БЕСЕДА, НАРЕЧЕННАЯ ДВОЕ, О ТОМ, ЧТО БЛАЖЕННЫМ БЫТЬ ЛЕГКО

Персоны: Михаил, Даниил, Израиль, Ф а р р а, Н а е м а н

Ф а р р а. О Наеман! Утешь меня, друг мой...

Н а е м а н. Кто тебя перепугал, брат Фарра? Дерзай! Мпр тебе! Не бойся! Конечно, ты сидел в сонмище тех: «Гроб открыт — гортань их...»

Ф а р р а.

М и х а и л. Для чего ж ты себе ушей не закупорил воском так, как древний Улике2?

Ф а р р а. Тайна сия мне неизвестна. А знаю, что они мне иапели много чудес, обескураживших сердце мое. Не чудо ли сие? Есть-де в Европе некий пророк, святой Исремей. Он нашел пз трав сок, обновляющий ему и друзьям его молодость, как орлиную юность. Выслушайте второе чудо. Некий доктор медицины питался хлебом только и водою и жил без всяких болезней лет 300. На вот и третье! Некий калмык имеет столь быстрые очи, что яснее и далее видит, нежели какая-либо зрительная трубка. Вот чем меня пленили сладкогласные сирены! А мои очи день ото дня слабеют. Не чаю прожить и 20 лет. Кто же мне и какая страна обновит юность? Век мой оканчивается... Михаил. О Фарра! Не тужи, друг мой. Мы замажем уши твои воском, медом и сотом: вечностью. С нами бог, разухмейте, о невежи! II совет ваш и слово разо-рится, ибо с нами бог. Услышите господа сил, того освятите. «Тот будет тебе в освящение, если будешь уповать на него». А иначе вся ваша крепость, о язычннкп осязающие, язычники неверующие, будет вам камень преты- кання, и камень падения, и падеж сокрушения. «II сокрушатся, и приблизятся, и взяты будут люди, в твердыне своей находящиеся». О друг мои Израиль! Блаженны мы, ибо богу угодное нам понятно.

Израиль. Взгляни на меня, Фарра. Почто ты пленился лестным твоих спренов пением? Вот влеку тебя на камепь претыкания и падения. Почто, забыв господа, святишь то, что не есть святое? «Тот будет тебе в освящение, если будешь уповать на него».

Дани и л. Слушай, Фарра! Разумеешь ли, что значит освятить?

Ф а р р а. Ей-ей, не разумею! Научи меня!

Дании л. Освятить — значит основать и утвердить. Святое же — значит незыблемое, неподвижное... Когда Исаня вопиет: «Господа сил, того освятите», тогда значит, что он один есть свят, т. е. камень тверд, чтобы безопасно основать нам нашего счастия храмину, а но дерзали бы мы святпть ни одной твари, как клятву и песок. «Всякая плоть — сено». Слово же божие, спречь основание, сила и дух, пребывает вовеки. Адамант сам собою тверд есть, а мы, только почитая его таковым, делаем твердым. И сие-то есть: «Будет тебе во освящение, если будешь уповать на него». Спречь освятит тебя и утвердит счастия твой домпк вечно и неподвнжно, если, мппув дряпь, песь песок и сепо, почтешь единого его святым и твердым.

Ф а р р а. Ан, друг мой Даниил! Не худо ты судил.

Дании л. Плюнь же, голубчик мой, на Веремиеву юность, на докторово тристалетие п на калмыцкие глаза. Истинная дружба, правдивое счастие и прямая юность никогда не обветшают. Ах, все то не наше, что нас оставляет. Пускай будет при нас, пока оставит нас. Но да знаем, что все спе неверный нам друг. Один умирает в 30, а другой в 300 лет. Если умирать есть несчастье, так оба бедны. Не велика в том отрада тюремнику, что иных в три часа, а его в 30 дней вытащат на эшафот. Какое же то мне п здоровье, которому концом слабость? Какая то мне молодость, рождающая мне старость? Ах! Не называй сладостью, если рождает горесть. Не делай долготою ничего, что прекращается. Не именуй счастием пичего, что опровергается. От плодов п от конца его суди всякое дело. Не люблю жизни, печатлеемой смертью, и сама она есть смерть. Конец делам, будь судьей!

Не то орел, что летает, Но то, что легко седает. Не то око, что яснеет, Но то, что не отемнеет3,

Вот тебе прямое око, как написано о друге божпем: «Не отемнелп очи его, ни пстлели уста его».

