Приложение

Нижеследующая радиобеседа, выщедшая в эфир в феврале 1937 г. в серии «Церковь, общество и государство» и опубликованная в журнале «Лиснер», имеет некоторое отношение к теме предыду­щих страниц данной книги.

To, что между Церковью и Миром существует противосто­яние, есть убеждение, извлеченное из высшего авторитета. Из уроков истории мы также знаем, что определенное напряже­ние между Церковью и Государством даже желательно. Когда Церковь и государство находятся в полном раздоре, это бо­лезнь государства; когда же Церковь и государство уживаются вместе слишком хорошо, — что-то не так с Церковью. Однако различие между Церковью и миром не таклегко провести, как различие между Церковью и государством. Здесь мы имеем в виду не какое-то одно сообщество или церковную организа­цию, но всецелое число христиан как таковых; и, соответ­ственно, не какое-либо отдельное государство, но общество в целом, мир в его секулярном аспекте. Противоположность су­ществует не просто между двумя группами людей: каждый ин­дивидуум сам является полем борьбы сил Церкви и мира.

Вы можете подумать, что под «миссией Церкви по отноше­нию к миру» подразумевается только ее разговор с миром. Мне бы хотелось сделать это понятие более насущным, расширив его до «миссии Церкви вмешиваться в мир». Часто допускает­ся, — но этому я, все же, хотел бы возразить, — что все строится на принципе «живи и жить давай другим». Считается, что если государство оставляет Церковь в покое и до некоторой степе­ни ограждает ее от посягательств со стороны, то и Церковь не имеет права вмешиваться в организацию общества или в поведе­ние тех, кто отвергает ее убеждения. Считается, что любое подоб­ное вмешательство будет подавлением большинства меньшин­ством. Христиане должны усвоить совершенно иное видение своего долга. Ho прежде чем предложить, как Церкви следует взаимодействовать с миром, надо попытаться ответить на воп­рос: почему она должна вмешиваться в мирские дела?

Необходимо сказать прямо, что между Церковью и миром невозможен никакой Перманентный modus vivendi.

Церковь существует не только для избранных, — иными словами, тех, кого их темперамент приводит к данной вере и данному поведению. He позволяет она нам также быть хрис­тианами в одних социальных связях и нехристианами в других. Ей нужен каждый, и ей нужен каждый человек целиком. По­этому она должна бороться за такие общественные условия, которые могут дать нам максимум возможностей для христи­анской жизни и максимум возможностей для других стать хри­стианами. Она утверждает парадокс, что, хотя каждый из нас и ответствен за свою собственную душу, все мы ответственны за все другие души, находящиеся, подобно нам, на пути к не­бесам или аду. И — еще один парадокс: в то время как христи­анское мировоззрение в мире, счастье и благоденствии наро­дов видит только средства, а не цели сами по себе, христиане преданы осуществлению этих идеалов более глубоко, чем те, кто рассматривает их как цели.

Итак, как же должна Церковь вмешиваться в мир? Я не ставлю своей целью занимать остаток предоставленного мне времени осуждением фашизма и коммунизма. Данная задача была более умело выполнена другими, и их выводы могут быть приняты как сами собой разумеющиеся. Подхватив подобные суждения, я мог бы получить от вас определенного рода одоб­рение, чего мне бы не хотелось. Я подозреваю, что значитель­ная доля неприязни к данным философиям в нашей стране в равной степени обязана как ложным, так и истинным причи­нам, и окрашена самодовольством и ханжеством. Критиковать иностранцев легко, безопасно и приятно; это имеет то преиму­щество, что отводит внимание от пороков нашего собственно­го общества. Мы также должны проводить различие между на­шей оппозицией идеям и нашим осуждением практики. И фашизм, и коммунизм содержат фундаментальные идеи, не­совместимые с христианством. Ho на практике фашистское или коммунистическое государство может в большей или меньшей степени осуществить свою идею и может быть более или ме­нее выносимым. C другой стороны, подобная практика или какая-либо другая, в равной мере вызывающая возражения, может легко навязать себя обществу, номинально привержен­ному совершенно иным принципам. He нужно полагать, что наша форма конституционнойдемократии — единственная, под­ходящая для христианского народа, или что она сама по себе яв­ляется гарантией против антихристианского мира. Поэтому вме­сто простого осуждения фашизма или коммунизма нам имело бы смысл осознать, что мы также живем в условиях массовой цивилизации, следующей многим ложным амбициям и лож­ным желаниям, и что если наше общество совершенно отре­чется от своего послушания Богу, оно станет не лучше, а воз­можно, и хуже, чем некоторые из тех обществ за рубежом, которые мы всенародно осуждаем.

Под «миром», таким образом, для моей настоящей цели я подразумеваю, в частности, мир нашего острова. Влияние Церкви может осуществляться по нескольким направлениям. B зависимости от характера или времени определенных дей­ствий она может им противостоять или их поддерживать.

