ГЛАВА II Личные права граждан

Выше было уже объяснено, что права граждан в отношении к государственной власти могут быть сведены к двум категориям:

1) личные права, которые принадлежат гражданам, как отдельным лицам, подчиненным государственной власти; ими определяется от­ношение личной свободы к власти; 2) политические права, принад­лежащие гражданам, как участникам власти.

Подчиняясь государственной власти, личная свобода подверга­ется необходимым ограничениям, которых определение зависит от самой верховной власти. Ho вместе с тем, так как свобода в госу­дарстве должна быть ограждена от произвола, то здесь установля­ются известные законные гарантии для лиц, полагающие пределы действию властей.

Древние народы мало обращали внимания на личные права. Гражданское общество, составляющее область личной деятельнос­ти человека, не выделялось еще, как отдельный союз; лицо погло­щалось государством. Поэтому и свобода состояла главным обра­зом в праве участия граждан в государственном управлении. Одна­ко уже в древности заявление: «я римский гражданин» (civis Romanus sum) ограждало лицо от произвола властей. B средние века, наобо­рот, личное начало получило не только полное, но и преобладаю­щее развитие; гражданское общество, в свою очередь, поглотило в себе государство. Вследствие этого личные права расширились в ущерб государственной власти. Они доходили до самоуправства, высшим выражением которого являлось право частных войн. C тем вместе личный произвол сильного развивался в ущерб слабых и вел к угнетению последних. Только в новое время государство опять заняло принадлежащее ему верховное место в общественных со­юзах, не поглощая, однако, в себе гражданского общества, но остав­ляя ему относительную самостоятельность. Поэтому только в новое время возможно определение надлежащей границы между личною деятельностью и требованиями государства.

Личные права граждан суть: 1) личная свобода; 2) неприкосно­венность дома, бумаг и писем; 3) свобода и неприкосновенность собственности; 4) свобода промыслов и занятий; 5) свобода совес­ти; 6) свобода слова, заключающая в себе также свободу преподава­ния и свободу печати; 7) свобода собраний и товариществ; 8) право прошений. Последние три вида имеют значение не только частное, но и политическое. Устное и печатное слово, собрания, товарище­ства и прошения могут быть орудиями политической деятельности, средством оказывать влияние на власть. Поэтому они составляют переход к правам политическим. Что касается до свободы совести, то она находится в тесной связи с отношением государства к церк­ви, а потому удобнее может быть рассмотрена совокупно с послед­ним.

1. . Она заключаетв себе две стороны: 1) свобо­

ду от частной зависимости; 2) ограждение от произвольных стесне­ний со стороны государственной власти.

Частная зависимость одного лица от другого имеет три главные формы: 1) рабство; 2) крепостное состояние; 3) состояние обязан­ных. Рабство есть полное отрицание всяких прав у подвластного лица; в крепостном состоянии за подчиненным признаются граж­данские права, но он состоит в полной зависимости от господина; наконец, обязанные, пользуясь личной свободой, несут только оп­ределенные обязанности в пользу владельца.

Рабство было общим явлением в древности. Права мог иметь только гражданин, как член государства. Люди, обреченные на фи­зический труд, имели назначение низшее, служебное. Они стави­лись наряду с рабочим скотом. Раб считался вещью, которой хозяин мог распоряжаться по произволу. Ho такая зависимость противоре­чит природе человека, как нравственного существа, требующего к себе уважения и признания своих прав. Поэтому уже древние сто­ики, а за ними и римские юристы признавали рабство противным естественному закону. Христианство еще более утвердило уваже­ние к человеческой личности; проповедуя любовь к ближним, оно уничтожило всякие нравственные различия между людьми.

Крепостное состояние возникло еще в Римской империи, вслед­ствие прикрепления поселенцев, или колонов, к земле; но полное его развитие принадлежит средневековому порядку. Отсутствие го­сударственных начал ведет к подчинению слабых сильному; но так как, вследствие влияния христианства, за подвластными признава­лись человеческие права, то вместо рабства установилось крепост­ное состояние. Оно удержалось и при возникновении нового госу­дарства, которое в первый период своего развития устраивало свой собственный организм, оставляя гражданское общество в том виде, как оно вышло из средневекового быта. Если, с одной стороны, про­являлись освободительные стремления, то, с другой стороны, BO имя требований порядка государство иногда усиливало даже частное подчинение, налагая на всех общее тягло. Так было в России, где новый общественный строй основался на принудительных обязан­ностях всех сословий. Дворяне обязаны были постоянной службой государству, взамен чего крестьяне поступили в крепостную зави­симость к дворянам. Ho и такая частная зависимость противоречит как началу человеческой свободы, так и высшим требованиям госу­дарства.

Состояние обязанных отчасти возникло также из средневеково­го порядка; оно составляет переход от крепостного состояния к пол­ной свободе. B средние века сильный не всегда мог вполне порабо­тить себе слабого; последний, при благоприятных обстоятельствах, имел возможность отстоять часть своих прав. Тогда он принимал на себя только известные, определенные обязанности, а в остальном оставался свободен. Иногда частное раскрепление совершалось и под влиянием религиозных стремлений господина. Подобное же от­ношение установляется, когда государство имеет в виду разреше­ние крепостной связи. Оно сначала превращает неопределенную за­висимость в определенную и затем уже идет к полному раскрепле­нию. Это — весьма многосложный, а иногда и долговременный процесс законодательства, в котором состояние обязанных играет роль переходной формы к полной свободе.

Ho освободившись от частной зависимости, лицо остается под­чиненным государству, и здесь его личная свобода подвергается мно­гочисленным стеснениям и ограничениям во имя требований обще­ственного порядка. Они могут доходить даже до полного лишения свободы, которое бывает законно и необходимо, например, при со­вершении преступления или даже ввиду простого подозрения.

Подобные постановления встречаются уже в средневековых хар­тиях. B первом памятнике английской свободы, в Великой хартии, постановлено, что никакой свободный человек не должен быть аре­стован и заключен в тюрьму иначе, как по суду равных или по зако­ну земли. И в позднейшее время вопрос о праве ареста был одним из существенных пунктов в развитии английской конституции. Борь­ба за гарантии против произвольных арестов продолжалась несколь­ко веков и привела наконец к действующему ныне закону Habeas corpus, содержание которого будет изложено ниже. B новых евро­пейских конституциях точно так же постоянно постановляется, что гражданин не может быть преследуем и задержан иначе, как по за­кону, и в случаях, определенных законом. Иу нас, в Уставе уголов­ного судопроизводства (ст. 8) постановлено, что «никто не может быть ни задержан под стражею иначе, как в случаях законом опре­деленных, ни содержан в помещениях, не установленных на то за­коном».

Арест может быть троякого рода: 1) полицейское задержание по требованию общественной безопасности, например задержание бро­дяг, пьяных, сумасшедших; 2) предварительное задержание поли­цией или даже частным лицом в случае совершения преступления;

3) формальный арест по предписанию суда.

Главная гарантия против произвольных арестов состоит в том, что гражданин ставится под защиту суда. Полиции нельзя отказать в праве задержания; но задержанный должен быть в известный срок представлен суду, который постановляет уже окончательный при­говор об аресте. Так, в Англии, полицейский (constable) может не только арестовать всякого, совершающего при нем преступление, но он вправе задержать лицо и по простому подозрению, и за это он не подвергается ответственности, даже если б открылось, что пре­ступление вовсе не было совершено.

чтобы оно было мотивированное. Впрочем, право издавать подоб­ные предписания дается и административным лицам: так, в Англии, в случае политического преступления, приказ (warrant) может быть выдан Тайным Советом или государственным секретарем. Это пра­во принадлежит и всем мировым судьям, которые имеют власть су­дебно-административную.