Ф а р р а.

Н а е м а н. О любезная душа! Околдунпл тебя голос сладкий, сиренскпй голос, влекущий лодку твою на камни. Ей! О сих-то камнях голос сей Исапи: «Приблизятся, и сокрушатся, и падут». «Наполнятся дома шумом, и по-чиют тут сирены». Но не бойся! Господь избавит тебя. Положит тебе в основание камень многоценен, краеуго-лен. «Тогда спасешься и уразумеешь, где ты был».

Ф а р р а. Не удивляйся сему, что околдунен, а скажи мне, где не слышится голос пустынных сих птиц?

Сирен лестный океана! Гласом его обаянна, Бедная душа на пути Всегда желает усиутп, Не доплывши брега.

Се исполнилось на мне, что я мальчиком певал.

Наеман. А я тебе взаимно из той же песни воспою:

Распространи бодр ветрила И ума твоего крыла, Плывущи на бурном море. Возведи очеса горе, Да потечешь путь прав.

Ф а р р а. Потолкуй мне, Наеман, что значит сирен? Я слышал, что сирен значит пустынную птицу.

Наеман. Когда не разумеешь, что есть сирен, то не уразумеешь, что есть пустынная птица. Иное разуметь имя, а иное дело разуметь то, что именем означается. Разумеешь имя сие или скажу: звон сей — Христос. Но, дай бог, чтоб ты знал, что сие имя значит.

Ф а р р а. Так потолкуй же мне не имя, но дело.

Наеман. Спрен есть сладкоречивый дурак, влеку- щий тебя к тому, чтоб ты основал счастие твое на камне том, который не утверждает, но разбивает.

Ф а р р а. Разжуй как молено проще и вкуснее...

Наеман. Столько у вас славных и почтенных любо- мудрцов! Все спи суть сирены. Они-то соблазняют в жизни сей плывущих стариков и молодцов. Взгляни сердечным оком на житейское море. Взгляни на протыкание и падение плывущих и на вопль их. Один возгнездиться хотел на капитале, как Ноева голубица на холме, и под старость сокрушился. Другой на плотоугодии думал создать дом свой и в кончину лет постыдился. Иной основался на камне милости исполииской и был ему претыка- нием. Ты думаешь, но и ревнуешь сесть па камень плотской юности, плотского безболезппя и плотских очей твоих, и се ожидает тебя претыкание, падение и сокрушение.

Ф а р р а.

Наеман. Затем, что в суете. Не хотят они в гавань и в лоно Авраамово, на матерую и твердую землю со Израилем, но с фараоном. Вот вам благолепная фигура и преподобный образ надежды и обманчивости! Гаванью, или лоном, образуется упование, а морем и водою — лживость всякой плоти. Во Евангелии камень и песок есть то же. На этом мудрый, а на сем домик себе строит муж беспутный. Ковчег и потоп не то же ли? Вода и елисей- ское железо4 не то же лп? Сорокалетняя пустыня и обе-тованная земля не то же ли? Что только преходит Изра-иль — все то море, вода, зыбкость — основание и упование юродивых мужей, как написано: «Река текущая — основание их»; «почиют тут сирены»; «возволнуются и почить не смогут; не радоваться нечестивым».

Фарра. Ты уже и много пасказал и завел в любопытство. Так скажи же мне: для чего ипые толкуют, что Исапны ейреиы6 суть то пустынные птицы, а возгнезды- ваются в пустом Вавилоне-граде?

Наеман. О младенец с бабьими твоими баснями! Разжуй только зубом мужским сей час по-Самсонову, найдешь в жестком нежное, а в пустом — ппщу. Пустынные птицы — разве то не лжепророки, пустое поющие? Пустой Вавилон — разве то не спрепский камень? Не все ли пустое, что суета? II не все лп то вода, что не твердое? Послушай, вот птица! «Ефрем, как голубь безумный, не имеющий сердца». Учеников сих птиц называет Михей дочерьми снрсискими и, точпо о Самарии, которая таких птиц довольно у себя имела, вопиет: «Сотворит плач, как ЗМІННІ, и рыдание, как дочерей сиреискпх». К сим-то бе-зумным птицам следующий божий отзыв: «Приступите ко мне, послушайте меня, погубившие сердце, сущие далеко от правды». О сих же птицах нечистых Осна поет вот что: «Как же птпцы небесные, свергну я... Горе им, ибо отскочили от меня». Учеников же их называет детьми вод: «Как лев, возревет господь, и ужаснутся дети вод». Дети вод и дочери сиренскпе есть то же. У Исапп называются отнятыми парящих птиц птенцами.

