5. Расторжение уз с романтической чувственностью

В ранние годы Гегель был тесно связан с романтиками, дружил с наиболее смелым теоретиком и систематизатором романтического мышления, каким становился в глазаху публики спутник его студенческих лет Ф.В.Й.Шеллинг, и с поэтом-романтиком Фр.

Остро переживавшееся романтиками ощущение разорванности жизни в современном им индивидуалистическом обществе вызвало не только у них, но и у Гегеля тоску по утраченной эллинской целостности, и он находил, что вечная разделенность, постоянная забота о воссоединении никогда так не проявлялась, как "в нашу эпоху". Подобно романтикам, прежде всего Гельдерлину, он исходил при выработке своей позиции из созерцания ясности и красоты греческой жизни. Романтики пытались утвердить античную целостность (как идеал для современности) через поэтические образы, Гегель — через философию, но в обоих случаях это был тот эстетический идеал, с меркой которого осуществлялся подход к современности, и прославление Гегелем размеренности и гормонии античной жизни носило вполне романтический колорит. Романтики ушли от "обыденности", от пошлой буржуазной действительности в мир фантастических образов; Гегель в своей философии - своеобразной реакции на разорванность существования своего времени - создал целый мир понятий, противостоящий действительности как стройное и нерушимое целое; в интеллектуальном мире он стремился "восстановить человека из его расстроенного состояния, равно как и вновь для себя приобрести целостность, разорванную временем"85.

Обе мировоззренческие ориентации поначалу отнюдь не перечат друг другу.

Гегель как мыслитель развивается параллельно романтическому направлению. Оба явления представляют собой плоды просветительства, каждое есть своего рода продолжение Просвещения, переходящее вместе с тем в своеобразную реакцию на него.

"В общем можно сказать, - пишет датский исследователь романтической школы в Германии Георг Брандес, - что немецкий романтизм представляет реакцию. В качестве умственной, поэтическо-философской реакции он заключает в себе много зачатков нового развития, несомненные плоды духа прогресса, который, преобразуя, создает новое. Первые романтики выступают все без исключения в качестве провозвестников и защитников просвещения"88. Нечто подобное можно заметить в эволюции, которую претерпел Гегель. В годы студенчества он глубоко погружался в " просветительный" мир рассудка. Весь круг читанных им в эту пору книг принадлежит исключительно литературе Просвещения. Рядом с Клопштоком, Лессингом и Виландом встречаем сочинения Ромлера, Николаи, Душа, Эбергарда, Кампе. Он читает Циммермана и делает извлечения из его книги "Об уединении". Выписок из других подобных писаний у Гегеля уйма89. Просветительство как бы переживает в нем свою чрезмерность, перерастает самое себя. Чем сильнее обнаруживается в мыслителе его собственное рациональное направление и образование, тем сильнее восстает он против "болтунов от просвещения", предлагающих "выдохшиеся лекарства от всех бо-лезней"90.

Пока система Гегеля еще не была сформирована, он вместе с романтиками видел в рассудке слуту эгоизма и своекорыстия, льстивого придворного, который угождает настроениям себялюбивого господина1'1.

Но эта точа зрения оказалась у будущего системосози- дателя лишь пробной, преходящей. В "Феноменологии" все круто меняется. Сторонники той прежней точки зрения уже не находят у него оправдания, они призваны на суд рассудка и разума и приговорены: "Предаваясь необузданному брожению субстанции, поборники этого знания воображают, будто обволакивая туманом самосознание и отрекаясь от рассудка они суть те посвященные, коим бог ниспосылает мудрость во сне; то, что они таким образом на деле получают и порождают во сне, есть поэтому также сновидения"94.

Здесь мы находим откровенную враждебность к романтическому сознанию, а вражда ищет завершения в победе, через борьбу, в которой надо сразить, а не изучить и понять противника, или если это спор, то не ради достижения взаимными усилиями общей истины, а ради торжества одной из сторон, претендующих на монополию в обладании ею. При наличии воли к достижению такой цели, само собою разумеется, другая сторона по необходимости заранее нарекается "ложною", и вопрос о достижении взаимного понимания и о подлинном взаимном познавании снимается: у противника отыскивают не истину, а уязвимые места и делают из них выводы либо порочащие, либо увлекающие в плен своей позиции.

Заметим, что ранний Гегель подходил к делу иначе.

