того, где заключался брак — в той же вотчине или в соседнёй. B XVIII — начале XIX в. выкуп нѳвесты имел для ее родной семьи не только хозяйственный, но и престиж­ный оттенок. Поэтому в крестьянской среде при заключении бра­ков родственные отношения устанавливались между одинаковыми по имущественному состоянию семьями и бедному крестьянскому, сыну, а тем более вдовцу, равно как и бедной девушке, нѳ всегда просто было найти себе пару.

Подобные коллизии нередко становились предметом рассмот­рения дажѳ главных вотчинных контор феодалов. B 1750 г. в приказной избе суздальской Лежневской вотчины крестьян­ская дочь Лапшина на вопрос о ее согласии выйти замуж отве­тила, что она готова выйти замуж, «кто б ни присватался, а у отца де своего ей, Фекле жить за нещетвом не у чего, да в дом к нему, отцу и матере никто не пойдет» [1117]. Несмотря на отказ отца дать согласие на брак дочери, этого объяснения оказалось достаточно, и общинное правление послало местному священнику разрешение («память») на венчание. B 1777 г. в коломенской Знаменской вотчине Орловых крестьянин Иванов категорически отказывал всем местным женихам выдать дочь замуж «за их скудостью»[1118]. B 1810 г. из любимской Баклановской вотчины Орловых поступила анонимная жалоба крестьянских сыновей о невозможности жениться: «по нынешния жестокия дороговизне времяни от того нас удерживает, ибо ежели с воли взять невесту то кроме протчих всяких трат за одну невесту должно заплатить 300 р., а в своей вотчине нас, бедных осилили полномошныя крестьяна» [1119]. B 1811 г. в контору Орловых поступила просьба крестьянина нижегородской Алистеевской вотчины Б. Мутовина. Вдовец, нестарый человек, будучи бедным и имея пять малодет- них детей, не мог найти себе невесту. Он просил, чтобы «пове­лением» господ за него выдали замуж «распутную» крестьянскую тридцатилетнюю дочь; «по бедности своей и по сиротству мало­летних детей ей не пренебрегаю и чем останусь доволен»,— зак­лючал свое прошение Б. Мутовин[1120].

B 1806 г. Д. М. Щербатову поступило донесение из ярослав­ской вотчины об отказе невесты венчаться из-за отсутствия «до­вольного зажитка» у жениха и обсуждении этого вопроса на сходе [1121].

Глубоко проникший в крестьянскую среду обычай заключать родственные связи между семьями, одинаковыми по достатку, ограничивал внутри вотчин возможность вступить в брак. Сами феодалы признавали необходимым даже при насильственных бра­ках учитывать материальное равенство сторон. Это условие было отражено в «кодексах» В. Г. Орлова (1796 г.) и H. П. Панина (1820 г.). B то же время помещики пытались иекоренить обычай уплаты выкупа невест женихами. За неимением данных трудно судить о действенности таких запретов; скорее всего, они не достигали цели. C другой стороны, некоторые помещики сами затрудняли заключение браков, запрещая крестьянам искать не­вест за пределами своих вотчин (например, Д. А. Шепелев, Г. В. Грузинский). Другие феодалы, допуская «вывод» девушек, ставили ограничения. 0 таких ограничениях во владениях П. Б. Шереметева и В. Г. Орлова говорилось выше. Если внутри больших вотчин, состоявших из множества деревень, крестьянин мог «приискать» себе невесту, то в мелких владениях или се­лениях создавалось безвыходное положение. B 1826 г. бурмистр небольшой епифанской деревни Старая Гать писал об этом в московскую контору Орлову: «разобраться по родству никак не­возможно» [1122]. O том же писал в 1827 г. староста владимирской деревни Истоминой управляющему Юсуповых: «в вотчине и де­ревне нашей связаны все родством» [1123].

