[67] Николай Кузанский

• Немецкий философ, ученый, богослов

Родился: 01.08.1401 г. Умер: 11.08.1464 г.

Прожил — 63 года

«Человек есть собственное царство, свободное и благородное».

(Николай Кузанский) продолжает свои правовые штудии. Здесь происходят его многочисленные знакомства с молодежью, которая спустя годы будет очень известной в сферах науки и политики, а двое друзей юности даже станут папами римскими — Николаем V (понтификат в 1447 - 1455 гг.; он сделает Николая из Кузы кардиналом) и Пием 11 (первосвященство в 1458 - 1464 гг.; в 1459 г. он вызовет Кузанца из Тироля в Рим и назначит генеральным викарием, т. е. своим первым заместителем [помощником]).

Под влиянием своего друга флорентийца Паоло Тосканелли Николай приобщился и приохотился к занятиям естественными науками, а также географией, возрождавшейся в тот период.

Стал доктором канонического права.

Некоторое время Николай работал юристом у трирского архиепископа Отто фон Цигенхейна.

Было в юридической практике Николая и такое, что, будучи в Майнце, он проиграл свой первый процесс, вследствие чего охладел к своей правовой профессии и обратился к богословию, став со временем выдающимся проповедником.

В 1425 г. Николай переезжает в Кёльн и, уже имея степень доктора канонического права, приступает к занятиям в Кёльнском университете, где обширно и углубленно изучает философию и богословие.

Большое, просто огромное, влияние на Николая оказал каталонец Рай- мунд Луллий.

Чтобы сделать выписки из сочинений Луллия, Николай в 1428 г.

Сделал успешную церковную карьеру:

/ Признааая большие заслуги Николая перед церковью, папа Евге-ний IV объявил его кардиналом. Но так как перед самым актом возведения Николая в сан папа умер, то эту обязанность исполнил его преемник Николай V. Произошло это событие 20 декабря 1448 года. /

Папа Пий II первым ввёл новое церковное поименование Николая — Николай Кузанский.

В 1450 г. Николай стал епископом Бриксенским.

Николай был страстным гуманистическим «охотником» — искал древние рукописи.

Прославился как неутомимый исследователь, мастерски владеющий мыслью и склонный возделывать только нераспаханные умственные поля:

/С Характер тем у Николая определялся родом его занятий. Божественным задавались для него границы допустимости, а человеческое... Человеческое рвалось из него самого. Теоретизируя, он лишь замыкал эти полюса (на манер лампочки между электродами батарейки) в некое светящееся единство: ¦ Человек есть бог, но не абсолютным образом, ибо он человек. И тем не менее человек, подобно Творцу, содержит всю Вселенную, однако удерживает он это лишь так, как это позволяет сделать ему ограниченный человеческий способ. ¦ <Э /

Любя философию и много занимаясь ею, Николай в то же время имел сложившиеся установки и иной мирообъяснительной ориентации: для него была вполне естественной абсолютная уверенность в том, что Моисей раньше философов описал творение мира.

В произведениях Николая много ссылок на Платона, часты упомина-ния апостола Павла, Сократа, Августина, Боэция, ведется речь об Анаксагоре, Пифагоре, Демокрите, Аристотеле, Плагине, Прокле, Фоме Ак- винском, Экхарте, Дионисии Ареопагите, Давиде из Динанта...

Николай первым заметил, что теология имён совсем не возвышает Бога, а, напротив, делает его зависимым от творения, поскольку в ней свойствами произведения пытаются охарактеризовать сущность Творца, что не только само по себе странно, но еще и крайне неубедительно:

/ Кузанец впервые продолжил предшествовавшее ему воззрение, что «Бога можно именовать материей, умом и природой, а видимый мир — видимым Богом» новым ракурсом его понимания, а именно:

Бог не может мыслиться как нечто, поскольку не исчерпывается не только каждым из них, но и ими всеми; поэтому, называя Бога именами или отождествляя его с тем или иным срезом нашего представления о мире, мы не должное воздаём Богу, а только принижаем его, не истину выражаем, а вносим заблуждение.

Николай демонстрирует прямо-таки безоглядную смелость, когда' идет еще дальше:

По отрицательной теологии Бог не есть ни Отец, ни Сын, ни Святой Дух, он только бесконечность. /

Николай неоднократно оперирует фундаментальной для него формулировкой «совпадение противоположностей» (coincidenta oppositorum).

