Элиаде и неоплатонизм

Элиаде, отмечает исследователь, проявляет все больший интерес к неоплатонизму, начиная с раннего платонизма. Во время первого периода неоплатонизма, определяемого Плотином (204-270), Элиаде поддерживает стремление последнего подняться выше Платона посредством установления принципа, превышающего Ум («Единое»).

Это была не только реакция против «чисто западного» Христианства, но и стремление к универсальной, трансисторической и примордиальной религии (55, с. 89). Элиаде интересовался ренессансным открытием платонизма и неоплатонизма. Но еще больше его очаровывало то, к чему западные ученые стремились перейти. Козимо Медичи дал Марсилио Фичино для перевода манускрипты

Платона и Плотина. Позже он же приобрел греческую рукопись Corpus hermeticum и попросил Фичино немедленно перевести его.

Таким образом, Фичино перевел и сделал доступным герметический корпус, приписываемый египетскому мудрецу Гермесу Трижды Величайшему до того, как он перевел первых двух.

А. Дуглас отмечает, что именно они привлекали Элиаде гораздо больше, чем традиционные греческая или христианская философия и теология, так как содержат поиск древнейшего универсального откровения и духовности, которые не только включают в себя, но и предшествуют иудаизму, Христианству, Платону и греческой философии, имя своим источником мифические, мистические и магические откровения Востока, Египта и Персии. Эти инновации распространяют не только гуманизм и смелый синкретизм, который инкорпорирует «египетскую мудрость», древнейшие культовые традиции, но и новую «экзальтацию человеческого условия», в которой «теозис человека - характерная тенденция гуманистов - все больше находит свою инспирацию в парахристианском неоплатонизме и герметизме» (цит. по: 55, с. 90). Они несут также религиозный универсализм и новый гуманизм, которые обеспечивают прорыв узкого провинциализма, устанавливают корреспонденции макро- и микрокосмоса и создают в мире более гармоничные отношения.

Заключение. Выводы Алена Дугласа таковы: хотя и у Элиаде много платонического, но он еще ближе к неоплатоническим интерпретациям и разработкам платонизма, чем, собственно, к философемам самого Платона, у которого первого интересует не столько философский анализ, сколько, прежде всего, раскрытие в философии последнего архаического модуса бытия и онтологии, которые предшествовали Платону. При этом не только архаические феномены обнаруживают платоническую структуру, но и эта последняя, в свою очередь, показывает нечто из «универсального», которое трансцендирует ее специфический философский контекст и анализ. Аналогично и неоплатонизм Ренессанса интересовал румынского ученого не так своим специфическим философским анализом, как тем, что открывалось и трансцендировало его особый контекст: жаждой религиозного универсализма и предвечного, стремлением к преодолению узких и провинциальных ограничений исключительно рационального анализа, историзма, традиционной религиозной эксклюзивности, а также использованием герметизма, магии и иных инноваций, которые обычно игнорируются или опускаются модернистским Западом, но которые тем не менее раскрывают глубокие мифические и символические структуры и смыслы (55, с. 90).

Какое существенное воздействие эти проигнорированные положения (герметического, мистического и гностического содержания) оказывают даже на современное ученое и просвещенное сознание, можно видеть на материалах следующей главы настоящего обзора.