Несмотря на законные гарантии, лицо может быть арестовано незаконно. Против этого также необходимо ограждение. B этом от­ношении наибольшую гарантию дает знаменитый английский Habeas corpus. Этот акт несколько раз подтверждался и пополнялся, в пос­ледний раз в 1679 году. Он постановляет, что судья, получивши от задержанного жалобу на незаконный арест, обязан немедленно по­слать предписание, так называемый writ of Habeas corpus, в силу которого арестованное лицо должно быть представлено ему в тече­ние двадцати дней, и тогда судья решает, правильно ли задержание или нет. Судья, отказавший в подобном предписании, подвергается за это штрафу в 500 фунтов ст. Крупные штрафы положены и за ослушание лиц, к которым обращено предписание. Тот же акт ог­раждает арестованного и от слишком продолжительного задержа­ния: в нем постановлено, что задержанный должен быть судим не долее как во второй срок судебных заседаний со времени ареста. Если он в этот срок не подвергается суду, он во всяком случае от­пускается на свободу. У нас, в Уставе уголовного судопроизводства постановлено, что каждый судья и каждый прокурор, который, в пределах своего участка или округа, удостоверится в задержании кого-либо под стражей без постановления уполномоченных на то мест и лиц, обязан немедленно освободить неправильно лишенного свободы (ст. 10).

Закон дает гражданам гарантии и против произвольных арестов со стороны судебных властей. C этою целью определяется, в случае каких преступлений обвиняемый может быть отдан под стражу и когда он должен быть отпущен на поруки. Впрочем, здесь невоз­можно точное определение всех случаев. Всегда довольно значи­тельный простор предоставляется усмотрению судьи. Английский Билль о правах (bill of right) постановляет также, что не следует требовать излишних залогов.

Наконец, существенное ограждение личной свободы состоит в том, что не допускаются административные наказания, например, ссылка без суда. Коренное правило всякого законного порядка со­стоит в том, что никто не может быть наказан иначе, как по суду. B некоторых конституциях постановлено, что всякий должен быть су­дим своим законным судьею. Этим устраняются суды чрезвычай­ные, которые легко могут делаться орудиями произвола и притесне­ний.

Впрочем, это устранение чрезвычайных судов не безусловно. B особенных обстоятельствах, при внутренних смутах или внешней опасности, правительство уполномочивается самим законом учреж­дать чрезвычайные суды и прилагать административные аресты и наказания. Обыкновенный способ принятия чрезвычайных мер со­стоит в объявлении военного или осадного положения. При воен­ном положении права гражданской власти расширяются и она упол­номочивается принимать необходимые для безопасности меры по соглашению с военной; в осадном положении вся власть переходит в руки военных властей. Эти различные полномочия, которым об­лекаются власти, называются также малым и большим осадным по­ложением. У нас они носят название усиленной охраны. Принятие чрезвычайных мер может состоять и в приостановлении некоторых гарантий личной свободы. Так, в Англии, в случае внутренних смут, приостановляется действие Habeas corpus, чем самым правитель­ство получает право прибегать к произвольным арестам. Иногда вре­менно отменяется и суд присяжных, слишком подверженных влия­нию народных страстей. Для того и другого требуется особый акт парламента. Ho некоторые конституции безусловно воспрещают все таковые меры. Так, бельгийская конституция постановляет, что кон­ституция не может быть приостановлена ни в целом, ни в частях. To же имеет место в Швейцарии.

B результате ясно, что главная гарантия личной свободы заклю­чается в независимом и беспристрастном суде. Поэтому хорошее устройство суда составляет дело первостепенной важности.

2. . . Bce это находится

в ближайшей связи с личностью человека, а потому должно быть ограждено от произвола.

Неприкосновенность дома постановляется во всех новых кон­ституциях. Этим охраняется спокойствие граждан. B Англии, где это начало наиболее развито, отсюда родилась поговорка: мой дом есть мой замок (my house is ту castle). Это не значит, однако, что власть не может войти в дом, когда этого требует общественная безопасность. Ho и это право ставится под защиту суда. Общее пра­вило то, что в дом нельзя войти иначе, как по законному полномо­чию и днем; обыск же нельзя произвести иначе, как по письменно­му полномочию судьи, днем, при свидетелях, при хозяине и при домашних. Однако и здесь, в случае только что совершенного пре­ступления, полиции должно быть предоставлено право обыска; иначе могут скрыться следы. Так, в Англии полицейский, который пре­следует преступника и подозревает, что он скрылся в доме, может сделать обыск и не дожидаясь судебного предписания. Если он ни­чего не найдет, он за это не отвечает. Полиция может проникнуть в дом и в случае подозрения, что там совершается преступление, а также при внешних опасностях, например, в случае пожара или на­воднения.

Эти правила относятся, впрочем, только к частным домам. B публичные дома, как-то: трактиры и кофейные, полиция всегда имеет право войти. B Англии к этому разряду относятся и наемные номе­ра (common lodging-houses).

Неприкосновенность бумаг следует тем же правилам, что и не­прикосновенность дома. Гарантии обыскараспространяются на них. Что касается до вскрытия писем, посылаемых по почте, то в прин­ципе этого нельзя не признать нарушением доверия со стороны пра­вительства. Иногда это бывает необходимо для раскрытия преступ­ления; но в таком случае вскрытие должно совершаться по судебно­му предписанию, а никак не по усмотрению административных властей. Здесь нет даже того повода, что след преступления может быть скрыт, ибо письмо может быть задержано, пока не получится предписание суда. Однако политические соображения весьма часто побуждают правительства уклоняться от этих начал. Даже в Англии практикуется вскрытие писем политического содержания, а так как закон этого не ведает, то нельзя установить никаких гарантий.

3. . Собственность

составляет первое и основное проявление свободы человеческой лич­ности. Посредством собственности человек налагает руку на приро­ду и действует в материальном мире. Здесь личное право выражает­ся в двух началах: 1) в свободном распоряжении собственностью и

2) в ограждении ее от произвола власти.

Начало свободы собственности касается главным образом соб­ственности поземельной, которая может подвергаться разнообраз­ным ограничениям, тогда как движимая, по существу своему, ус­кользает от действия закона. Стеснения могут возникать как из го­сударственных требований, так и из частных отношений, а чаще всего из тех и других вместе. Они порождаются, главным образом, смешением обеих областей. B древности, как мы видели, гражданс­кое общество поглощалось государством. Классические государства строились по племенному типу. Земля присвоивалась родам, и сво­бодное ее передвижение подвергалось многочисленным стеснени­ям. Ho с развитием личного начала и с постепенным выделением гражданского общества из государства ограничения падали, и нача­ло свободной собственности выступало более и более. Римское право во времена империи вполне выработало этот тип. Ho средневеко­вый порядок, исходя от противоположного начала, от поглощения государства гражданским обществом, опять опутал собственность со всех сторон. C поземельной собственностью соединялись обще­ственные права и обязанности, которые лишали ее частного харак­тера. Ha нее легли многообразные повинности, переходившие из рода в род; установлялась неделимость и неотчуждаемость владе­ний; приобретение земли стеснялось сословными правами и приви­легиями. Bce это долго сохранялось и при возрождении государ­ственного порядка. И тут, так же как относительно личной свободы, новое государство иногда налагало даже лишние путы во имя обще­ственных требований. Ho и здесь высшее государственное развитие повело к разграничению гражданской области и политической, а вместе и к освобождению поземельной собственности от всех ле­жавших на ней стеснений. Дух законодательства нового времени состоит в том, чтобы предоставить собственности полную свободу. Этим возвышается свобода лица, а вместе и цена самой собственно­сти. Свободное государство может покоиться только на свободной собственности. Это есть теоретически правильное, а вместе и выра­ботанное жизнью отношение. Ограничения сохраняются во имя по­литических соображений, но они составляют исключения, а не пра­вило. Поэтому нет ничего более противоречащего духу нового го­сударства и всему развитию нового времени, как социализм. Отрицая личную собственность во имя государства, он поражает свободу человека в самых ее основах.