В сочинениях его большую роль играет термин evolutio (эволюция — развёртывание), которому он придает тот новый для философии смысл, что становление мира подобно разворачиванию линии из точки.

С Николай затронул своим размышлением один весьма любопытный аспект. Даже странно, что до него этого никто не заметил. А дело простое донельзя. Смотрим: если любое творение есть акт Бога, то оно — боже-ственно; но всё божественное не может иметь ослабление статуса; значит, оно вечно. Столь же очевидно нельзя не признать вечным и сам акт творения; но всё «вечное» не может создаваться из «чего-либо», тем более из «ничего»; получается, что закономерно всплывает представление о «необходимости», которая осуществляется в Боге, когда Бог реализует себя.

А главная мысль Николая в итоге вот какая. Мир создан не волей Бога, поскольку это невозможно (ведь воля предполагает наличие хотения и обязательно выбор, а значит, и альтернативное поведение водящего), а проявлением в абсолютном существе абсолютной необходимости.

Мир не мог быть другим, потому что для другого мира нужен был бы другой Бог. А поскольку такого нет и быть не бывает, то данный мир есть не вариант обилия миропроектов в Боге, а только тот, который потому и один, что он сам есть миг, фаза и степень богоосуществления. О

С Иногда высказывания Николая не просто парадоксальны, а, как бы: здесь поточнее и удачнее, что ли, определиться, парадоксализируют парадоксальность. Как, к примеру, вот это:

Нельзя найти для звезд середины, равно отстоящей от полюсов. ¦ При первом порядке парадоксальности такое заявление темно и даже

спорно, но при парадоксальности второго порядка отношение к запутанным фразам смягчается, поскольку суждения из эпатажных становятся системными.

Ищущим центр говорю, что Бог является центром земли, звезд, всех сфер и всего того, что есть в мире.

Сог есть окружность и центр, так как он везде и нигде.

Да и о каких сферах в их прежнем понимании может идти речь, если нигде в космосе вне Бога нельзя отыскать точной, равно отстоящей от раздельных точек, окружности, потому что он один — бесконечное равенство.

Сфера неподвижных звезд не является окружностью. Э

Николай Кузанский оставил после себя обширный литературный материал, состоящий из научных трактатов, проповедей, философских и богословских трудов.

Сочинения Николая Кузанского:

«О католическом согласии» (1433); «Исправление календаря» (1436); «Об ученом незнании» (1440); «О творении» (1447); «Апология ученого незнания» (1449); «Простец» (1450):

/ Это саод из четырех диалогов, два из которых «О мудрости», третий — «Об уме» и четвертый — «Об опыте с весами». /; «Согласие веры» (1453); «О видении Бога» (1453); «О берилле» (1458); «О возможности-бытии» (1460); «О неином» (1462); «Игра в шар» (1463); «Об охоте за мудростью» (1463); «Компендий» (1463); «Опровержение Корана» (1464); «О вершине созерцания» (1464); «О квадратуре круга»-, «Математические дополнения».

По распоряжению кардинала Николая Кузанского была выгравирована на меди первая карта Германии.

Николай — знаток, мастер и поклонник использования уподобительного механизма в рассуждении:

Я утверждаю: человеческая душа должна оживлять различные части тела, находящиеся в разных местах. Следовательно, она присут-ствует там, где оживляет. Поэтому в теле находится вся душа в любой части тела, наподобие того, как ее создатель — в любой части мира.

Правда, любители казуистики обычно зубоскалят: «А если отсечь палец, душа не устранится?»

Что тут ответишь и как возразить людям, не видящим глубины?! По мне, задаваться вопросом, отсекаем ли мы душу, отсекая что-то в теле, пусть это будет, к примеру, палец, равносильно тому, что поинтересоваться: если Бог даже в песчинке, то что происходит с Богом, если ее разрушить? Разве солнце убывает, если залить чернилами его какой-то один лучик?!!

Душа, если продолжать мою мысль, никоим образом не устранится, а только перестанет оживлять палец.