Возникавшие трудности помещики часто разрешали сугубо феодальным путем — прямщм насилием Вад личностыо. В. H. Та­тищев в 1740-х годах предлагал искоренять старинный обычай кумовства, согласно которому кумовья не могли вступать в род­ственные отношения,— «в своей деревне между собой кумовства яе иметь, за тем чтоб было можно женитца»[1124]. Суворовы в 1760—1790-х годах вообще не затрудняли себя проблемой кресть­янских браков и решали ее «по-генеральски», приказом. Девушки в 15 лет и парни должны были вступать в брак по «согласию» отцов и матерей, но «упрямство» не допускалось[1125]. Результа­ты такого подхода к организации семейной жизни крестьян ярко отражены в отписке В. И. Суворову из ветлужской вотчины в конце 1780 г. B пей крестьянский мир сообщал, что оп сам пе­реженил, кого следовало, не дожидаясь прикаэа с персональным перечнем пар, объединяемых феодалом для совместной жизни. Разумеется, н такое решѳние встретило сопротивление, и мир по­корно попросил генерала не вмешиваться в это дело: «впредь, батюшка, прикажи, чтобы с воли женихи сами сватались, а не по неволе, кабы чего из глупова своего худова умишка не наку­рили [мы], в том бы нам [виновным] не остаться, а за преж­ними господами мы жили по любви, а не поневоле, все были женаты» 7в. Прошение успеха не принесло. B 1794 г. последовал приказ о женитьбе вдового крестьянина; на мирском сходе соста­вили список26 невест, выбрали из них 10, равных «стойками» и летами, и дали им жребий, который выпал на 16-летнюю Евдо­кию. Ee отец воспротивился, но тогда уже мир возмутился «Омутьяном» [1126]. Тот же порядок заключения браков по генераль­ской росписи или по решению мира существовал в 1780-х годах во владимирской вотчине А. В. Суворова в с. Ундол [1127]. По «указу»

А. Б. Голицына в 1770-х годах в нерехотском селе Писцове общинная власть «в мясоед» обязывалась поженить имевшихся женихов и невест и прислать владельцу поименный реестр всту­пивших в брак[1128]. По данным начала XIX в. в ростовской вотчине

С. Б. Куракина и нерехотской вотчине Д. М. Щербатова брачные пары определялись на сходе «по разобранию общественному, по жеребью», а вдовцам жены определялись мирскими властями или приказом феодала. B вотчинах, принадлежавших Орловым, мир­ские власти так же обеспечивали женами вдовых крестьян и определяли судьбу одиноких женщин, живіпих «блудно». Bce это сопровождалось протестами, принуждением «мирского совета» (вплоть до телесных наказайий), злоупотреблениями представи­телей общинного управления, их подкупом и т. п.[1129] По свиде­тельству современника в первой четверти XIX в. в одном оброч­ном ймении Смоленской губ. заключение браков по жребию и насильственная выдача замуж за вдовцов осуществлялись миром как система[1130].

Практиковалось феодалами также переселение девушек и не­замужних жейщин из одной вотчины в другую, где «требовались» невесты. B 1773 г. из Писцова были присланы в подмосков- ііую вотчину А. Б. Голицына 12 таких невест; в 1827 г. из владимирской деревни Истомина Юсуповы высылали девушек и женщин, которых там не за кого было выдать замуж, и т. д.[1131]

Вторжение феодала в брачную жизнь крестьянбылонастолько сильно, что при покорйости общины в этом вопросе его власть могла восприниматься крестьянами как более существенная, не­жели церковная, освящавшая нерушимость брака. Даже там, где заключение браков не навязывалось феодалом, они прежде всего контролировались вотчинными или общинными властями. Сохра­нился отрывок «книги записной», в которую в приказной избе суздальской Лежневской вотчины в 1751 г. вносились заявления крестьян «о женидбе для записки откуды жених и невеста» [1132]. Только после этой записи священнику посылалась «память», сви­детельствовавшая об отсутствии препятствий со стороны общин­ной власти к венчанию. Затем священник, убеЖдаясь в доброволь­ности брака и его возможности с канонической стороны, совершал обряд и фиксировал его церковной записью[1133]. Как можно было видеть, согласие на брак сплошь и рядом исторгалось насильно; учитывая зависимость приходских священников и от феодалов и в известной степени от общинных властей, можно не сомневаться в том, что они закрывали глаза перед этим насилием. Более того, феодалы брали на себя несвойственные им функции. B 1776 г.

B. Г. Орлов приказал высечь крестьянина своей орловской вот­чины И. Никитина, самовольно женившегося на беглой, а жену его выслать вон, т. e. по своей воле расторгнул брак[1134]. Несколь­ко ранее, в 1740-х годах, зажиточный крестьянин с. Лежнева

C. Васильев обратился к В* В. Долгорукому с просьбой, по своему содержанию более относящейся к духовным властям, нежели к светским. Он просил «дать волю обженится», так как 9 лет назад его жена, прожив с ним 5 лет, бросила его и детей и бежала, и все его поиски не увенчались успехом *[1135].