Зачем туда? Затем, чтоб все дни жизни своей кушали грязь. Сии-то суть ангелы лютые, псы, злые делатели, облака бездождные, водные, земные, духа не имущие...

Фарра. Полно! Полно! Поговори еще мне о добрых птицах. Я уже и разумею, что, конечно, не худо поет оная итпца: «Глас горлицы слышен в земле нашей».

Н а е м а н. Несколько тебе благовествующих птиц выпущу из ковчега. Взгляни! «Кто они, которые, как облака, летят и, как голуби с птенцами, ко мне?» Как темпа и топка вода во облаках воздушных, так вода глубока — совет в сердце мужей сих и их птепцов. II как голубииы очи выше волнования сиренскнх вод, так сердце их выше всей тлени поднялось. Взгляни еще на горний хор ПТІЩ прозорливых: «Поднял вас, как па крыльях орлих, и привел вас к себе». «Где же труп, там соберутся орлы». Не орел ли то: «Ангел господен восхитит Филиппа»? Не орел ли то: «Не обретется Енох в живых»? Не орел ли то: «Взят был Илия вихрем»? Вот орел парит: «Знаю человека, прошедшего небеса». Вот орел: «Берет Аввакума ангел господен за верх его». Вот орел: «Вознесу тебя, господи, ибо поднял меня ты». Взгляни же на сего любезного орла: «Видел я славу его...» Куда-то они летят? Ах, превзошли они труп и тлень. Устремили взор на того: «Возьмется от земли жизнь его». «Взовьется великолепие его превыше небес». Ах! Взглянп сюда!.. Не се ли та благо- вестница с масличною веткою из Ноевого ковчега, мир нам приносящая, летит? И, летя, вот что, кажется, поет: — Дерзайте! Да не смущается сердце ваше потопом вод епрснских! Я вижу холм незыблемый, верхи гор, ИЗ- ПОД потопных волн выпикающпх, провижу весьма издалека землю и гавань. Веруйте в бога: там почием. «Кто даст мне крылья?» «Очи ваши узрят землю издалека». А мне любезная и горлица спя. Летит вверх, поющп: «Воспою ныне возлюбленному песнь». О Фарра! Фарра! Чувству-ешь ли вкус в пророчиих музах? А иначе беги и прнло- жпся к галатам.

Фарра.

Н а е м а н. Ей, друже, верю, что больше елея имеет во умащении своем льстец, нежели в наказании своем отец, и что ложная позолотка есть блистательнее паче самого злата, и что Иродова плясавица гораздо красивее, нежели Захарпнна Елпсавет6. Но помни притчи: «Не славна изба углами, славна пирогами», «Не красна челобптна слогом, но законом». В самом сладчайшем яде внутренний вред уничтожает сладость. Предревняя есть притча спя: 'Атт/.о; с uotio; 'а/л^Е»*; — «У истины простая речь».

Инако поют в костеле, и ипако на маскараде. Смешон, кто ищет красных слов в том, кого спрашивает о дороге, и кто лакирует чистое золото. На что пророчним песням блудословне? Пусть покрывается им сиренская ложь! А то, что они ноют во фигурах, фигуры суть мешочки на золото п шелуха для зерна божиего. Сие-то есть иносказание и истинная она ігріг , сиречь творение, положить в плотскую пустошь злато божие и сделать духом из плоти, авось либо-кто догадлив найдет в коробочке прекрасного отроча еврейского, взятого выше вод сирепских человека. «Творят ангелы своп духи (духами)». Вот истинные пииты, сиречь творцы и пророки, и сих-то писания любил читать возлюбленный Давид: «В творениях руку твою изучал».

Фарра. Однак мне приятны и ковчеговы птички. Мудренько поют. Выпусти еще хоть одну.