Из свободы собственности вытекают следующие начала: 1) сво­бодное приобретение ее лицами всех состояний; 2) право выкупа всех лежащих на земле тяжестей, установленных как в пользу част­ных лиц, так и корпораций. Сюда относится выкуп повинностей, идущих от крепостного и феодального права, а также десятины в пользу церкви. Это освобождение поземельной собственности со­вершилось во всей Западной Европе, ранее всего во Франции, затем в Германии, окончательно в 1848 году. B Англии в сороковых годах издано было несколько законов с целью освободить так называе­мые copyholds. Ho вновь установленное в Ирландии фермерское пра­во совершенно противоречит этим началам и объясняется лишь чрез­вычайными обстоятельствами, в которых находится эта страна. У нас. Положением 19 февраля установлен выкуп всех лежащих на земле повинностей; 3) уничтожение законов, стесняющих право сво­бодного распоряжения собственностью и свободного ее перехода из рук в руки. K такого рода установлениям принадлежат лены, май­ораты, субституции, фидеикомиссы, также законы, воспрещающие дробление участков, наконец общинное владение. Первые формы составляют обыкновенную принадлежность аристократического строя, ибо сохраняющаяся в роде поземельная собственность слу­жит самой крепкой материальной опорой аристократии. Поэтому и в новых государствах они сохраняются настолько, насколько в них имеет значение аристократическое начало. B Англии они вошли в самые нравы. Установление мелких неделимых участков точно так же имеет в виду создать некоторого рода сельскую аристократию, ибо наследник участка становится привилегированным лицом. На­против, общее владение имеет в виду поддержать экономическое равенство членов общины, начало совершенно несовместное со сво­бодой. Как общее явление, общинное владение было порождением патриархального быта и должно было исчезнуть вместе с после­дним. У нас оно восстановилось в полной силе вследствие крепост­ного права и подушной подати и должно следовать судьбе этих уч­реждений. Бесправных крестьян можно было наделять по душам землей, принадлежащей помещикам или казне; но свободные люди, выкупившие свою землю на праве собственности, могут владеть ею только лично. Нынешнее наше общинное владение представляет ос­таток отжившего порядка и крепостных понятий. Ero могут защи­щать социалисты, стремящиеся к национализации земли; но это одна из тех праздных фантазий, которым нет места в науке.

Освобождаясь от частной зависимости, собственность подлежит, однако, государственным тяжестям, а в случае нужды и принуди­тельному отчуждению во имя общественной пользы. Подати и по­винности налагаются, как мы видели, по усмотрению государствен­ной власти. Единственная гарантия против произвола заключается в участии самих плательщиков или их представителей в установле­нии подати и в определении расходов, то есть в праве политическом. Последнее может ограничиваться местными нуждами или распрост­раняться на общегосударственные потребности; это зависит от обра­за правления. Специальные повинности, или сервитуты, налагаемые для общественной пользы, могут быть или с вознаграждением, или без вознаграждения; это зависит от их свойства. По французскому праву, общественные сервитуты, вообще, не подлежат вознаграж­дению. Ho полная экспроприация всегда бывает с вознаграждени­ем. Этого требует начало неприкосновенности собственности. Граж­данин обязан уделить государству необходимую для общественных потребностей часть своих доходов; но если государство касается самого его права собственности, оно непременно должно дать ему справедливое вознаграждение. Иногда это совершается в виде об­щей меры, например при освобождении крестьян. Ho подобная экс­проприация всегда составляет исключение; она вытекает из потреб­ности разрешить отношения двух классов, которые в течение веков были принудительно связаны законом. Освобождая подвластное сельское население, государство не может оторвать его от земли, с которой оно срослось всей своей жизнью. Справедливость и обще­ственная польза равно требуют отчуждения собственности, однако с должным вознаграждением владельцев. B обыкновенной же граж­данской жизни экспроприация установляется не в виде общих мер и не в пользу другого класса, а в отдельных случаях, когда извест­ный участок земли необходим для общественных потребностей. Здесь важный вопрос заключается в том: кем определяется отчуж­дение собственности, законодательной властью или правительствен­ной? Судебная власть здесь голоса не имеет, ибо отчуждение со­вершается во имя общественной пользы, а суд решает вопросы не о пользе, а единственно о праве. B Англии всякое отчуждение соб­ственности установляется актом парламента; но это объясняется лишь тем, что в Англии парламент издает не только общие законы, но и частные постановления. Юридически правильное начало со­стоит в том, что закон установляет только общие правила; прило­жение же к частным случаям, решение вопроса о пользе в данных обстоятельствах, предоставляется правительственной власти, кото­рая, однако, должна обставлять себя надлежащими исследования­ми и совещаниями. Гражданину, с другой стороны, должна быть дана гарантия против произвола. Он не может оспаривать самого отчуждения, ибо это дело усмотрения; но он вправе требовать спра­ведливого вознаграждения. C этой целью законом устанавливаются правила справедливой оценки. Лучшей гарантией служит оценка посредством присяжных, как это делается во Франции. B виде еще большей гарантии французское законодательство определяет, что вознаграждение должно быть предварительное; в других законода­тельствах предварительное вознаграждение устанавливается толь­ко по мере возможности. Нельзя не заметить, что недавно введен­ное в Англии принудительное отчуждение, а равно и принудитель­ное арендование частной собственности для образования мелких крестьянских участков противоречит коренным требованиям пра­ва. Так как граждане равны перед законом, то нельзя отнимать соб­ственность у одних с тем, чтобы раздавать ее другим. Это может быть оправдано, как чрезвычайная мера, когда нужно разрешить установленные или закрепленные самим государством принудитель­ные отношения между землевладельцами и сидящими на их земле крестьянами, но никак не для посторонних лиц. Как правило, при­нудительное отчуждение может совершаться только на обществен­ные потребности, а не для частных нужд. Если правительство счи­тает полезным умножение мелких участков, то оно может оказать им содействие общими мерами, как-то: облегчением сделок, откры­тием кредита и т. п.; но покупка или арендование земли в том или другом случае есть дело частное, а не государственное, а потому принудительное отчуждение здесь неуместно. Всего менее допус­тимо предоставление тако-го чудовищного права местным выбор­ным советам. Это значит дать большинству неимущих право само­вольно распоряжаться собственностью имущих. Подобные поста­новления свидетельствуют о возрастающем влиянии демагогии в этой классической стране свободы.

Если частная собственность не может быть отбираема иначе, как со справедливым вознаграждением, то этому началу противоре­чит конфискация. Поэтому во многих конституциях конфискация безусловно воспрещается. Произвольная конфискация есть наруше­ние всякого права; приложение ее в виде законом установленного наказания является несправедливостью, ибо оно простирается рав­но на всех и падает на невинных наследников. B конфискации мож­но видеть только революционное средство, которое в крайних слу­чаях может быть оправдано, как мера общественного спасения, а не как законный способ действия.

4. . Занятия человека, определя­

ясь его призванием и жизненными условиями, составляют его част­ное дело. Когда государство предписывает или запрещает гражда­нину известное занятие, оно нарушает его личную свободу и втор­гается в область частных отношений. Поэтому свобода занятий составляет одно из основных прав граждан. Ho признание этого на­чала требует, чтобы гражданская область была отделена от области политической и была основана на начале свободы, а эти условия установлены только в новое время.

B древности, когда гражданская область не имела самостоя­тельности, а промышленность основывалась главным образом на невольническом труде, свобода занятий не могла развиться. Еще менее было ей простора в средние века. Здесь занятие считалось частной привилегией того или другого разряда лиц. Подобно тому, что существовало в теократической системе каст, оно превратилось в наследственное достояние, соединенное с известной честью и пра­вами и недоступное посторонним. Самые политические права граж­дан состояли в зависимости от их занятий. Государственный быт нового времени и тут водворил начало свободы, отделивши граж­данскую область от политической. Занятия были предоставлены сво­бодному выбору лиц и перестали сообщать права. Однако остатки прежнего порядка сохранились до новейшего времени. Они связа­ны с сословным и цеховым устройством.