Гегель мог вставать в позу беспристрастного судьи, следить за соблюдением правильности полемики, созерцать и фиксировать все обстоятельства происходящего до тех пор, пока ему самому не довелось испытать их на себе в полной мере, пока он был занят пробой, проверкой точек зрения, внутренней их проработкой, примеривался к ним, пока он стоял еще перед выбором и не стал еще в собственном смысле Гегелем, каким мы его знаем начиная с "Феноменологии", пока ему еще не пришлось вольно или невольно ввязаться или быть втянутым в участие на одной из открыто борющихся сторон, определив, наконец, четко свое место, покончив со всякими колебаниями и неуверенностью.

Долгими поисками того, что скрывается "за текстом" изучаемых им трудов, - не нечто ли большее, чем высказывается? - Гегель подводит черту: "Но так я и не мог найти этого и наконец понял, что на самом деле ничего и нет, кроме того, что я уже прекрасно понял. Сверх того лишь самоуверенный тон, произвол и дерзость."9 . "То, что обладает глубоким значением, именно поэтому ни для чего не пригодно"98. Феноменология становится у него наукой только о являющемся знании, только о явлениях духа9у.

В том состоянии блужданий, в той ситуации собственной неустойчивости и неопределенности, находясь еще на пути к "Феноменологии", он временами ступает на иную позицию, отправляясь от которой проводит мысленные эксперименты, резервируя, однако, за собой право окончательного выбора. Прежде чем состоялся этот решающий выбор, Гегель еще мог - совсем в духе романтической иронии - подтрунивать над " раскрытием"100, обесценивая его важность, но вместе с тем высмеивать и "сокрытие в^себе"101, ничуть не смущаясь тем, что сам при этом впадает в стихию романтического"разо- рванного сознания", - она пока еще приемлема для него не менее, чем точка зрения "целостности": "Заштопанный чулок лучше, чем разорванный, - говорит он, - не так с самосознанием"1"2.

Он как бы предостерегает самого себя об опасности отречения от чувственности в пользу полного подчинения разуму: "Как далеко может заходить это отречение людей от своей собственной природной силы и свободы, эта го-товность склониться под гнетом вечной опеки, эта привер-женность к цепям разума - и она тем больше, чем тяжелее эти цепи, - примеры этого можно наблюдать каждый день"103. Оценка приверженности к разуму не их лестных! Позднее безграничная подчиненность разуму будет, напротив, признана им как высшее состояние свободы.

Изучая вызревание точки зрения "Феноменологии" , можно видеть, что трудности подготовки ее едва ли не большие, чем последующая работа по развертыванию самой системы. У раннего Гегеля можно проследить, с какой неумолимой необходимостью влекло его к ней через борения с собою, нередко наперекор желаниям, через расторжение уз с чувственностью, не только с общей чувственностью, но с интимнейшими убеждениями и дорогими сердцу привязанностями (разрыв дружбы с Шеллингом очень показателен, но это лишь фрагмент). Гегель потому мог впоследствии стоять в "непосредственном, субстанциальном отношении к своей системе"14"4, что он выстрадал подготовку к ней.

Все в нем согласное с нею свободноустремлялОсь к ней, но было и несогласное, упрямое, которое приходилось вов-лекать туда насильственно, сламывая сопротивление и не-покорность, и втискивать в прокрустово ложе системы, которая должна была стать жилищем души философа; он возводил это здание не с тем, чтобы самому ютиться где-то подле, в лачуге; здание созидаемой им науки становилось мыслителю столь имманентно, что, по словам Маркса, "до самой ее отдаленной периферии пульсировала духовная кровь его собственного сердца"105. Учение создавалось, это был процесс творчества, который не мог не захватить творца целиком, Гегель не мог, не отдаться ему всеми силами души, подчинить себя целиком этому созиданию.

У зрелого Гегеля в созданной им системе явно поизгла- дились следы той напряженности восхождения к абстракциям, возвышения через отчаяние, через болезненное отсечение абстракций от чувственного содержания, постижения от переживаемого, разумения от разумеемого, от чувственности - отрыв, цену которому он хорошо знал прежде, когда еще остро различал слова если не веющие холодом, то во всяком случае эмоционально нейтральные, обозначающие категории, покоящиеся на ледяных вершинах логики ("это", "здесь", "теперь", Я), от слов, которые "согревают" чувствующего человека, "наполняют его жаром".