Михаил. Я тебе выпущу, обратись сюда, Фарра! Возведи очи. «Как ласточка, так возопню, и как голубь, так поучуся». Ф а р р а. Какой вздор? Громкие ласточки в каких странах родятся? А у нас опп то же, что сверчки. Голубь глупее курпцы, как может любомудрствовать? Видишь ли, сколь строптивые музы пророческие? Вот каких птиц насобрал в свой ковчег Ной! А мои сирены нежно, сладко, ясно, громко и самыми преславными модными словечками воспевают. Самые морские волны, кажется, что от их пения поднимаются и пляшут, будто от Орфеевой псалтыри 7, и нет столь глупого скота и зверя, даже и самого нечувственного пня н холма, чтоб их не разумел, чтоб не скакал и с воскликновением не восплескал в ладони, и не дивно, что Вселенную влекут за собою.

Михаил. Не бойся, Фарра. Израиль видпт двое. А сие-то есть жезло и власть ему сделать из яда еду, из смерти жизнь, из обуялости вкус, а из шероховатого гладкое и ничтоже его вредит. Он сеет камень, переходит море, поднимает змия и пьет мирру в сладость. Его желудок все варит в пользу, а зубы все стирают и все превращают во благое. Слушай, Израиль! Раскуси ему Езекиину мысль. Испей шероховатую сию речь так, как написано о тебе: «От потока на пути пьет...» О Израиль! Переходи поток, исходи на второе, то есть твое.

Израиль. «Господь дал мне язык...» Ласточка и голубь значат Израиля. Взгляни, Фарра, на стену и скажи, что видишь? Взгляни сюда!

Фарра. Вижу картинку, где написана птичка, поднявшаяся из морского берега и летящая па другой, невидный берег.

Израиль. Сия есть израильская картина, нареченная символ. Ласточка, убегая от зимы, летит через море от северного брега на южный и, летя, воппет: «Нет мне мира здесь». В сей-то символ ударяет Еэекипного сердца луч сей: «Как ласточка, так возопию». Израиль везде видит двое. Ласточку осязает, а чрез нее, будто чрез примету, ведущую к цели, провидит чистое, светлое и божественное сердце, взлетающее выше непостоянных вод к матерой и теплой тверди. Сие-то есть стоять на страже с Аввакумом, возводить очи и быть обсерватором на Сионе. Необрезанный же сердцем видпт одни приметы, без меты. Взгляни, Фарра, и иа сей символ. Видишь окрыла- тевшую деву, простершую рукп и крылья и хотящую лететь чрез пучину морскую к возникающим издалека холмам. А любезный ее над холмами из облака взаимно к ней летит уже, простирая к объятию рукп свои. Здесь видишь плавающий ковчег. Сия есть чистая жена, о ко-торой написано: «Даны были жене два крыла орла вели-кого». Блаженной сей жепы потопом блевотин своих не мог потопить змий семиглавый. Она-то вопиет: «Кто даст мне крылья?..» Вот тебе, ласточка: «Как ласточка, так возоппю...» «Не в силе великой, пе в крепости голос ее, но в духе моем»,— говорит господь-вседержитель. «Радуйся очень, дочь Сиона, проповедуй, дочь Иерусалима!» Не ласточка лп Навел, проповедующий не в мудрости слова, и мирского витийства, и сиренского блудословия, но в научении и спле духа святого? А когда ласточка кричит, что для нее северный брег опасен и что узнала она надежный южный брег, так не двое ли она видит? И не то же лп нам благовестит: «Знаю человека», «О сем похвалюся». Не то же лп, что Давид: «И полечу, и почию»? Не то же лп, что ангел: «Се благовествую вам радость большую»? «Нет здесь...» «Там его узрите...» «Нет мне мира здесь». Сам Езекпя, сказав: «Как ласточка» и прочее, сплошь прибавляет сие: «Исчезли бо очи мои», сиречь перестал я то видеть, что прежде видел. Я видел одну воду, одну плоть и кровь, и одну пустошь и суету, и сие есть одно, и есть ничто, посему я и слеп был, видевший то, что ничто и одна только тень есть. Ныне же глупое око мое исчезло и преобразилося в око веры, видящей в телпшке моем обонпол непостоянной плоти и крови, твердь и высоту господа моего, духа божиего, содержащего своею горстью прах мой, п сие есть второе и надежное, второй человек — господь мой. «Он избавил меня и отнял болезнь души моей». Отсюда все воскресшие возблагосло- вят тебя, и я, оживший, как ласточка, так возопию и как Павел, так поучуся. «Отныне бо детей сотворю, которые возвестят правду твою...» «Отныне ни единого не знаем по плоти. Если же и разумели мы по плоти Христа, но ныне к тому не разумеем».