Приобщаясь к учению Николая, нельзя не восхититься его дидактикой: чем сложнее разбираемая им проблема, тем интереснее избирается им привлекаемый для пояснения образ. Полюбуемся одним из таких:

/¦¦ Пусть нашему незнанию поможет вот такой пример. Когда какой- нибудь выдающийся учитель хочет показать ученикам свое духовное, то есть мысленное слово, чтобы они могли видеть его мысль и питаться духовной истиной, он заставляет это мысленное слово одеться в звук голоса, раз его нельзя показать ученикам иначе, чем воплощенным в чувственный образ. Это может произойти только так, что учитель из привлекаемого своим природным дыханием воздуха строит зву-ковой образ, отвечающий мысленному слову, и так единит с ним это слово, чтобы звук голоса покоился в нем как в своей основе и слушатели воспринимали мысленное слово через звук. Такое сравнение, пусть очень приблизительное, немного поможет нам подняться над доступными нашему пониманию вещами. По своей безмерной благости желая показать нам сокровища своей славы, полноту своего знания и премудрости и сострадая нашей слабости — ведь иначе как в чувственной и подобной нам форме мы ничего воспринимать не можем, — предвечный Отец соразмерно нашим способностям, то есть облачив в человеческую плоть, явил нам через своего единосущного Духа Святого предвечное Слово, своего Сына, который есть равная Отцу полнота всего. Как голос образуется из воздуха, привлекаемого входом, так Святой Дух из чистой плодотворности девственной плоти соткал живое тело, вдохнув в него разум, чтобы оно стало человеком, и так глубоко соединил его со Словом Бога-Отца, что Слово стало центром, основой существования человеческой природы.

В невыносимо жаркое лето 1464 г. Николай заболел. 16 июля он слег, 6 августа составил завещание, а 11 августа его не стало, с Всё в мире таинственно и как-то загадочно странно: через три дня умер его друг папа Пий 11. Э • Николай завещал похоронить себя в церкви св. Петра в Риме. Однако, согласно воле покойного, сердце его должно было быть предано земле в Капелле госпиталя в Кузе.

2 СУДЬБА JJ Исторически так сложилось, что творчество Нико- У лая несколько раз подпадало под полемические стрелы гейдельбергского богослова, преподавателя университета Иоганна Венка. Венк был родом из Херренберга, окончил факультет логики и диалектики Парижского университета и был старше Николая на 8 лет. Его пер-вый выпад против Кузанца состоялся в 1442 г., когда он в своих бранных листках, названных им «О заслуживающем забвения полузнании», утверждал, что учение о совпадении противоположностей разрушает «здание науки».

В 1448 г. Николай становится кардиналом. Это его новое положение не могло не повлечь перераспределение и перевосприятие тех философских акцентов, которые он так запросто и решительно расставлял ранее.

Венк тут же реагирует новым сочинением — «Невежественная ученость», направленным уже против новозамеченных тенденций в философии Николая. Он обращает внимание религиозных теоретиков на то, что «принцип совпадения», столь отстаиваемый Николаем, таит в себе идею тождества творения и творца. То есть очевиден крен в пантеистическую ересь (что-де всё совпадает с Богом): Позиция Кузанца:

¦ Поскольку творение создано бытием максимума, а в максимуме быть, создавать и творить — одно и то же, то творение, очевидно, есть не что иное, как то, что Бог есть всё. ¦

Логика критикующей мысли Венка была совершенно незамысловатой и откровенно апеллирующей к стандартной догматике: «Очевидно, что поскольку абсолютный максимум не допускает ничего превышающего и превышенного, то ему ничто не противостоит и, следовательно, из- за отсутствия различения он есть Вселенная».

По сути, создавался прецедент обвинения очень высокого церковного лица в несоответствии его писаний канону. «Не знаю, видел ли я в свои дни писателя более пагубного!» — взвивался в послушническом негодовании ортодоксальный католик Венк.

Это, несомненно, была интрига. И естественно, закон жанра требовал немедленной отповеди. Любое промедление могло свести к нулю возможности даже самого высокого ранга. Церковные алтари всегда готовы к жертве.

Понимая, чем всё это чревато, Николай немедленно выступает с книгой «Апология ученого незнания», где выстраивает защиту от предъявленных обвинений, доказывает согласованность основных идей «Ученого незнания» с положениями церковных авторитетов. Это сочинение являет собою известный поворот в творчестве Николая: последующие работы на-писаны им в менее задиристой манере и уже с большей осторожностью. Заметно, что ему никак не с руки давать повод фанатикам и рьяным биб- леистам снова обвинить его в отступлении от традиции и устоев.

Но, как говорится, талант не спрячешь. Силой бушующего огчя острота новаций в воззрениях Николая рвалась на поверхность. Смелость теоретика брала верх над защитной рассудительностью. И что бы ни выходило в последующем из-под пера Кузанца — во всех этих сочинениях он неотступно проводил прежнюю линию «Ученого незнания».