Гегель видел, что достоинства иных из слов, ценимых им столь же высоко, как и романтиками, улетучиваются, что это иссушение слов до безжизненных абстракций есть неумолимый объективный исторический прогресс, есть прогресс, порождающий отчаяние. В словах: вечное, святое, абсолютное, бесконечное молодой Гегель распознает зри-мых греческих богов; жителям северных стран они доступ-ны лишь как абстракции. Понимание убивает силу этих слов, оно отделяется от них. "Эта бесчувственная ясность, вместо того, чтобы покоиться в их стихии, отходит от них и пронизывает их взором. Эти слова поднимают человека - еще больше познание их. Ног., возвышение становится потушенным жаром или (потушенным) чувством индивидуу- ма"106.

В "Феноменологии" и "Логике" весь этот долгий и мучительный исторический процесс очищения абстракций от чувственного материала "свернут" в простой моментальный акт абстрагирования, настолько легкий и безболезненный, привычный и естественный для сознания, что кажется совершенно произвольным действием, вызванным лишь субъективным побуждением. В эпоху широкой распространенности абстрактного мышления, когда индивидуальное сознание отправляется уже от итогов предшествующего развития, начиная с абстракций, оно, как правило, не утруждает себя прослеживанием скрытого в них объективного процесса абстрагирования. В этих условиях даже критик, выступающий против принятия абстракции за начало, не берется объяснить исторической закономерности появления такого отправного пункта; он, конечно, указывает на "отрыв", но истолковывает его только психологически, не объясняя необходимости процесса отрыва, отпадения абстракции от столь очевидной и наглядной действительности, какою является чувственность; он усматривает здесь лишь единый субъективный акт отрешения от действительности, а приверженец абстрактного начала не может втолковать, что оно не просто мысленная фикция, что оно по необходимости становится началом, что это есть продукт и резюме самой чувственности, сгусток и результат ее собственного развития и потому уже не пустая абстракция. Оба отправляются от факта непосредст-венной оторванности абстракций от чувственности, и оба видят в этом разрыве не объективный исторический процесс развития чувственности, не многоактную и многостороннюю "фильтрацию" ее, не цепь опосредствований, ведущих к непосредственному разрыву, а только индивидуальный субъективный акт, например психологический или логический. Фейербах, правда, требует, чтобы указанный разрыв, от которого отправляется теоретическое мышление, не был непосредственным, но он не видит необходимости того, что он должен был стать, наконец, непосредственным для сознания.

Мыслитель, еще не ставший - и именно потому, что еще не стал - Гегелем в собственном смысле слова, выступает по данному вопросу гораздо более проницательным: "Нужно было оставить позади долгий, продолжавшийся каждый раз целые столетия ряд ступеней образованности, чтобы наступил наконец такой период, когда понятия стали уже столь абстрактными, что можно было убеждать себя" - заметим мимоходом, что феноменологический Гегель, утратив эти свои ранние интуиции, так и поступает: поддается соблазну убеждать себя и других "будто все бесконечное многообразие явлений человеческой природы сведено в единство немногих всеобщих понятий"1*' * , Молодой Гегель оспаривает зрелого: абстрактные понятия - не дейст-вительные первоначала, а итоги развития познания и понимания, вехи пройденного пути.

Нельзя не отметить, какое не свойственное мыслителю во времена его зрелости подчеркнутое внимание уделяет он в свой ранний период "неснятому", первообразному - внешней и внутренней чувственности, являющейся перво- бытием по отношению к мысленным формообразованиям. Разрыв между тем и другим стал фактом, дуализм мысли и чувственности налицо, их равновесие неустойчиво, малей-шее прикосновение - и одна из чаш перевесит. Понятия стали абстрактными настолько, что можно убеждать себя, будто все бесконечное многообразие явлений сведено к ним; это, правда, лишь видимость, но видимость вполне реальная. С другой стороны, - и первый приступ к реше-нию, что очень примечательно, начинается с предпочтения именно ее - Гегель пока еще видит, что всеобщие понятия слишком пусты, чтобы составить меру особенных - "не случайно более разнообразных" - проявлений108; "живая природа во веки веков - нечто иное, нежели понятие при роды" 109; идеал тоже "нечто совершенно иное по сравнению с всеобщими понятиями". Он богаче. "Идеал безусловно допускает и все особенное, и все определенное", он требует "некий избыток, требует множество всего такого излишнего, что в tj^kjiom свете всеобщих понятий - один лишь лед и камень"110. Речь идет об идеале (как и выше - о природе) как о существовании до (и независимо от) возведенности в сферу мысли, в которой идеал истощается до скудной абстракции.