Свобода занятий стесняется, когда лицам, принадлежащим к од­ному сословию, запрещаются занятия, присвоенные другому. Стес­нение тем больше, чем труднее доступ в другое сословие. Так, на­пример, в Пруссии до 1807 года запрещалось дворянам заниматься городскими промыслами, а переход из городского состояния в сельс­кое и обратно был значительно затруднен. Эдикт 1807 года провоз­гласил полную свободу занятий. У нас, в том же 1807 году, позволе­но было дворянам вступать в гильдии, но заниматься ремеслами они все-таки не могли. C другой стороны, купцы не имели права винокурения. Этот промысел исключительно присваивался дворя­нам и чиновникам.

Свобода занятий стесняется и цеховым устройством, когда для вступления в цех требуются особенные условия, как-то: согласие членов или испытание в мастерстве. Цехи возникли в средние века, когда частные корпорации были владычествующей силой в обще­стве. Они присвоили себе право на исключительное занятие ремес­лом, и это право было утверждено за ними государственной влас­тью. Возникающее государство не только пользовалось этим уст­ройством для своих целей, но даже само иногда вводило его в видах улучшения ремесел. И точно, при малой конкуренции цехи могли быть полезны. Ho с развитием промышленности все эти стеснения становятся излишними; свобода и связанное с нею соперничество обеспечивают хорошее производство гораздо лучше всякой регла­ментации. C водворением этих начал падает и цеховое устройство. Следы его сохранились еще в Германии, а также иу нас.

Однако и в настоящее время, в виде исключения, существуют занятия, которые хотя остаются открытыми для всех, но требуют известныхусловий. Там, где нужнатехническая подготовка, о кото­рой публика не в состоянии судить и отсутствие которой может причинить вред, требуется испытание в мастерстве. Сюда относят­ся медики, аптекари, архитекторы, также стряпчие и адвокаты. Пос­ледним дается и корпоративное устройство для поддержания в них нравственного духа, ибо они занимают известное место в судебной организации.

Освобождаясь, таким образом, от сословных и цеховых преград, промышленность, вообще, подлежит общим условиям и стеснени­ям, которые налагает на нее государство в видах безопасности и общественной пользы. Ho эти полицейские меры не касаются соб­ственно экономических отношений, которые, как правило, предос­тавляются свободе. Здесь государство может вступаться лишь в ка­честве верховного опекуна над неполноправными лицами. Ha этом основана регламентация работ женщин и детей на фабриках. Ho ограничение работы взрослых мужчин, вдобавок пользующихся по­литическими правами, не оправдывается никакими юридическими началами. Это — вторжение государства в частную область. Всего менее допустимо введение этого закона по усмотрению большин­ства заинтересованных лиц в данной местности, как ныне предлага­ется в Англии. Если закон не делается обязательным для всех, то этим самым признается, что стеснение не вызывается требованиями общественного блага. Желание же большинства заинтересованных не дает ни малейшего юридического основания для стеснения прав меньшинства. Запретить человеку работать более восьми часов в день, потому что другие этого не желают, есть чистый акт насилия. Подобные меры, противоречащие истинным началам права, вызы­ваются только старанием угодить большинству демократических избирателей, то есть демагогией. Это первый шаг к тому, что со­ставляет существо социализма, к тирании массы. По самой своей идее, социализм есть отрицание свободы занятий. Там, где все ору­дия производства сосредоточены в руках государства, ко-торое оп­ределяет к ним работников по мере надобности, о свободном выбо­ре не может быть речи, так же как нет о нем речи в государственной службе. B последней начало свободы охраняется тем, что рядом с нею существует область частной деятельности, которой лицо может себя посвятить. Ho там, где все люди превратились в служащих, для свободной деятельности не остается места. Социализм оказывается здесь тем, что он есть в своем существе, полным отрицанием свобо­ды во имяравенства. Такое устройство не только противоречит при­роде и достоинству человека, но оно является противоречием в са­мом себе.

Полицейские меры, стесняющие свободную деятельность граж­дан, могут быть двоякого рода: вред, приносимый известным дей­ствием, может или предупреждаться, или пресекаться. Первая сис­тема требует, чтобы действие было предварительно разрешено пра­вительством; вторая установляет общие правила и затем подвергает наказанию виновных в их нарушении. B первом случае нужно ус­мотрение, во втором цриложение закона; первое есть всецело дело правительственной власти, второе окончательно подлежит власти судебной. Которая из двух систем лучше, на это нет безусловного правила; все зависит от обстоятельств. Иногда лучше предупредить зло, нежели пресекать его, когда оно уже произошло. Ho это воз­можно, только поставив деятельность лица под опеку власти. По­этому, чем более развивается начало свободы, чем более предостав­ляется простора личной самодеятельности, тем более система пре­дупреждения заменяется системой пресечения. Можно сказать, что в образованном обществе последняя составляет правило, а первая исключение.

Это относится не только к промышленной, но и к духовной дея­тельности. Последняя, по существу своему, нуждается в просторе, а с другой стороны, она необходимо ограничивается и стесняется по­требностями государственной жизни. Вред, причиняемый духовной деятельностью, большей частью не материальный, а нравственный, HO OT этого он не менее существен. Всякий общественный порядок держится не одной материальной силой, а также, и еще более, нрав­ственным строем общества. Bo имя этого нравственного строя стес-

няются проявления личной свободы. Эти стеснения могут быть бо­лее или менее значительны. Чем выше и крепче общественный по­рядок, тем более он способен допустить в себе начало свободы. Ho, во всяком случае, это начало не безусловное; оно всегда подлежит ограничениям во имя общественного блага.

Личные права, относящиеся к этой области, суть свобода совес­ти и свобода мысли. Первую, как сказано, удобнее рассматривать в связи с отношениями государства к церкви; вторая же принимает различные формы, которые требуют отдельного рассмотрения. Сюда относится:

5. . Здесь свобода мысли обращается на

занятие, имеющее предметом обучение юношества. Ясно, какое ог­ромное влияние может иметь эта деятельность на все нравственное и политическое настроение общества. Поэтому государство не мо­жет не обратить на нее особенного внимания. Как право, свобода преподавания признается только в свободных государствах; но и тут она подвергается значительным ограничениям.

Область, в которой проявляется эта деятельность, двоякая: част­ная и общественная. Сообразно с этим свобода преподавания при­нимает двоякую форму. Она заключает в себе: 1) свободу частного преподавания и заведение частных школ; 2) свободу преподавания в государственных заведениях.

Относительно права давать частные уроки существует троякая система. 1) Оно может быть предоставлено вполне свободе частных лиц. Так делается в Англии; так делалось и в Пруссии по отменен­ному закону 1810 года. 2) Могут требоваться известные условия '' способности: право давать частные уроки, как постоянное занятие, за известную плату, предоставляется только лицам, выдержавшим установленное испытание и получившим диплом. Это — система самая рациональная, соединяющая требования свободы с высшими условиями общественной жизни. Она господствует во Франции и у нас. 3) Для приобретения права давать частные уроки требуется осо­бое дозволение правительства. Это — система предупреждения, при­ложенная к частному преподаванию. Она была установлена в Прус­сии инструкцией 1839 года.

K частному преподаванию относится и чтение публичных лек­ций; но здесь вопрос осложняется: это не только преподавание, но и публичное сходбище. Поэтому здесь прилагаются правила, установ­ленные для последних.