Посмотри же, Фарра, и на другой символ, в центр коего ударяет спя ж Езекиина речь. Взгляни сюда!

Фарра. Вижу. На самом верху камня, в середине моря стоящего, стоит какая-то птичка. Камепь схож на сиренский.

Израиль. Как ему быть спренским, когда голос символов есть таков: In constantia quiesco, сиречь «На незыблемости почиваю». Какая верность на спренском, волнами покрываемом? Сей есть каменный холм вечного, возникший из-под вселенского потопа, на котором упокоился Ноев голубь, с таким благовестпем: Inveni portum Jesum. Саго, munde, valete! Sat me jactastis. Nunc mihi certa quies8, сиречь «Прощай, стихийный потоп! Я почию на холмах вечного, обретя ветвь блаженства».

Вот тебе Ноев голубь! Послушай голоса его: «Лета вечные помянул н научился». «Поставь на камень ноги мои». «На камепь вознес меня ты». «Господь — утверждение мое и камень мой».

Вот еще голубь: «С усердием гоню, к намеренному теку».

II как достигну воскресения мертвых? «Разумели мы по плоти Христа, но ныне к тому не разумеем». Пожалуй, посмотри мне и на сына Ионина, сиречь голубиного. «Блажен ты, Симон, сын Ионин. Ибо плоть п кровь не явили тебя (меня), но отец мой, который на небесах... Ты камень (кифа), и на сем камне утвержу всю церковь мою...»

Слыхал ли ты о Данниловом камне? Се он есть. Слышал ли замок апокалиптичный? Се он есть. Слышал ли рай? Вот он тебе! Слыхал ли о земле дивной, что от воды и посреди воды? Вот же тебе обетованная земля! Вспомни евангельский маргарнт 9. Вспомни обретепную драхму 10. Вспомни освобождение, исцеление, воскресение и проч. и проч. и проч. Все сне и все пророческие музы, как пра- волучные стрелы молнипны, в сен святой и единый камень ударяя, путеводствуют. Видишь, Фарра, в какую гавань доплыла речь Езекиииа! Не дерзай же хулить птиц Ноевых. Они поют тихо, но голос тонок их, остер и высок. А сирены, как лебеди, возносят громко крпк, но, по пословице, «Высоко полетела, да недалеко села».

Фарра. Право, я влюбился в ваши птпчкп. Ковчег ваш подобен троянскому копю 11. Выпустите мне еще хоть одну. Люблю, что поют двое: одно в ушп, другое в разум, как написано: «Двое их слышал». Теперь вижу, что не пустая древняя та притча: «Глуп, кто двоих насчитать не умеет». Видеть кошелек — не знать, что в кошельке,— сие есть видя не видеть. Видно, нужно везде видеть двоих. Видеть болвана — не знать, что в болване, есть не знать себя. Сирены поют воду, а ваши птицы — воду и гавань. Вода есть кошелек, а гавань есть империал 12. Тело есть вода и кожа, в которую одет истинный наш Адам.

Даниил. О Фарра! Начал ты издавать благоухание. «Сот искапают уста твои, невеста». Вот сей-то сот закупорит тебе уши противу сирен.

Ф а р р а. Выпусти, Даниил, еще хоть одну мне райскую птицу.

Дании л. Изволь! Еще ты такой не видал. Лови ее! «Еродпй на иебесах познал время свое».

Фарра. Дичину ты выпустил. Я и имя ее впервые слышу. Скажи мне, какой сей род есть птицы еродий?

Данин л. У древних славян она еродий; у эллинов — пеларгос, у римлян — кикониа, у поляков — боцян, у малороссиян — гайстер, похожа на журавля. Еродий а — значит боголюбный, если слово эллинское. Но что в том нужды? Брось тень, спеши к истине. Оставь физические сказки беззубым младенцам. Все то бабье: и баснь, и пустошь,— что не ведет к гавани. Секи скорее всю плоть по-израильски. Сержусь, что медлишь на скорлупе. Сокрушай и выдирай зерно силы божией. Еродий знаменует веру во Христа, а яснее сказать — израильское око, видящее двоих,— вот тебе гайстер. Будь здоров с ним! С небес перепел...

Фарра. Конечно ж, есть причина, для чего взят он в образ сей.