Гегель выступает не против абстрактного мышления самого по себе, а против его претензий на безграничную компетентность в делах чувственности, - это естественная реакция на завышенные притязания, выразившиеся в мак-симализме просветительского здравомыслия111. Гегель видит в них нарушение меры. Нужны надлежащие границы, и соблюдение их может и должно быть поставлено под контроль самого разума, - это дело его самодисциплины, на что своевременно и верно указывали ранние романтики как на трудную, но непреложную внутреннюю его задачу. Отстаивание автономии чувственности означало у них тогда еще не антиинтеллектуализм, а только установление надле-жащих границ между чувственностью и разумом. Шпегель в "Люцинде" писал: "Иметь намерение поступать согласно намерениям и искусственно сплетать намерение с другим намерением для нового намерения, это уродство так глубоко вкоренилось в нелепую природу богоподобного человека, что он должен принимать решительные меры и превращать в намерение, если ему захочется хоть раз без всякого намерения свободно отдаться движению внутрен-него потока вечно сменяющих образов и чувств. Высшее проявление разума заключается в том, чтобы замолкать по своему усмотрению, предаваться всей душой фантазии и не мешать нежным забавам матери с ее младенцем. Но после золотого века своей невинности разум редко бывает так рассудителен. Он хочет владеть душой безраздельно; даже когда он мечтает быть наедине с прирожденной своей любовью, он тайно подслеживает и подсовывает на место невинных детских игр лишь воспоминание о прежних детских целях или продолжения будущих. Он даже умеет оттенить цветом и придать легкий жар пустым холодным обманам и хочет своим подражательным искусством лишить безобидную фантазию ее истинной сущности" 1

Неразумно делать разум универсальным мерилом существующего. Потом Гегель перевернет эту мысль, но пока - так." Всеобщность такого критерия должна бьггь ограниченна, поскольку рассудок и разум могут бьггь судьями лишь тогда, когда к ним апеллируют; но неподсудно им все то, что ничуть не притязает на рассудительность или разумность. И вот в этом и заключен тот главный момент, пренебрежение которым приводит к столь противоположным суждениям. Рассудок, разум, все что угодно могут вызвать на свой суд, им нетрудно бывает высокомерно потребовать, чтобы все было рассудительным, чтобы все было разумным... Такому грубому обхождению подвергаются самые наивные и чистосердечные поступки, самые невинные чувства, прекраснейшие образы фантазии. Однако эффект соразмерен с этим неподобающим образом действий. Люди рассудительные полагают, что говорят правду, когда начинают рассудительно обращаться к чувству, воображению, к религиозным потребностям, они не могут понять, почему их истина получает отпор, почему слушатели глухи к их проповедям; беда их в том, что они дают камни ребенку, просящему хлеба; если придется строить дом, их товар будет полезен. Но если бы и хлеб стал притязать на пригодность в строительстве, то справедливо было бы противоречить ему" '13.

Теперь ясно, в каких случаях разум получает право перечить чувственности, а именно начиная с того момента, когда чувственность берется осуществлять экспансию в сферу своего исчезновения, в область, где она не может существовать в первозданном своем виде, где чувство хочет продолжать быть тем, чем оно уже не является вов-се, хочет пребывать в сфере абстрактного мышления в том же одеянии, в каком оно было в собственной при-рожденной ему сфере, как если бы новые условия про-должали отвечать неизменно все той же познавательной способности и соответствовать ей в той же степени, как и прежде. Здесь оно может только сопутствовать абстрак- тно-теоретическому мышлению, но оно желает большего: подменять его собою; и тогда разум получает право выступать против такой экспансии (возражать на претен-зию быть первой и в то время единственной формой познания: если первая, то не единственная, а если един-ственная, то уж, конечно, не первая) и высказываться по образцу, который можно найти, например, у Энгельса: "Это старая история. Сперва создают абстракции, отвле-кая их от чувственных вещей, а затем желают познавать эти абстракции чувственно, желают видеть время и обонять пространство. Эмпирик до того втягивается в привычное ему эмпирическое познание, что воображает себя все еще находящимся 6 области чувственного познания даже тогда, когда он оперирует абстракция-ми"114.

