— ПРЕМУДРОСТЬ СОЛОМОНА

Анализ песен XI и XII Рая удостоверяет их единство. Однако мы должны вернуться к этому анализу в том пункте, в котором мы его прервали, ибо он явно остался незавершенным. Мы помним, что в начале песни XI, читая тайные мысли Данте, Фома Аквинский различил в них два вопроса: что означает ограничение, положенное хвале доминиканцам: se non si vaneggia', и почему Фома сказал, что никогда не было царя более мудрого, чем Соломон: non surse il secondo? У нас уже есть ответ на первый вопрос, но на второй мы все еще ожидаем ответа.

После речи Бонавентуры танец и пение двух небесных гирлянд возобновляются. Эта чисто поэтическая интермедия наполняет тридцать первых стихов песни XIII. Затем Фома Аквинский возобновляет свою речь, прерванную песнью XII и вмешательством Бонавентуры. Возвращаясь к теме разговора, заданной самим Данте, Фома напоминает поэту, что второй из заданных Данте вопросов еще ждет ответа: «Раз один из двух снопов / Смолочен, и зерно лежать осталось, / Я и второй обмолотить готов» (Рай, XIII, 34—36). В самом деле, при мысли о полноте премудрости, вложенной Богом в Адама и Марию, Данте удивляется тому, что ранее сказал Фома: «Что равного не ведала второго / Душа, чья благость в пятый круг вошла» [то есть Соломон] (Рай, XIII, 46—48). На что Фома отвечает, что все сущее, смертное и бессмертное, есть лишь отблеск Слова, рожденного Отцом и неразрывно связанного с Ним и с Духом Святым объединяющими их узами любви.

И в том ты прав, что естество земное

Не ведало носителей таких

И не изведает, как эти двое.

(Рай, XIII, 85-87).

Сколько объяснений по столь малому поводу, скажет кто-нибудь. Это правда. A priori нельзя отрицать, что Данте мог написать этот богословский пассаж в пятьдесят стихов для собственного удо-вольствия. В любой поэзии есть своя игра, и игра Данте присут-ствует здесь вполне. Но он никогда не забывает своей цели, и здесь он возвращается к ней на наших глазах. Если бы, продолжает Фома, я ничего не добавил к уже сказанному, ты мог бы с полным правом спросить меня: «Так в чем премудрость Соломона несравненна?». Предупреждая этот ожидаемый вопрос, Фома заранее отвечает:

Но чтоб открылось то, что сокровенно,

Помысли, кем он был и чем влеком,

Он, услыхав: ‘Проси!’ — молил смиренно.

(Рай, XIII, 91-93).

Прервав ненадолго наш анализ, приведем библейскую сцену, упоминаемую в этом последнем стихе: «В ту ночь явился Бог Соломону и сказал ему: проси, чтб Мне дать тебе.

Быть может, здесь мы уже начинаем различать цель, к которой нас ведет Данте. Это удобный случай сказать о том, что под цветами скрываются шипы. В тексте Библии Данте призывает нас обратить внимание на слова: «Премудрость... чтобы я умел выходить пред народом сим». Другими словами, он хвалит Соломона не столько за то, что тот попросил мудрости, сколько за то, что, будучи царем, он попросил себе именно царской мудрости. Сам Данте разъясняет это:

Я выразил не темным языком,

Что он был царь, о разуме неложном Просивший, чтобы истым быть царем

(Рай, XIII, 94-96).

Означает ли это, что в глазах Данте воздержание от философствования — большая заслуга для царя, как и для папы? Судя по тому, что мы читаем далее, именно так. Ведь Соломон просил о мудрости

Не чтобы знать, в числе их непреложном,

Всех движителей; можно ль заключить К necesse при necesse и возможном,

И можно ль primum motum допустить,

Иль треугольник в поле полукружья,

Но не прямоугольный, начертить.

Так вот и прежде речь клонил к тому ж я:

Я в царственную мудрость направлял,

Сказав про мудрость, острие оружья.

И ты, взглянув ясней на ‘восставал’,

Поймешь, что это значит — меж царями;

Их — множество, а круг хороших мал».

(Рай, XIII, 97-108).

Кажется ясным, как это отмечается в комментарии Скартаццини, что Данте «хвалит здесь Соломона за то, что он попросил ума, дабы хорошо судить свой народ и править им, вместо того чтобы просить долгой жизни, или богатства, или победы над врагами. Данте хвалит его за то, что он не просил умения решать проблемы метафизики, диалектики и геометрии, которые в эпоху Данте составляли рай схоластиков».

Это вывод уже подсказывает нам определенную интерпретацию присутствия Сигера Брабантского в Раю. В самом деле, не станем забывать, что Сигер присутствует в числе тех, кого Фома Аквинский представляет Данте. В этом малом сонме сам Фома, Дионисий Ареопагит, Исидор Севильский, Боэций, Беда, Петр Ломбардский, Ришар Сен-Викторский и Альберт Великий символизируют Теологию: разумеется, не вовсе чуждую науке, но чистую от любых мирских целей. Здесь же присутствует и один правовед, Грациан, но это объяснимо: ведь вместо того, чтобы злоупотреблять каноническим правом, прилагая его к мирскому порядку, он утвердил «и тот, и этот суд» (Рай, X, 105). Стало быть, автор «Декрета Грациана» символизирует в Рае уважение к гражданскому праву и к каноническому праву, при сохранении различия в их компетенции. Здесь же присутствует и пятый свет — Соломон, которого Данте без колебаний называет прекраснейшим из всех: «La quinta luce, ch’ era tra noi piu bella « [«Тот, ПЯТЫЙ, блеск, прекраснее чем каждый / из нас...»] (Рай, X, 109). Теперь мы знаем, почему это так. За этими учителями, стремящимся лишь к духовной премудрости, за этим правоведом, не применяющим каноническое право к мирским целям, за этим мудрым царем, строго придерживающимся своего царского дела, появляется наконец — последним, но на небе и в том же ряду, что и остальные, — загадочный персонаж: Сигер Брабантский, философ, который стремился следовать исключительно своему философскому делу. Посчитаем ли мы, что Данте поместил его сюда случайно? И можно ли противиться тому предположению, что и он присутствует здесь как символ независимости определенного фрагмента мирского порядка: символ того, что мы называем философией? По крайней мере, мы видим, что контекст в целом подводит именно к этой мысли. Но прежде чем принять такое решение проблемы, мы должны удостовериться в том, что никакой другой ответ не соответствует с большей или хотя бы равной точностью имеющимся данным.