Дании л. Конечно, троякая вина сему есть: 1-я — что гнездится на кирхах; 2-я — что съедает змей; 3-я — что в старости родителей кормит, храпит и носит. Кирха — значит двор божий. «Сколь возлюблены селения твои...» «Птпца обретает себе храмину...» «Там птицы возгнездятся». «Еродиево жилище предводительствует». Еродий всегда на высших местах — на шпилях и на куполах гнездится, будто предводитель прочим птицам. «Блаженны живущие в доме твоем». Вот тебе еродий: «Едино просил от господа» и проч. Вот еродий: «Обретает его Иисус в церкви». А сии тебе разве пе предводительствующие суть еродии? «Взошли на горницу, где были пребывая, Петр и Иаков, и Иоанн, и прочие единодушно вкупе. II был внезапно с небес шум.., и псполнилися все духа святого, и начали говорить иными языками...» Вот что в сей птице великое! «Познал время свое». Видно, что она познала двое — время и время. О, кто сей прекрасный еродий есть! — послушай его: «Се зима прошла, дождь (потоп) отошел, отошел себе, цветы явилися на земле» и проч. Видишь ли, что знают и куда летят Ноевы птицы?

а "Ерос значит желание, по-римски Купидон, Zeus, Juppiter, или Діш. Отсюда слово Еродий то же, что Филофей.

К Авраамовому заливу и к гавани той: «Господь пасет меня...»

На, вот тебе стадо п бестолковых гайстров: «Лицо не-бесное умеете рассуждать». «Горе вам, смеющимся ныне!»

Фарра. А почему ты пх назвал бестолковыми? Ведь их за прогностики Христос не осуждает.

Даниил. Они через солнце разумеют разумно непогоды, но не прозорливы узреть второе время, сиречь царствие божие. Надобно знать с Даниилом время одно и время второе. Из сих полувремен все составлено. «И был вечер, и было утро —день един». Одно время есть плакать, а второе время смеяться. Кто одно знает, а не двое, тот одну беду знает. Вот еще бедные гайстры! «Взалчут на вечер...» «Возволнуются и почить не смогут». О без-умно возгнезднвшихся сих гайстрах можно сказать:

Их твердь — одна вода, В средине их — беда.

Смеяться ныне и веселиться здесь — значпт не видать ничего, кроме тьмы и стихийной сени. «Горе вам, смеющимся ныне». И когда Петр сказал: «Добро нам здесь быть», тогда вдруг обличен: «Не знающий, что говорит». Он разделял Мойсея от Илии, Илию от Христа, не познав еще истинного человека, кроме человеческой плотп пли стени. А когда проснулся, тогда сделался мудрым ероди- ем и, познав двоих, познал истинного, сверх человеческой сени, человека, который есть един во всех и всегда. «Пробудившись, видели славу его». «Обрелся Иисус един». «Он есть всяческое во всем». Простой еродий на одних небесах видит двойное время: стужу и теплоту, зиму и весну, покой и досаду, а тайный еродий, сиречь Израиль, сверх стихий и сверх самого тонкого воздуха видит тончайшее второе естество, и там сей еродий гнездится. «Что мне есть на небесах? И от тебя что захочу на земле?» Сие второе естество, что в стихиях пли кроме стихий, бог знает. Однак Израиль познал оное.

Фарра. О Даниил! Ей, понравились мне твои гайстры. Выпусти еще хоть одного!

Даниил. Разве и тебе хочется быть гайстром?

Фарра. Вельми хочется, но да не бестолковым же.

Даниил. И мудрый часто претыкается. «Такое время с вами я, и не познал ты меня, Филипп?» «Не

можешь ныне tto мне идти». «Отвержешьея меня трижды». Дай бог, чтобы ты был в лике сих гайстров: «Сей есть живот вечный, да знают тебя, и его же послал ты...» Вот предводитель и царь их! Послушай его: «Дух господен на мне...» Наречи лето господнее приятное и день... Вот и сей не последний: «Се ныне время благоприятно! Се ныне день спасения! Вот сколь нужно слово сие! І\ші}і zaicov. Nosce tempus — «Познай время». «Еродий познал время свое — горлица и ласточка... О еродиево жилище! Блаженно ты! Не то ли оно? По земле ходящие, обращение имеем на небесах». «Праведных души# в руке божией...» «Боже сердца моего! Душа моя в руке твоей». «Под сень его возжелал и сел...» «Авраам рад бы видеть день мой, и увидел, и возрадовался». «Им же отво- рилися очи, и познали его, и тот невидим был им». Да избавит же тебя господь от тех юродов.