Достойно внимания то, что Гегель защищает теоретическое мышление от покушений на его права со стороны не просто чувственного сознания как такового, а религиозного чувствования, с которым он имел дело в приведенных нами выше выдержках из его религиоведческого трактата "Позитивность христианской религии" (работа над ним велась в 1795-1800 гг.). В условиях уже разгоревшихся взаимных вторжений разума и чувственности друг в друга, в ситуации их взаимной ущемленное™ этой обоюдной экспансией немаловажным обстоятельством при выходе из состояния внутренней неопределенности исследователя, как бы "судящего со стороны"1решению его покончить со своею ролью наблюдателя, зрителя и примкнуть к борьбе, избрав в ней вполне определенную позицию, послужило то, что оковы одной из сторон он "знал" пока еще только "теоретически", тогда как крепь цепей другой - именно чувственности, причем в специфическом ее обличье: чувственности религиозной, притязающей на подчинение себе всякой другой и самого разума, - он испытал непосредственно на себе, практически (в годы пребывания в тюбингенском теологическом институте)116.

Религия, с которой сталкивался Гегель, уже у самых своих истоков заражена тем, что он называет "позитивностью" , она подавляет в человеке естественные чувства, насильственно вызывает в нем чувства сверх- (и противо-) естественные и действия, которые приходится совершать по указке и из послушания, без личностной заинтересованности. Поскольку это "непризнание прав любой способности человеческого духа, особенно же первейшей среди них - разума" полагается в самой основе церковной системы, то в этой "системе презрения к людям" Гегель находит своего врага в наиболее характерном его обли- чии11

Выступив против идеализма ( = раздувания) религиоз-ной чувственности, идеализма не столько гносеологиче-ского (который в "философии чувства и веры" Якоби противополагается отвлеченному рассудочному знанию как религиозно окрашенное чувство, непосредственная интуиция бытия), сколько вполне практического, дейст-вующего и воинствующего (клерикализм), - Гегель экстра-полировал правильное свое понимание этой чувственности на чувственность вообще (включая и иррелигиозную, соответственно тому как церковная религия стремится простереться на нее, покрыть собою всю ее) и предпочел ей идеализм мышления.

Поскольку, однако, ответное покушение разума на ав-тономию чувственности было бы повторением известной уже ошибки, то Гегель стремится ограничить полемику лишь такими пределами, в каких разум вынужден вести ее, в той мере, в какой права разума оказываются попраны. Важно соблюсти меру и не превратить борьбу в самоцель. Оттеснение чувственного содержания, самоочищение, ут-верждение в самом себе через себя - все это необходимо для спонтанной деятельности разума, для его " самоконст-руирования ".

Наука разума, философия, "должна организоваться только собственной жизнью понятия" 1J Она должна начать с субъективной, т.е. внутренней, имманентной ей предпосылки, должна "сделать предметом мышления само мышление", которое "само порождает и дает себе предмет" . Содержащаяся в таком начале непосредственность - отличная от чувственной - мысленная, понятийная, должна по мере развития превратиться в результат, в котором точка зрения этой непосредственности снова "достигает своего начала и возвращается внутрь себя". Первое понятие науки должно быть постигнуто ею самою, науке надлежит "достигнуть понятия своего понятия и, таким образом, прийти к своей исходной точке и к своему удовлетворению" 49.

Что же касается нападок с позиции чувственного сознания, то им, по мнению Гегеля, просто не следует придавать значения. Навязывая свою истину: у тебя-де "должны быть" такие-то чувства, - это сознание в конце концов само отбрасывает себя к своему исходному пункту тем, что прибегает как к последнему доводу к тому, с чего начинало: "Я так чувствую"120. Ничуть не обогатив своего начала и не развившись в результате полемики, оно вращается в одном и том же круге. Намерение разума предоставить это сознание самому себе согласуется с образом действий этого сознания121.

В "Феноменологии", как известно, подчеркивается "неразумие" чувственного сознания самого по себе, сле-довательно, "неистинность", но это не первое и не послед-нее слово Гегеля о нем. В пору молодости он усматривает в романтической чувственности не отсутствие мысли, а не-прочность, нестабильность ее: "молнии мысли" там и тут пробиваются в точках высшей напряженности чувств; но для устойчивости жизни, где были бы не вспышки, а спо-койный, мерно простирающийся и не гаснущий свет мыс-ли, нужно иное, более адекватное лоно — наука122.

По мере создания такой науки Гегель временами воз-вращается к первоначальному своему, более сдержанному и терпимому, чем в "Феноменологии", отношению к чув-ственности: истинное (но не "всеистинное" !) содержание "не только может быть в нашем чувстве, но и должно быть в нем"; оно существует там как в семени, как в зародыше; но развертывается оно не в чувстве, - "в действительности возвышение и движение предметного содержания проис-ходит в одной сфере - в сфере мышления. Я сам в качестве мыслящего и есть этот переход, это движение духа"123.