В натуре Николая Кузанского удачно сошлись воедино тонкий ана-литик, безошибочный прогнозист, хороший дипломат и неутомимый борец. Как итог плодотворного сочетания столь редких качеств оказалось найденное им согласие светской и церковной властей Германии. Николаю удалось сломить сепаратистские тенденции немецких князей и обеспечить на ближайшие четыре века единство церкви.

Поддержка Николаем Ватикана не прошла для него бесследно и породила ему в Германии сильное, стойкое и весьма продолжительное оп-понирование. Даже столетие спустя реформаторские круги в лице теолога из Гессена Иоганна Кеймса (1498 — 1552), выпустившего критическое сочинение в адрес Николая «Библейский Геркулес против немцев», полемизировали с ним. Нашлось место и эскападе. На карикатуре того времени можно видеть, как Николай Кузанский, марионеточно управляемый за шнурки кардинальской шляпы, принуждает немецких князей к коленопреклоненному смирению перед римской церковью.

В XV в. идеи Николая Кузанского не оказали заметного влияния на развитие философии. Впервые его произведения были напечатаны в 1488 г. в Страсбурге. И то это случилось только благодаря тому, что за два года до смерти Николай поместил в сохранившейся до сих пор библиотеке при основанном им приюте для престарелых в Кузе полное рукописное собрание своих работ, лично им просмотренное и отредактированное.

В XVI в. сочинения Кузанца издавались в 1514 и 1565 гг. (в Париже и Базеле). Философский потенциал этих книг оказался интересен Джордано Бруно, был знаком ряду других французских, итальянских, немецких любомудров. В следующем столетии на Николая ссылались Декарт и Лейбниц, которые высоко ценили присущие ему здравость и основательность, а также виртуозность умственных построений. Однако большого влияния, соответствовавшего глубине его идей, Кузанец всё же длительное время не оказывал.

В эпоху немецкого Просвещения в конце XVIII в. взгляды Николая привлекли большое внимание Гёте и Шеллинга. Однако его произведения, не издававшиеся с 1565 г., знали плохо. Неудивительно, что Г. В. Ф. Гегель, столь внимательный ко всем суждениям, толкующим о наличии и1 совпадении противоположностей, в своих «Лекциях по истории философии» его имени даже не упоминает.

По-настояшему простор воззрениям Николая открылся лишь после того, как немецкий исследователь Шарпф в 1862 г. издал основные его произведения в немецком переводе и пересказе. В последующие десятилетия появились многочисленные переиздания творений Кузанца в оригинале и в переводах.

В 1960 г. в ФРГ основано межнациональное и межконфессиональное «Общество Кузанского». Его председатель доктор Гельмут Гестрих соста-

вил интересную иллюстрированную брошюру «Жизнь и труды Николая Кузанского, представленные в его доме-музее». Это одновременно и добротный биографический справочник о Николае, и путеводитель по недавно реставрированному дому, где Николай родился. > Эрнст Кассирер /(1874—1945), немецкий философ, автор многочисленных фундаментальных исследований по истории философии/:

«Любое изучение, стремящееся рассматривать философию Ренессанса как систематическое единство, должно брать за исходный пункт учение Николая Кузанского». ¦ Р

3. УЧЕНИЕ

• Плоды главных раздумий

' ¦ Нигде не существовало ни одной нации, которая не

ч^ила бы Бога и не признавала бы его за абсолютный максимум.

Мы бродим среди вещей, которые сама природа обнаруживает перед нами. Рассудок наш спотыкается оттого, что далёк от этой бесконечной силы и не может связать противоречия, разделённые бесконечностью.

Единство, равенство и снязь есть одно и то же. Этому тройственному единству должно поклоняться.

Первый образ вещей в уме Творца есть число.

Время движется к вечности, но никогда не сможет достичь ее, хотя постоянно к ней приближается.

Видимые вещи суть доподлинно образы невидимых вешей, и создатель наш может быть видим и познаваем через создания, как в зеркале.

Бог обнимает всё, даже противоречия; ничто не может ускользнуть от его взора.

Бог не познаваем ни в веках, ни в будущем.

Отстраните Бога от творения, и останется небытие, ничто.

Чувство не способно воспринимать вещи сверхвременные и духовные.

Умереть нам так или иначе предстоит, но смерть за веру в Сына Божия несёт воздаяние вечной жизни: неужели Бог, справедливый и многомилостивый, не наградит за верность человека, умирающего во славу Его?

Никто не может в точности следовать тропинке другого.