Право открывать частные школы также подлежит двоякой сис­теме: предупреждения и пресечения. Свобода преподавания состо­ит здесь в том, что каждый может открывать частную школу без предварительного разрешения правительства. Однако и тут обык­новенно постановляются условия, доказывающие способность, а иногда требуется исполнение известных формальностей. Сверх того, правительство сохраняет право надзора за тем, чтобы преподавание или воспитание не было противно нравственному закону и не вре­дило здоровью учеников. Надзор родителей в этой области бывает совершенно недостаточен. B случае нарушения правил закрытие школы происходит по приговору или судебной власти, или высшей учебной. Напротив, система предупреждения состоит в том, что от­крытие школ происходит не иначе, как с разрешения правитель­ства, которое при этом предписывает правила, надзирает за препо­даванием и закрывает школы по своему усмотрению.

Относительно права открывать школы существенный вопрос со­стоит в том, кому оно предоставляется: частным лицам, товарище­ствам, или, наконец, признанным законом корпорациям, например церкви. Для всех этих разрядов существуют особые нормы. Общие правила свободы преподавания вполне приложимы только к отдель­ным лицам. Относительно товариществ сюда присоединяются те начала, которыми управляется свобода товариществ вообще. Нако­нец, начало свободы преподавания, по существу своему, вовсе не приложим© к корпорациям. Здесь оно является уже не личным пра­вом, истекающим из свободы мысли, а правом юридического лица, имеющего совершенно другой характер. Нередко католическое ду­ховенство взывает к началу свободы, чтобы получить право заво­дить частные школы и даже университеты. Ho церковь — не част­ное лицо, а корпорация, имеющая духовную власть над людьми. Духовенство, облеченное этой властью, может употреблять ее для привлечения детей B свои школы и для отвлечения ИХ OT школы государственной. Это выходит уже из области свободы преподава­ния. Конкуренция частных лиц со школами, которые поддержива­ются правительством или общинами, есть законная конкуренция сво­боды с правительственной деятельностью; но конкуренция церков­ных школ с государственными есть конкуренция одной власти с другой. Поэтому право заводить частные школы может быть дано духовенству не на основании свободы преподавания, а на основа­нии большего или меньшего влияния, которое государство предос-

9 — 3894

тавляет церкви в светской области. Это влияние может быть весьма благотворное, но каково бы оно ни было, государство не может упускать из виду, что церковь составляет независимый от него союз, обладающий громадными нравственными средствами; предостав­ление ему воспитания юношества значительно увеличивает его силу. Co стороны частных лиц и даже товариществ подобная опасность немыслима. Таким образом, здесь вопрос решается не началамилич- ной свободы, а отношением государства к церкви.

Право заводить школы может распространяться только на низ­шие и средние заведения, или также на высшие. Последнее суще­ствует лишь там, где допускается свобода товариществ, ибо выс­шие заведения превышают средства отдельных лиц. Так, в Бельгии учреждены два свободных университета, один в Левене, основан­ный духовенством, другой в Брюсселе, учрежденный либеральной партией. To же право признается и современным французским за­коном. Ho вообще, учреждение высших школ частными товарище­ствами не может считаться нормальным явлением. Товарищества для низших школ имеют обыкновенно благотворительную цель; об­щества же для учреждения высших школ, когда они вступают в конкуренцию с правительством, всегда имеют в виду дать препода­ванию направление в духе известной партии; а так как обучение юношества всего менее должно совершаться в духе партии, то польза подобных учреждений весьма сомнительна. Они вполне уместны лишь там, где государство вовсе не вступается в это дело и все народное образование предоставляет частной инициативе, как это делается в Англии. Ho и это не может быть признано нормальным явлением в современной жизни.

Наконец, весьма важный вопрос состоит в предоставлении прав государственной службыученикам частных школ. Там, где эти права не даются, или ученики частных школ не допускаются к государ­ственным экзаменам наравне с другими, там всякая конкуренция становится невозможной. Ho, разумеется, права могут быть предо­ставлены только школам, заявившим себя хорошим преподавани­ем. B этом отношении установленная у нас система весьма рацио­нальна.

Что касается до свободы преподавания в государственных шко­лах, то она основана на свободе науки. B прусской конституции постановлено, что наука и ее преподавание свободны. Это относит­ся собственно к университетам. B низших и средних школах науч­ное преподавание, по существу своему, не может пользоваться сво­бодою; это разрушило бы всякую педагогию. Ho и в университетах свобода преподавания естественно ограничивается требованиями нравственности и государственной жизни. Здесь, как и везде, свобо­да может быть употреблена во зло. B конституционных государ­ствах возникает при этом довольно щекотливый вопрос: несколько государство вправе в это вступаться и до какой степени преподава­тели должны пользоваться бессменностью? Ho этот вопрос отно­сится не к личным правам граждан, а к устройству народного обра­зования. Преподаватели в государственных школах — не частные люди, а должностные лица.

6. . Печать есть публичное и письменное вы­

ражение мысли. Человеческая мысль подлежит действию власти, только когда она проявляется в слове. Это проявление может быть частное или публичное. Первое должно совершаться вполне бес­препятственно. Человек не подлежит наказанию за свои мнения, пока они не выражаются публично или не переходят в преступление дей­ствия. Частная жизнь вообще должна оставаться неприкосновенной. Это — первое требование всякого разумного государственного по­рядка. Поэтому, когда правительство наказывает за частные разго­воры или частные пирьма, оно поступает деспотично. Ho публич­ные проявления мысли становятся делом общественным, а потому подлежат ограничениям, ввиду охранения чести отдельных лиц, нрав­ственности, религии и государства.

Публичные проявления мысли могут быть изустные и печатные. Изустная речь может быть произнесена в нарочно созванном собра­нии или, случайно, в публичном месте. B последнем случае она подлежит действию уголовных законов, карающих публичные ос­корбления религии, нравственности и власти. B первом же случае речь становится орудием общественной деятельности; здесь прила­гаются постановления, определяющие право собраний.

Что касается до печати, то она составляет одно из самых могу­щественных орудий политической деятельности. Здесь личное пра­во переходит в политическое. Поэтому она подвергается большим ограничениям, нежели те права, которые вращаются в области част­ной деятельности. Главные формы печати суть книги и периодиче­ские издания. K ним нередко прилагаются различные правила.

Вообще, здесь может действовать или система предупреждения, или система пресечения. При системе предупреждения сочинения

9'

печатаются не иначе, как с дозволения правительства. B этом состо­ит . Здесь свобода печати вовсе не существует как право,

ибо в свет является только мысль, допущенная правительством. Цен­зура может быть весьма слабая, и печать фактически может пользо­ваться значительной свободой, но это — не право, а снисхождение власти. Как общее правило, при существовании цензуры ответствен­ность за статьи должна быть снята с писателя и возложена на цензо­ра; так и было, например, во Франции во времена Реставрации. Ho у нас, при существовании цензуры, вместе с цензором подвергался ответственности и писатель. Это значило наказывать мысль, а не ее обнародование, ибо ответственность за последнее принимает на себя цензор, давая разрешение.

Кроме цензуры, к предупредительным мерам относится разре­шение периодических изданий, а также разрешение типографий и книжных лавок. И то и другое может существовать даже при унич­тожении цензуры, как, например, у нас в настоящее время. Сюда же принадлежат и административные разрешения или запрещения роз­ничной продажи газет. Bce эти меры уместны только в самодержав­ных государствах, где, по самому политическому положению, пе­чать может пользоваться лишь весьма ограниченной свободой.

