Культ джигита и горские обычаи

Отношение горцев к разбою было двойственным. C одной стороны, им восхищались у юношей, для которых он был средством добыть славу настояшего джигита. Об этом мы можем судить по местному фольклору.

Ha обратном пути горцы, отягощенные добычей, вынуждены вновь биться — теперь уже с догнавшим их неприятелем. При этом они, по

Мужское надгробие с атрибутами джигита: конь, шашка, крымское ружье-кремневка, сапоги

словам автора песни, проявляют чулеса храбрости: «Олин ринулся, как орел, сложивший крылья; лругой ворвался в рялы врагов, как волк в овчарню. Неприятель бежит, подобно листьям, гонимым осенним ветром. He туча легла на горы, столб лыма покрыл Ширак; не весенний ложль, а кровавые ручьи полились в Алазань. Горцы возвращаются с лобычей и славой». Как правило, аварские песни XVHI- ХКвв., сложенные о героях набега, кончаются пожеланием: «Да родятся у каждой матери подобные сыны (авар. Гьединал гьареги эбелалъ васал!)» (П.К. [Услар]: 1868, 39^H; ему же принадлежат все приведенные выше переводы с аварского; см. также: Ахлаков: 1968,

49- 59, 181-202).

Этот жанр песен получил у аварцев название «джарского» (авар. Щоралъул кучЬіул). K нему относятся древнейшие произведения аварского фольклора, составленные, кстати, на хунзахском обшеаварском «ополченском» койне (авар. болмаиІиГ). Их сюжет — ежегодные набеги дружин горской молодежи на Грузию и город Закаталы (Шор), представлявшиеся певцу страной богатства и изобилия. Следует иметь в виду, что эти героические песни содержат не столько исторические воспоминания о реальных набегах, сколько трафаретные восхваления удали и мужества удальцов джигитов (подробнее об этом см.: Ахлаков: 1968, 181-182, 184). To же можно сказать и о другом цикле «разбойничьих песен» в аварском фольклоре ХІХв., связанном с личностью ужеупоминавшегосявышеХаджи-Мурата^Кирков: 1927, 109-112).

Столь же популярны были песни о разбойничьих набегах дружин горской молодежи у вайнахских народов. O характере этого эпоса верное представление дает чеченская песня XIX в., записанная и переведенная на русский язык К.Гатуевым. B ней девушка-горянка прославляет своего возлюбленного:

Свою руку положу под голову моему молодцу-храбрецу.

Ha вороном коне ночью переплыл он Терек.

Вот он подъехал к казачьей станице — перескочил через вал.

Вот он схватил курчавого мальчугана — везет его...

Смотрите, подруги, смотрите:

Гонятся за моим молодцом-храбреиом.

И ПЫЛЬ И дым от выстрелов, и ничего не видно.

Смотрите, подруги, смотрите:

Настигают моего молодца-храбреиа.

Выхватил он из чехла крымское ружье,

Повалил одного казака...

Вот другая казачья лошадь скачет без седока.

Ранен мой храбрец-молодеи.

Кровь течет по его руке...

Радость — счастье...

Я ухаживать буду за моим молодцом-храбрецом...

Перевязывать буду его рану шелковым рукавом...

(Гатуев: 1926, 16-17.)

Надгробия шахидов в с. Кванада

C другой стороны, один из мотивов горского фолькдора — осуждение набегов как злого, безбожного деяния.

...багулалы и чамалалы,

Что в могилах у озера Бурула...

Пусть будут души этих юношей снедаемы адским пламенем!

Ha кладбищенской стене поет соловей:

Тленсерухпы и каратинпы, горите, брошенные в [адское] пламя!

(Аварскийтекстсм.: Тахнаева: 1997, 89; пер. мой. —В.Б.)

Подобные мотивы часто встречаются в песнях и исторических преданиях, записанных у рутульцев и других народов Дагестана. Рутульский краевед из с. Шиназ Р.А.Рамазанов недавно опубликовал двустишие, в котором шиназцы с печалью вспоминают, как их стада угнали аварские мюриды Шамиля:

B город вошел народ толпою,

Быков угнали в Аварию.

B этих строках речь идёт о сражении, происшедшем в Шиназской долине в 1857 г. B нем шиназцы сразились с 3000 мюридов Даниял- бека, угнавшими у них с летних пастбищ 12 000 голов скота (Рамазанов: 1999, 222; см. также: AKAK: 1904, XII, 1050). После рейдов шамилевских войск 1840-1850-х годов и среди самих аварцев в селениях Хунзахского плато, согласно рапортам российских военных, было «незаметно расположения к... мюридам — как к грабителям» Щвижение горцев: 1959, 370).

C осуждением о набегах «горских разбойников» (качаков) говорит Абдулхусейн Зайнулабид-оглы Ибрахимов из Кизляра, написавший в 1915 г. хронику родного города («Тарих-и Кызлар-кала»): «Так как ташгечивские качаки (жители соседнего Аксая.—В.Б.) кроме того, что грабили дворы, имущество, скот, лошадей и притесняли жителей Абсийахкента (кумыкского селения на месте нынешнего Кизляра.

Рассмотренные выше элементы местной дореформенной культуры — мужские союзы и культ воина-джигита — помогали небольшим обшинам горцев выживать в условиях постоянных междоусобиц и завоеваний с севера и юга, сдерживали горское общество в обстановке жестокости и насилия от сползания в состояние анархии. Как и повсюду, в нем, конечно, были свои разбойники. Некоторые из них (например, аварский Хочбар, по преданиям живший в начале XVIII в.) даже стали героями народных песен и героических сказаний. Ho, как показывают исследования историков и этнографов, профессиональный бандитизм оставался в этом обществе явлением антисоциальным, из ряда вон выходящим.