Судьба не распоряжается тем, что зависит от человека. Каждый из нас обладает свободным выбором, а именно выбором между волением и противлением.

Увы, человеческое движение не получается неизменно прямым...

Бог творит реальное бытие, наш же ум творит понятийное бытие.

Разрушимость и изменчивость вещей не от Творца, но они случаются с вещами.

/¦¦ Вот пояснительный образ тому. Если бросить разом горох на ровную мостовую, то он разлетается так, что ни одна горошина не движется и не останавливается наравне с другой, а у каждой свое место и движение. Однако любая инаковость и всё происходящее разнообразие в положении горошин происходят не от бросившего, который бросил их все разом и одинаково, но от случившихся обстоятельств. ¦ /

Зло, и возможность грешить, и смерть, и порча — не творения Бога.

Разве, думая о ценностях, ум становится ценным?

Вещь существует по природе прежде, чем познаётся. Из-за этого ни чувство, ни воображение, ни интеллект не постигают ее в модусе бытия, раз он им предшествует... Это значит, что мы обладаем умным вйдением, созерцающим то, что прежде всякого познания. Кто старается потом определить в познании то, что так видит, трудится напрасно, словно человек, старающийся еще и рукой коснуться цвета, который доступен только зрению.

• Острая свежесть взгляда

Мудрость, которая есть равенство бытия, есть Слово, или основание (ratio) вещей. Она есть как бы бесконечная разумная форма; форма же дает вещи оформленное бытие. Поэтому бесконечная форма есть актуальность всех образуемых форм и точнейшее равенство их всех. Подобно тому как бесконечный круг, если бы он существовал, был бы истинным прообразом всех фигур, которые можно образовать, и равенством бытия любой фигуры, и был бы в самом деле треугольником, шестиугольником, десятиугольником и так далее, и самой адекватной мерой их всех, хотя и простейшей фигурой, — так и бесконечная мудрость есть свертывающая простота всех форм и самая адекватная мера всех форм, так же как в самой совершенной идее всемогущего искусства всё формируемое простейшей формой с помощью искусства существует как само это искусство.

Когда математик говорит, что всякий треугольник имеет три угла, равные двум прямым, то даже если ученик усвоил, что это фактически так, до постижения истинной причины у него еще нет понимания; ум начинает видеть суть с обнаружением причины. А первопричина светится в области интеллекта. Только интеллект имеет глаза для видения сути.

Всё, чего мы желаем познать, есть наше незнание. Если мы сможем достичь этого в полноте, то достигнем знающего незнания. Для самого пытливого человека не будет более совершенного постижения, чем явить высшую умудренность в собственном незнании, всякий окажется тем ученее, чем полнее увидит свое незнание. Ради этой цели я взялся за труд написать кое-что о научении такому незнанию.

С веры начинается всякое понимание.

Бог — во всех вещах, как они — в нем.

Творец и творение — одно и то же.

Бог не может не знать себя.

Бог выше ничто и нечто, потому что ничто повинуется ему, превращаясь в нечто.

Только один Бог есть то, чем он может быть.

В Боге всякое может быть всегда означает будет быть. Бог предполагает свершившимся. В нем всё «не есть» уже «есть». Он есть действительность всего возможного.

Не может быть более близкого к бесконечности ответа на вопрос «есть ли Бог?», чем «он ни есть, ни не есть, ни — есть и не есть». Это единственный более высокий, простой, совершенный и более сообразный ответ на любой вопрос о самой первой, простейшей, невыразимой бытийное - ти. Этот наиболее простой предположительный ответ равно относится ко всем вопросам. Всё же он предположителен, ибо абсолютно точный оч- вет остаётся невыразимым и непостижимым как для рассудка, так и для разума.

Повсюду можно видеть четырехступенчатость и троичность:

I. В объективном мире [нисхождение]: Бог -> дух -> душа —> тело; -Ь необходимость Бога конкретная необходимость Вселенной -> действительность индивидуумов возможность материи. И. В человеческом познании [восхождение]:

9 чувственное ощущение и воображение (они дают лишь смутные образы) -у рассудок /ratio/ (он вводит время и пространство, опе-рирует числами и даёт имена,- способен усматривать противоре-чия) разум /intellectus/ (этот уже способен замечать согласие противоположностей) -> созерцание или интуиция (здесь уже оче-видна та вершинность мысли, что противоположности совпадают в бесконечном единстве).

Троичность божества в мире:

порождающее порождаемое любовь.