Мне не хотелось бы, однако, заниматься вопросом о том, какого рода проблемы могут возникать время от времени. Я хочу лишь высказать предположение, что задачей Церкви в наше время является более глубокое исследование нашего об­щества, которое должно исходить из вопроса: до какой степе­ни основы нашего общества являются не просто нейтральны­ми, но положительно антихристианскими?

Нет нужды настойчиво утверждать, что конечные цели че­ловека церковного и цели светского реформатора весьма раз­личны. B той мере, в какой цели последнего направлены на до­стижение подлинной социальной справедливости, они должны входить и в цели первого. Ho одна причина, почему жребий свет­ского реформатора или революционера кажется мне более лег­ким, такова: дело в том, что зло мира по большей части рас­сматривается им как нечто внешнее себе. Оно мыслится им совершенно безлично, так что нечего и менять, кроме деталей механизма, или, если зло является воплощенным, оно всегда воплощено в другихлюдях — классе, расе, политиках, банкирах, производителях оружия и так далее, — но никогда в себе.

Недостаточно просто видеть зло, несправедливость и стра­дания этого мира и бросаться в действие. Мы должны знать, — а здесь только богословие может помочь нам, — почему эти вещи плохи. B противном случае мы можем исправить некоторые не­справедливости ценой создания новых. Если этот мир, где я и большинство моих собратьев живем, непрестанно отдаляя себя от Бога, подвергает нас единственному великому риску окончатель­ного и полного отчуждения от Бога после смерти, то в нем кро­ется неправда, и я должен пытаться помочь ее исправить. Если же существует некая глубокая безнравственность, к которой мы все причастны в силу условий жизни в обществе вообще, то она является предметом серьезнейшей заботы Церкви. Я не социолог и не экономист, и в любом случае было бы неуместным в данном контексте выводить какую бы то ни было формулу исправления мира. Дело Церкви в гораздо большей степени — говорить о том, что плохо, то есть о том, что несовместимо с христианским уче­нием, нежели предлагать определенные схемы усовершенствова­ния. To, что правильно, входит в область обусловленного и за­висит от времени и места, уровня культуры, темперамента людей. Ho Церковь может говорить о том, что всегда и везде дурно.

Возможно, главным грехом нашего времени, с точки зрения Церкви, окажется Алчность. Несомненно, есть нечто ложное в нашем отношении к деньгам. Инстинкту стяжания потвор­ствуют в большей мере, чем творческому и духовному. Тот факт, что деньги всегда оказываются в наличии для целей при­обретения больших денег, в то время как столь трудно полу­чить их для целей обмена на товары и для нужд наиболее нуж­дающихся, беспокоит тех, кто не является экономистом. Я никоим образом не уверен, что поступаю правильно, увеличи­вая доход путем покупки акций компании, делающей незнамо что, функционирующей, возможно, за тысячу миль отсюда; в контроле над ней я не имею действенного голоса, но мне она рекомендована как надежное капиталовложение. Еще менее я уверен в том, нравственно ли мне быть заимодавцем, то есть покупать облигации и краткосрочные долговые обязательства. Я знаю, что мне грешно спекулировать; но где следует прове­сти линию между спекуляцией и тем, что называется закон­ным капиталовложением, никоим образом не ясно. Я кажусь мелким ростовщиком в мире, управляемом по-преимуществу крупными ростовщиками. И я знаю, что Церковь когда-то осуждала все это. И я полагаю, что современная война преж­де всего обусловлена некоей безнравственностью конкуренции, всегда присутствующей во времена «мира»; и что до тех пор, пока это зло не будет излечено, никакие лиги, разоружения, коллективная безопасность, конференции, съезды, соглаше­ния, договоры не будутдостаточны, чтобы ее предотвратить.

Любой механизм, сколь бы красив он ни был на вид и сколь бы чудесен он ни был как продукт ума и мастерства, может использоваться как для дурных, так и для благих целей; это столь же верно относительно социального механизма, что и относительно конструкций из стали. Я думаю, что более важ­ным, чем изобретение новой машины, является создание у людей определенного настроя ума, — такого, чтобы они могли научиться правильно пользоваться новой машиной. Еще важ­нее в данный момент было бы распространение знания о том, что есть зло — нравственное зло — и почему это зло. Bce мы ис­пытываем неудовлетворение от пути, которым следует мир: кто-то считает, что его продвигают не в том направлении, в чем все мы так или иначе соучаствуем; кто-то полагает, что если мы всецело доверимся политике, социологии или эконо­мике, то лишь переложим ответственность с одних плеч на другие. И здесь — извечная миссия Церкви: утверждать, вне­дрять в умы и применять истину Слова Божия. Мы не можем довольствоваться тем, чтобы быть христианами на богослуже­ниях и просто светскими реформаторами — все прочие дни не­дели, ибо существует один вопрос, и на него мы должны отве­чать сами каждый день и в связи со всяким делом. И именно Церковь призвана извечно отвечать на этот вопрос: для чего мы рождены? Какова цель Человека?