Меры пресечения бывают двоякого рода: административные и судебные. Система административных взысканий прилагается соб­ственно к журналам, которые служат самым сильным орудием по­литической деятельности. Она изобретена во Франции, во времена Второй империи, а впоследствии введена и у нас. Эта система со­стоит в праве административной власти давать журналам предосте­режения в случае нарушения правил или вредного направления, за­тем временно приостанавливать издание после повторенных предо­стережений, а наконец, и совершенно прекращать журнал. Тут свобода печати не уничтожается, ибо каждый может под своей от­ветственностью печатать все, что ему угодно, но наказание предос­тавляется усмотрению правительства, а не суду; следовательно, сво­бода печати не обеспечена от произвола. И этот порядок вещей уме­стен только в самодержавном правлении, где не допускается существование независимой политической силы, каковою является периодическая печать. B конституционных государствах, где при­знается политическая свобода, эта система может быть допущена лишь как временная потребность диктатуры.

Судебное пресечение состоит в том, что виновный в нарушении законов о печати подвергается суду и наказанию. Здесь свобода пе­чати становится настоящим правом, ибо она ставится под защиту судебной власти. Ho и эта гарантия может быть большая или мень­шая, смотря по степени независимости суда. Высшим обеспечением права обыкновенно считается суд присяжных, которые берутся по жребию из публики, а потому совершенно независимы от прави­тельственной власти. Ho нельзя не сказать, что присяжные вообще слишком подвержены общественным увлечениям и именно B этого рода делах всего менее являются беспристрастными судьями. Если писатель находит в них самую надежную гарантию, то для государ­ственных требований они представляют, напротив, наименьшее обес­печение. Всего важнее эта гарантия там, где коронные судьи не пользуются должной независимостью и где поэтому без суда при­сяжных писатель, ставший в оппозицию к правительству, не был бы ничем огражден от произвола.

Система пресечения предполагает издание закона, определяю­щего преступления печати и ответственные за них лица. Первое составляет весьма трудную задачу для законодательства, ибо невоз­можно определить в точности, что составляет преступление и что нет. Оттенки и извороты мысли ускользают от точного определе­ния. Закон поневоле принужден ограничиваться общими указания­ми и предоставить приложение усмотрению суда.

B законах о печати важно не только охранение государственно­го порядка от разгара политических страстей, но и ограждение лиц от позора и клеветы. B первом отношении можно установить об­щим правилом, что существующий государственный строй должен быть огражден от нападок со стороны печати. Только весьма креп­ко укоренившиеся учреждения способны выносить полную свобо­ду. Ho здесь именно всего труднее определить черту дозволенного обсуждения. Bo втором отношении различаются публичные и част­ные лица и действия. Различаются также оскорбления, клевета и диффамация, или оглашение позорящих обстоятельств. Что оскорб­ления и клевета подлежат наказанию в печати, так же как и в част­ной жизни, в этом не может быть сомнения; но нелегко определить, что составляет оскорбление и что нет. Тут все опять зависит от усмотрения суда. По английскому закону, пасквилем (Iibel) счита­ется всякая публикация, сделанная с целью замарать репутацию дру­гого, подвергая его ненависти, презрению или осмеянию. Относи­тельно же диффамации различается оглашение действий публич­ных и частных. Общее правило то, что частная жизнь не подлежит печатному оглашению; она должна оставаться неприкосновенной. Поэтому в случае диффамации не допускаются доказательства по­зорящих фактов. Если бы каждое частное лицо, при распростра­нении о нем печатно позорящих слухов, принуждено было перед судом доказывать их неосновательность, то жизнь сделалась бы не­выносимой. Напротив, оглашение действий публичного лица, со­вершенных им в качестве такового, не подлежит наказанию, если будет доказана истина факта. Одна из главных задач свободной пе­чати состоит именно в раскрытии злоупотреблений. Надобно ска­зать, однако, что при свободе печати меры, принимаемые для ог­раждения лиц, вообще весьма недостаточны, и чем шире свобода, чем менее она сдерживается нравами, тем более печать наполняется самой бесстыдной ложью и клеветой. Для унижения политических противников все считается дозволенным. Франция и Соединенные Штаты представляют тому яркие примеры.

Что касается до ответственных лиц, то таковыми могут быть: 1) писатель; 2) издатель; 3) распространитель сочинения; 4) хозяин типографии. Ho последний подвергается ответственности за содер­жание сочинения только в случае, если скрываются автор и изда­тель; обыкновенно же типография отвечает лишь за неисполнение законных формальностей. Если иногда подвергают ответственнос­ти и типографию, то это делается в видах большего стеснения сво­боды печати. B журнале главное ответственное лицо есть издатель или редактор. Иногда устанавливаются особые ответственные лица (gerant responsable), но это ведет лишь к тому, что настоящие винов­ники избегают кары, а наказание несут подставные лица. Что каса­ется до писателя, то в журнале он часто остается неизвестным, вслед­ствие чего ускользает от ответственности. Bo избежание этого пред­писывается иногда подпись имени автора под каждой статьей. Это правило было установлено во Франции после Февральской револю­ции и сохранялось при Второй империи. Ho оно не уничтожает воз­можности для редактора взять на себя ответственность, подписав свое имя. B сущности, ответственность писателя совершенно иная относительно книг и относительно журнальных статей. Книга есть всецело его произведение; в ней автор излагает и проводит свои мысли. Издатель берет на себя только материальную часть; он дос­тавляет средства для обнародования сочинения. Поэтому здесь глав­ная ответственность должна падать на писателя. Журнал, напротив, издается под руководством редактора, который проводит в нем свои мнения; сотрудник играет второстепенную роль. Поэтому и ответ­ственность должна падать главным образом на первого.

При карательной системе для политических журналов вводятся иногда залоги. Они состоят в денежных взносах, которые обеспечи­вают уплату штрафов. Ho главная цель их состоит в том, чтобы сосредоточить журналы в руках людей с состоянием; этим возвы­шается уровень журналистики, но вместе с тем ей придается более силы. Это учреждение существовало в Англии и во Франции и по­ныне существует в Австрии. Ho в Бельгии взимание залогов запре­щено конституцией. K той же цели ведет и наложение на журналы высокой штемпельной пошлины.

Из всего этого ясно, что меры законодательства относительно свободы печати бывают более или менее строги, смотря по характе­ру сочинения. Главные стеснения обращаются на периодические из­дания политического содержания, ибо они оказывают наибольшее влияние на общество. Журнал является не столько выражением мыс­ли, сколько орудием деятельности. Книги, напротив, имеют более теоретический характер; они служат настоящим поприщем для раз­работки мысли. Вообще, они спокойнее, обдуманнее и основатель­нее, они требуют и большей работы; в них менее места для страстей и увлечений. Поэтому свобода печати нередко начинается с осво­бождения книг от цейзуры, в то время как журналы остаются ей подверженными. Так было в Германии после 1815 года и некоторое время во Франции во времена Реставрации. Книги не подлежат так­же ни административным взысканиям, ни залогам. Нормальное пра­вило во всяком законодательстве, отменяющем цензуру, следова­тельно, допускающем некоторую свободу МЫСЛИ, СОСТОИТ B том, что книги подвергаются каре и уничтожению не иначе, как по суду. Тут административные взыскания являются действием чистого произ­вола.

Середину между книгами и журналами составляют брошюры. Заменяя отчасти журналы, они подвергаются большим стеснениям, нежели книги. Поэтому при неполной свободе печати иногда осво­бождаются от цензуры книги выше известного числа листов. Так, в Германии до 1848 года освобождались книги выше двадцати печат­ных листов, у нас в настоящее время выше десяти.

Наконец, свобода печати зависит не только от законов, но и от приложения. B Англии законы о печати весьма строги. Возмути­тельным пасквилем (seditious libel) считается всякое сочинение, име- печатному оглашению; она должна оставаться неприкосновенной. Поэтому в случае диффамации не допускаются доказательства по­зорящих фактов. Если бы каждое частное лицо, при распростра­нении о нем печатно позорящих слухов, принуждено было перед судом доказывать их неосновательность, то жизнь сделалась бы не­выносимой. Напротив, оглашение действий публичного лица, со­вершенных им в качестве такового, не подлежит наказанию, если будет доказана истина факта. Одна из главных задач свободной пе­чати состоит именно в раскрытии злоупотреблений. Надобно ска­зать, однако, что при свободе печати меры, принимаемые для ог­раждения лиц, вообще весьма недостаточны, и чем шире свобода, чем менее она сдерживается нравами, тем более печать наполняется самой бесстыдной ложью и клеветой. Для унижения политических противников все считается дозволенным. Франция и Соединенные Штаты представляют тому яркие примеры.