«Еродпй познал время свое: горлица и ласточка... Люди же мои сии не познали судеб господних». «Возлюбили паче славу человеческую, нежели славу божию». «Ослепи очи их, да не видят, ни разумеют!» — вопиет Исайя, увидев славу Христа господня. А они хвалятся: «Да едим и пьем, ибо утром умрем». Умирайте! Умирайте! Ибо нет вам разуметь двоих. Видите, о ночные вороны, один только днешнпй вечер, одну только воду с сиренами. Сия-то мрачная слава ослепила вам очи, да не видите утренней оной славы: «Восстань, слава моя! Восстану рано». Для чего вы, о звери дубравные, в ложах своих легли, не дождав блаженного оного второго дня: «В утро же видел Иоанн Иисуса. Сей агнец божий! Сей есть, о нем же я рек». Вы есть тьма миру и волки не из числа тех. «Вениамин— волк, хищник, рано есть еще...» Но вечером глотающие все без остатка наутро, да «остатки нечестивых употребятся».

Фарра. Я вовсе пе разумею, что значит остаток...

Даниил. О, дряхлый и косный Клеопа! Остаток есть то же, что барыш, рост, приложение, прилагаемое прекрасным Иосифом в пустое вретище Вениаминово 13. И сего не разумеешь? Не приложатся ж тебе лета жизни...

Фарра. О, ныне разумею, и приложатся мне, как Езекии.

Даниил. Останок есть лето господне приятное iubilaeus annus14, день воздаяния, весна вечности, таящиеся под нашим сокрушением, будто злато в сумах Вениаминовых 15, п воздающие Израилю вместо меди — злато, вместо железа — серебро, вместо дров — медь, вместо камня — железо, вместо несочного фундамента — адамант, сапфир и апфракс ,6. Читал ли ты в притчах: «Исцеление плотью и приложение костью»? Плоть бренная твоя есть то здешний мир, и днешний вечер, и песочный грунт, и море сиренское, и камни иретыкания. Но там же, за твоею плотью, до твоей же плоти совокупилась гавань и лоно Авраамово: земля посреди воды, словом божпим держима, если ты не ночной, но излетевший из ковчега ворои, если ты ласточка или голубица, узнавшая себя, сиречь видящая двоих: мир и мир, тело и тело, человека и человека, — двое в одном и одно в двоих, нераздельно и неслитно же. Будто яблоня и тень ее, дерево живое п дерево мертвое, лукавое и доброе, ложь и истина, грех и разрешение. Кратко сказать: все, что осязаешь в на-ружности твоей, если веруешь, все то имеешь во славе и в тайности истинное, твоею ж внешностью свидетель-ствуемое, душевным телом духовное. В сей-то центр ударяет луч сердца напере пикового. «Всяк дух, который исповедует Иисуса Христа, во плоти пришедшего (плоти приложившегося), от бога есть». Знаем же, что когда явится, подобны ему будем, ибо узрим его, каков же есть. II всяк имеющий надежду сию на него очищает себя, ибо же он чист есть».

Вот тебе останок! Вот приложение костям твоим! Все тебя оставит, а сен останок никогда. «Все проходит, любовь же нет». «Господа сил, того освятите...» Ныпе разу-меешь ли надежду твою и ложь сиренскую? Вот тебе вместо тристалетнеп вечная память и юность. Будь здо-ров! «В память вечную пребудет праведник». От шума сиренских вод не убоится. Се есть жизнь вечная. Ныне «обновится, как орлиная, юность твоя». Но не тех орлов, что опять стареют и умирают, но тех, которые в познании самого себя весьма высоко вознеслись — выше всех стихий и выше самого здешнего солнца, ибо и оно есть суета и ветошь, к оному пресветлепшему моему солнышку. «Ты же тот же есть...» «Одевайся светом солнечным, как ризою». Говорящий к нам сие: «Поднял вас, как на крыльях орлих, и привел вас к себе. II видел в трупе нашем славу его, во льве сем сот вечности его, во тьме сен свет неве- черннй его, в воде сей нашей твердь гавани его». Труп

ЄСТЬ ВСЯ}\ бренный человек, п Библия есть человек и труп. Найдя в нашем трупе свет и сот, находим после того сию ж пищу и в Библии, да исполнится сие: «Где же труп, там соберутся орлы». Высокую сей труп обещает трапезу, высоко и мы возлетели, где царствуют вечная сладость и вечная юность.