C ведения общинных правлений и сходов крестьянские семьи принимали примаков и брали на воспитание детей. Разрешения феодалов на примачество, известные с середины XVII в., просле­живаются в самых разных вотчинах до первой половины XIX в.[1136] Обычно примаки входили в дома, женясь на единственных доче­рях, падчерицах, свояченицах. C 1720-х годов сохранились «дого- верные письма» (или «записи»), обусловливавшие права и обя­занности примаков в сомье [1137].

B инструкциях и указах некоторых помещиков прямо указы­валось па обязанность сельских миров заботиться о воспитании сирот и подкидышей (В. H. Самарии, 1769—1785 гг.; В. Г. Орлов, 1796 г.; Голицыны, после 1802 г.) 8Ѳ. П. А. Шепелев в 1810 г. крѳстьян пензенского села Аргамаково, не имевших наследников, обязывал брать на воспитание сирот[1138]. Непосредственно судьба сирот и приемышей решалась на мирских сходах, где в зави­симости от обстоятельств определялись условия, на которых кре­стьяне прицдмали их на воспитание. B 1750-х годах в писцовской общине крестьянские семьи, принявшие на воспитание малолет­них сирот и подкидышей, получали дополнительные участки об- щийной земли, с которых они не несли тягло. Мир считал не­обходимым предоставлять такие льготы даже близким родствен­никам, вапример деду, взявшему в свой дом малолетних внучат[1139]. B елоховской общине в 1803 г. дети отданного в рекруты кре­стьянина были переданы на воспитание двум семьям с обязатель­ством мира засчитать расходы по их содержанию в счет рекрут­ского общинного налога[1140]. B никольской общине в начале XIX в. воспитатели подкидышей получали от мира денежную помощь от 25 до 50 руб. в год[1141]. При этом мир^ следил за сохранением имущественных прав детей, взятых на воспитание. B 1788 г. в ни­кольской общине, когда вдова вышла вторично замуж, ее свекор забрал «на воспитание» семилетнего вйука и получил по решению мира его наследственную «отеческую часть». Аналогичное реше­ние было принято в той же общине в 1811 г., когда дед усыно­вил одногоннука, а другой остался с матерью[1142].

B дореволюционной юридической литературе высказывалось мнение о том, что устройство опекунского надзора в среде кре­постного крестьянства зависело от усмотрения помещиков; народ­ное правотворчество не выработало порядка опеки, и в большин­стве губерний у крестьян ее не существовало[1143]. Действительно, в нокоторых помещичьих инструкциях XVIII —первой половины XIX в. существование опеки предусматривалось и ее установле­ние поручалось общинам (П. Б. Шереметев, 1764 г.; Г. В. Гру­зинский, 1785 г.; В. Г. Орлов с 1770-х годов; Строгановы, 1827, 1837 гг.). Однако в рассмотренных выше (глава III) многочис­ленных мирских приговорах разных общин можно найти един­ственный случай установления опеки в 1811 г. в ярославской Никольской вотчине Орловых над вдовой и ее малолетним сы­ном [1144].

Ha основании только одного факта нельзя, конечно, су­дить об отношении общины к опекунскому надзору, и этот вопрос остается открытым. Правда, регулирование общиной выплаты за­имодавцам частных долгов нельзя не признать одним из прояв­лений опекунского надзора.

Выше (главы IV, V) упоминалось о известной помощи, кото­рую оказывала община своим членам. При стихийных бедствиях — гибели урожая или пожара — мир на определенцый срок' осво­бождал пострадавших целиком или частично от повинностей. B виде исключения такие льготы с сохранением тяглой земли предоставлялись обедневшим крестьянам, а более систематично — вдовам и солдаткам с малолетними детьми, имевшим свое хозяй­ство. B 1786 г. расходы на таких малолетних, которых мир «окупал», в ярославской никольской общине составили менее 2% от всей суммы ее расходов[1145]. B 1799 г. в Елохове вдова А. Гаврилова была «уволена» миром от оброчных и подушных' платежей на одну «душу»; в 1800 г. там же такая же льгота была дана трем вдовам и пяти крестьянам (всего на Il1A «ДУ- ши»), которую мир разложил на 12 хозяйств. При этом вдове

A. Ивановой оставили во владении землю полностью на три «души» «на ее полЬзу впреть до возрасту дитей их», но на сле­дующий год эта льгота была значительно сокращена — земли ей оставили на две «души» и обязали с одной «души» платить оброк[1146]. B 1806 г. в Никольском жена отданного в рекруты