Что касается до ответственных лиц, то таковыми могут быть: 1) писатель; 2) издатель; 3) распространитель сочинения; 4) хозяин типографии. Ho последний подвергается ответственности за содер­жание сочинения только в случае, если скрываются автор и изда­тель; обыкновенно же типография отвечает лишь за неисполнение законных формальностей. Если иногда подвергают ответственнос­ти и типографию, то это делается в видах большего стеснения сво­боды печати. B журнале главное ответственное лицо есть издатель или редактор. Иногда устанавливаются особые ответственные лица (gerant responsable), но это ведет лишь к тому, что настоящие винов­ники избегают кары, а наказание несут подставные лица. Что каса­ется до писателя, то в журнале он часто остается неизвестным, вслед­ствие чего ускользает от ответственности. Bo избежание этого пред­писывается иногда подпись имени автора под каждой статьей. Это правило было установлено во Франции после Февральской револю­ции и сохранялось при Второй империи. Ho оно не уничтожает воз­можности для редактора взять на себя ответственность, подписав свое имя. B сущности, ответственность писателя совершенно иная относительно книг и относительно журнальных статей. Книга есть всецело его произведение; в ней автор излагает и проводит свои мысли. Издатель берет на себя только материальную часть; он дос­тавляет средства для обнародования сочинения. Поэтому здесь глав­ная ответственность должна падать на писателя. Журнал, напротив, издается под руководством редактора, который проводит в нем свои мнения; сотрудник играет второстепенную роль. Поэтому и ответ­ственность должна падать главным образом на первого.

При карательной системе для политических журналов вводятся иногда залоги. Они состоят в денежных взносах, которые обеспечи­вают уплату штрафов. Ho главная цель их состоит в том, чтобы сосредоточить журналы в руках людей с состоянием; этим возвы­шается уровень журналистики, но вместе с тем ей придается более силы. Это учреждение существовало в Англии и во Франции и по­ныне существует в Австрии. Ho в Бельгии взимание залогов запре­щено конституцией. K той же цели ведет и наложение на журналы высокой штемпельной пошлины.

Из всего этого ясно, что меры законодательства относительно свободы печати бывают более или менее строги, смотря по характе­ру сочинения. Главные стеснения обращаются на периодические из­дания политического содержания, ибо они оказывают наибольшее влияние на общество. Журнал является не столько выражением мыс­ли, сколько орудием деятельности. Книги, напротив, имеют более теоретический характер; они служат настоящим поприщем для раз­работки мысли. Вообще, они спокойнее, обдуманнее и основатель­нее, они требуют и большей работы; в них менее места для страстей и увлечений. Поэтому свобода печати нередко начинается с осво­бождения книг от цейзуры, в то время как журналы остаются ей подверженными. Так было в Германии после 1815 годаи некоторое время во Франции во времена Реставрации. Книги не подлежат так­же ни административным взысканиям, ни залогам. Нормальное пра­вило во всяком законодательстве, отменяющем цензуру, следова­тельно, допускающем некоторую свободу МЫСЛИ, СОСТОИТ B том, что книги подвергаются каре и уничтожению не иначе, как по суду. Тут административные взыскания являются действием чистого произ­вола.

Середину между книгами и журналами составляют брошюры. Заменяя отчасти журналы, они подвергаются большим стеснениям, нежели книги. Поэтому при неполной свободе печати иногда осво­бождаются от цензуры книги выше известного числа листов. Так, в Германии до 1848 года освобождались книги выше двадцати печат­ных листов, у нас в настоящее время выше десяти.

Наконец, свобода печати зависит не только от законов, но и от приложения. B Англии законы о печати весьма строги. Возмути­тельным пасквилем (seditious libel) считается всякое сочинение, име­ющее целью возбудить ненависть, презрение или неудовольствие против королевы, правительства, обеих палат парламента или су­дебных учреждений, или побудить подданных к незаконным изме­нениям существующих установлений, государственных и церков­ных, или, наконец, возбудить чувства неприязни и вражды между различными классами. Кощунственным пасквилем признается вся­кое сочинение, отрицающее истины религии или стремящееся воз­будить презрение к церкви или распространять безнравственные мнения. Ho все эти постановления остаются мертвой буквой. Ha деле английская печать пользуется неограниченной свободой. C 1838 года не было ни одного политического преследования по делам пе­чати, за исключением нескольких дел в Ирландии в 1848 году по поводу возникших там волнений. Нравы здесь сильнее закона; при консервативном настроении общества жизнь делает безвредными всякие излишества.

7. . Собрания могут быть различного рода: слу­

чайные или нарочно созванные, частные или публичные, в зданиях или на воздухе, наконец, с политическим или неполитическим ха­рактером. Bce это установляет различия и в тех ограничениях, кото­рым собрания подвергаются со стороны закона.

Нет сомнения, что частные собрания должны быть предоставле­ны свободе. Они, правда, могут служить предлогом для недозволен­ных целей; но это должно быть доказано, как всякое преступное действие. Возможность злоупотреблений не уничтожает правила, что частная жизнь должна быть изъята от вмешательства власти. Публичные же собрания могут служить весьма сильным средством для возбуждения общества; ограничения здесь необходимы.

Правила могут быть различны, смотря по характеру собрания. Случайные сходбища или столпления подлежат действию полицей­ских распоряжений. Полиция может всегда разогнать их, когда они нарушают порядок или безопасность. B случае сопротивления мо­жет быть употреблена сила; обыкновенно предписывается предва­рительное увещание или даже формальное прочтение приказания разойтись. B мирное время вообще запрещается употреблять воен­ную силу иначе, как по требованию гражданской власти.

K собраниям, созываемым с определенной целью, опять прила­гается или система предупреждения, или система пресечения. B пер­вом случае всякое публичное собрание допускается не иначе, как с разрешения правительства. Разрешение не снимает, однако, ответ­ственности с участвующих лиц, ибо, дозволяя собрание, правитель­ственная власть не берет на себя ответственности за то, что в нем не будут происходить противозаконные поступки. Эта система была доведена до крайних пределов во Франции во времена Второй им­перии. Существовавшее по уголовному кодексу правило, воспре­щавшее общества числом более двадцати человек без предваритель­ного разрешения, было распространено и на простые собрания. B настоящее время требуется только предварительное заявление. У нас вообще собрания не требуют разрешения (Угол. улож. Ст. 366), за исключением общенародных игр, забав и театральных представ­лений, которые не допускаются иначе, как с разрешения полиции (Уст. пред. и пресеч. преступ. Ст. 194). Запрещаются также сходби­ща и собрания для совещаний или действий, противных общей ти­шине и спокойствию (там же. Ст. 157); а так как определение того, что противно спокойствию и тишине, принадлежит полиции, то этим постановлением всякие собрания ставятся под контроль правитель­ственной власти. Кроме того, публичные собрания ограничиваются и тем, что объявления в газетах требуют предварительного разре­шения полиции. Следовательно, изъяты от разрешения только со­брания, о которых не объявляется, да и те могут быть предваритель­но запрещены. Вообще, в самодержавных государствах о свободе собраний, как праве, не может быть речи.

Меры пресечения состоят в праве полицейской власти распус­тить состоявшееся уже собрание, а в случае совершения противоза­конных действий предать виновных суду. Для этого необходимо, чтобы власть заранее была предупреждена о цели собрания, месте и ораторах. Полиция всегда должна иметь право присутствовать на сборищах и надзирать за соблюдением закона. Наконец, общее пра­вило, что собрание должно быть безоружное.