B. Иванова на «пропитание» двух мальчиков получила от мира 25 руб. и льготу на 5 лет во всех повинностях, вдова H. Фе­дорова, имевшая четырех детей,— тоже на 5 лет, вдова У. Андре­ева с сыном — на 3 года, матери рекрута на постройку «кельи» было выдано из «рекрутских сумм» 25 руб. и т. д.; в 1807 г. единовременную помощь «на пропитание» по 25 руб. также по­лучили мать одного и отѳц другого рекрута ". B тяжелый 1813 г. при годовой тягловой переоброчке мир постановил предоставить льготы всем женам, оставшимся с малолетними детьми после ухо­да мужей в ополчение; в 1814 г. отдельным таким же семьям мир помогал дѳньгамп и зерном л освобождал их от повинно­стей |0°.

B целом жѳ общины не часто оказывали подобную поддерж­ку, причем сплошь и рядом она приобретала характер милости по отношению к малолетним детям, оставшимся без кормильцев, или престарелым родителям солдат. Даже в мирских приговорах елоховской и никольской общин, полностью сохранившихся соот­ветственно за 1798—1803 и 1806—1814 гг., нельзя найти данных о какой-либо материальной помощи одиноким нетрудоспособным крестьянам. Между тем такие крестьяне в общинах, конечно, были. Об этом недвусмысленно свидетельствует «регистр» сиротам и «убогим людям», составленный в Сидоровской вотчине B СВЯЗИ C государственным указом от 2 августа 1809 г., по-видимому, о искоренении нищенства. B этом документе было перечислено 125 стариков и старух, вдов и солдаток с малолетними детьми и указаны средства их существования [1147]. Одни из них — старики и малолетние дети — «ходили по миру», другие питались «подая­нием и трудом» или за счет родственников, во дворах которых они обитали. Из «регистра» He видно, чтобы даже малолетним детям семей, не имеющих хозяйства, оказывалась помощь со сто­роны общины. Старым, одиноким,нѳтрудоспособнымсвоимчленам общины могли безвозмездно выделить очень маленькие участки для постройки «келий», а иногда и построить их [1148], но на этом общинная забота цончалась; пропитание таких крестьян по быто­вым представлениям деревни лежало, по-видимому, на совести родственников и свойственников.

♦ * * * *

Итак, вполне очевидно, насколько были многообразны решае­мые миром дела, связанные с семейным строем и семейно-иму­щественными отношениями крестьян. Решения по этим делам определялись нормами, противоречиво отражавшими партиархаль- ные обычаи и мораль, крепостническую дисциплину и экономи­ческое развитие деревни. Семейная жизнь с подчинением млад­ших старшим членам семей поддерживалась нормами, патриар­хального быта, которые в свою очередь вполне соответствовали взглядам помещиков на дисциплину в среде крепостного кресть­янства. Всякие изменения в семейной жизни могли происходить не только и даже не столько по воле глав семей — они прежде всего подлежали административному контролю общинных и вот­чинных властей. Особенно ярко вторжение феодальной власти в семейную жизнь проявлялось в вопросах, связанных с разде- лами семой и заключением браков. При решении этих вопросов общииы обязаны были неукоснительно следовать вотчинному праву.

Соседская солидарность под давлением крепостнической дей­ствительности фактически подменялась требованиями по обеспе­чению тяглоспособности общины в целом. Община могла лишить старшего в семье его главенства, если возникала угроза хозяй­ственного оскудения двора. C этой же точки зрения общины оценивали возможность семейных разделов и с тех же позиций проявляли лишь некоторую заинтересованность в поддержании тяглоспособности семей, попавших в трудное положение. Они пре­доставляли льготы по обложению и оставляли землю вдовам, сол­даткам с малолетними детьми и воспитателям сирот и подки­дышей, утилитарно рассчитывая на тяглые возможности таких семей, когда дети вырастут. Общины регулировали выплату кре­стьянскими семьями долгов, стремясь He допустить их оконча­тельного разорения, но считали их частным обязательством и только в исключительных случаях признавали необходимым по­гашать эти долги за, свой счет.

Втягивание крестьянства в товарно-денежные отношения и его материальная дифференциация отражались в подходе общины к контролю над семейной жизнью крестьян, но устои деревенской патриархальности в условиях крепостничества разрушались очень медленно.