Нередко меры предупреждения и пресечения прилагаются раз­лично к различного рода собраниям. Собрания на воздухе, как наи­более опасные по своей многочисленности и легче могущие подать повод к волнениям, подвергаются предупредительным мерам, когда собрания в домах предоставляются свободе. Так постановлено, на­пример, в Бельгии и Пруссии. B Англии существует полная свобода митингов и на воздухе, причем, однако, полицейская власть всегда имеет право распустить собрание, нарушающее тишину, и все обя­заны повиноваться под страхом строгого наказания. Только в чрез­вычайных случаях парламент разрешает правительству предвари­тельное запрещение собраний.

8. . Товарищества, или ассоциации, или

общества, как принято у нас их называть, суть постоянные соедине­ния людей для известных целей. Они составляют еще более сильное орудие действия, нежели собрания, а потому подвергаются еще боль­шим ограничениям.

Товарищества различаются по целям: они могут быть промыш­ленные, благотворительные, литературные, ученые, общежительные, религиозные, политические. Последние, собственно, одни могут быть опасны для государства; поэтому их следует отличить от других. Однако законодательства редко делают это точным образом; так как политические цели могут скрываться под другими, то устанав­ливается общая система для всех. Только некоторые виды промыш­ленных товариществ, особенно развившиеся в наше время, вызвали специальные законодательные меры. Таковы компании на акциях. Для них устанавливаются известные законные правила; вообще, тре­буется разрешение правительства ввиду ограждения публики от об­мана. Подробности относятся к гражданскому праву.

Относительно же всяких других товариществ, исключая поли­тические, возникает вопрос: требуется ли для них дозволение пра­вительства? Этот вопрос разрешается различно в различных зако­нодательствах. Bo Франции, как мы видели, требуется разрешение для всякого общества, состоящего более нежели из двадцати чело­век. Это старое правило сохранилось до настоящего времени, вслед­ствие того что доселе не издан давно обещанный закон об ассоциа­циях. Точно так же и у нас запрещается заводить общества или то­варищества без ведома или согласия правительства. Всякое законом не утвержденное общество полиция не считает действительным, но если она признает его бесполезным и правила его противными об­щему благу или частной пользе, то подвергает уничтожению и за­прещению; виновных же отсылает к суду (Уст. пр. и пр. преступ. Ст. 164, 166, 169). B других законодательствах, напротив, всякие общества могут составляться без предварительного разрешения. B бельгийской конституции (ст. 20) прямо постановлено, что право вступать в товарищества не может быть подвергаемо никаким пред­варительным мерам. Тоже постановлено и в прусской конституции. Закрытие незаконных обществ предоставляется окончательно для судебной власти, как в Пруссии, или же административному суду, как в других германских государствах. Первое составляет нормаль­ную гарантию свободы товариществ.

Существенный вопрос относительно всяких товариществ состо­ит в том, могут ли они образовать юридические лица или нет. Этот вопрос не разрешается началом свободы. Он будет обсуждаться ниже, в главе о корпорациях.

Что касается до политических товариществ, то само собою разу­меется, что они совершенно воспрещаются в самодержавных госу­дарствах и могут быть разрешаемы лишь при существовании пред­ставительных учреждений. Однако есть формы, которые и в сво­бодных странах подвергаются особенным стеснениям и даже запрещениям, как опасные для государства. Так, во Франции запре­щены политические клубы, то есть политические общества, имею­щие постоянные публичные заседания. Они всегда были самым силь­ным орудием революционных действий. Вообще, запрещаются вся­кие тайные общества, а также общества, которых члены обязываются повиновением неизвестным им властям или просто безусловным повиновением кому бы то ни было. Такие постановления существу­ют в Англии, а равно и в Пруссии.

9. . Здесь надобно отличать жалобы от собствен­

но прошений. Первые касаются нарушенного права или интереса, вторые служат выражением нужд. От тех и других отличается ад­рес, выражающий мысли и чувства подающих его лиц, но не заклю­чающий в себе никакой просьбы. Большая часть законодательств не отличает, впрочем, точным образом жалоб от прошений.

Обыкновенная жалоба на нарушенное право идет судебным по­рядком, на нарушенный интерес — порядком административным. Первое есть собственно иск; здесь окончательной инстанцией явля­ется приговор верховного судилища. B административном же по­рядке жалоба идет по установленной иерархии и может дойти до верховной власти. B конституционных государствах жалобы могут подаваться и палатам, и это составляет гарантию для нарушенных интересов; но палаты не решают дела, а только рассматривают его и со своим мнением передают подлежащему министру.

Прошения имеют в виду получение выгоды или облегчение тя­жестей; но они могут касаться и общих государственных вопросов, и тогда они получают значение политическое. Такой характер они могут иметь только в представительном устройстве; в самодержав­ных же государствах политические прошения не допускаются. Они противоречат самому существу этого образа правления. У нас вооб­ще запрещается учинять прошения скопом или заговором. Винов­ные в нарушении этого правила берутся под стражу и отсылаются к суду (Уст. пр. и пр. пр. Ст. 158, 162). B свободных же государствах право прошений считается одним из существенных прав граждан; обыкновенно оно вносится в конституции. Из него не исключаются даже несовершеннолетние и иностранцы, что, впрочем, не имеет существенного значения. Однако, так как это право может сделать­ся поводом к волнениям и к угрожающему давлению на власти, чему история революций представляет многочисленные примеры, то оно подвергается ограничениям. Вообще, запрещается подавать прошения толпой; запрещается также просителям лично входить в палату. Иногда ограничивается число подписей: в Англии в пре­жнее время не допускались прошения, подписанные более нежели двадцатью лицами. Ho такое ограничение противоречит существу политического права и ныне более не встречается. Вообще, запре­щаются только прошения от коллективного имени, ибо здесь лица остаются неизвестными, что подает повод к обману. Всякий должен подписываться за себя. Коллективные прошения допускаются толь­ко от корпораций, составляющих юридическое лицо. Ho здесь воз­никает сомнительный вопрос: до какой степени могут быть допус­каемы политические прошения от корпораций? Что корпорации име­ют право просить о своих пользах и нуждах, в этом не может быть сомнения. Ho относительно общих политических вопросов между публицистами существует разногласие. Многие и это право считают необходимой принадлежностью политической свободы. Ho против этого представляются весьма существенные возражения. Прежде всего, здесь необходимо сделать различие. Право подавать полити­ческие прошения не может быть присвоено корпорациям, имею­щим определенное частное назначение. Они существуют только для известной цели, которой и определяется их круг действия.

Члены этих корпораций могут подавать политические проше­ния как граждане, но не от юридического лица. C другой стороны, подобное право еще менее может быть присвоено корпорациям, име­ющим вместе и административное значение, каковы, например, об­щины. Административный порядок нарушается, когда подчиненная власть вступается в общие политические дела и становится органом известной политической партии. Притом, в этой области, решения большинства не имеют обязательной силы для меньшинства, кото­рое, со своей стороны, имеет право прошения. Следовательно, в политических вопросах всегда уместны прошения граждан от соб­ствен-ного имени. Однако общие политические вопросы обыкно­венно отражаются и на местных нуждах, а так как прошения о пос­ледних не возбраняются местным органам, то нет возможности про­вести определенную черту между теми и другими.

B конституционных государствах, где допускаются политичес­кие прошения, они подаются палатам, и притом обыкновенно пала­те представителей. Ho во Франции, во времена Второй империи, прошения могли подаваться только Сенату, а не Законодательному Корпусу. Это объясняется умалением прав последнего; он был низ­веден на второстепенную роль. Как сказано, палаты не решают дела, и могут только высказать свое мнение; но при парламентском прав­лении от этого мнения зависит судьба министерства.