Троичность божества в духе:

творческая сила понятие -> воля.

V. Троичность в самом Боге [истолкования]:

субъект, объект, акт познания;

творческий дух, мудрость, благость;

бытие, сила, действие;

единство, равенство, соединение того и другого.

Никакое создание не есть в смысле акта всё то, чем оно может быть, так как творческая потенция Бога не исчерпывается в его творении.

Поистине Бог применил при сотворении мира арифметику, геометрию и музыку вместе с астрономией — искусства, которыми и мы пользуемся, исследуя пропорции вещей, элементов и движений. Арифметикой он их соединил; геометрией придал им фигуру, так что они приобрели крепость, устойчивость и подвижность сообразно своим устройствам; музыкой так соразмерил их, чтобы в земле было не больше земли, чем в воде — воды, в воздухе — воздуха и в огне — огня, и ни один элемент не разлагался совершенно в другой, благодаря чему машина мира не может погибнуть.

Земля не есть центр мира.

Видимая тленность в мире в действительности не такова, поскольку при «развертывании» всё появляется, чтобы снова исчезнуть, образом чему может быть нитяной клубок, перематываемый попеременно от конца к началу и обратно.

/¦¦ Мы не можем быть уверены в полной тленности чего бы то ни было. Всё гибнет лишь сообразно тому или иному модусу бытия, когда распадаются эти влияния, прежде как бы сгустившиеся в отдельного индивида; гибнет лишь способность существовать таким-то и таким- то образом, так что нет места смерти, по словам Вергилия. Смерть есть явно всего лишь разложение состава на составные части. ¦/

Так как Бог есть всё, он также и ничто. Абсолютный максимум единствен, потому что он — всё, в нем — всё, потому что он высший предел.

Мир не бесконечен, всё же нельзя считать его конечным, потому что он не имеет границ, между которыми заключен.

Все веши состоят из противоположностей в различных степенях, имеют то больше от этого, то меньше от другого, выявляя свою природу из двух контрастов путем преобладания одного над другим.

Разум, не являющийся истиной, никогда не постигает истины с такой точностью, которая не могла бы быть постигнута еще более точным образом через бесконечность. Разум так же близок к истине, как многоугольник к кругу, ибо чем больше число углов вписанного многоугольника, тем больше он приблизится к кругу, но никогда не станет равным кругу даже и в том случае, когда углы будут умножены до бесконечности, если только он не станет тождественным кругу.

Итак, ясно одно, что всё, что мы знаем об истине, — это то, что истину невозможно постигнуть таковой, какова она есть доподлинно... Сущность вещей, которая есть истина бытия, недостижима в своей чистоте. Все философы искали эту истину, но никто ее не нашел, какой она есть, и чем глубже будет наша ученость в этом незнании, тем ближе мы подойдем к самой истине.

Всякое человеческое высказывание об истине есть предположение, ибо точное знание истины невозможно.

V С Это утверждение имеет аннигиляционный признак. То есть, будучи обращенным на самоё себя, оно взрывается. Но что же тогда такое истина, если и сказать о ней ничего не можно, так как, не зная, то и нечего, а зная, запутываешься в силках собственных же противоречий?!

Давайте упростим проблему и спросим что полегче. Ну, например, можно ли познать истинно себя? Всем известно, что себя познать не получается. Что же тогда означает «истинно»? Целиком?! Подробно?! Окончательно?! Может, даже с упреждением?!

Говорят: истинно — значит, адекватно. Но если адекватно, то чему? Самой истине? Но ведь мы же ее не знаем! Своим намерениям относительно знаний о ней? Но тогда исчезает весь смысл понятия истины, как того, что ищут: как можно искать в другом то, что и без того уже есть в тебе!

Я думаю, что истина — это закамуфлированное под неоткровенность выказывания борение. То есть наша нами самими для себя самих заявляемая претензия иметь точку зрения Бога.

Кто-то из числа всегда несогласных заметит, что это-де невозможно. Ой ли! А разве не разбираем мы явления с точки зрения вечности, с позиции здравости, с оснований единственно верной возможности и т. д. и т. п.?

Понятие истины — вовсе не цель познания. Так же, как, прикрикивая на расшалившегося ребенка, мы вовсе не ставим задачей остановить его баловство, ибо понимаем (косвенно, подсознательно, исходя из опыта), что это недостижимо, а исключительно только чтобы осу-ществить свою силу и напомнить про свою власть. Это тем более важ- но, когда кто-то другой в нашем присутствии ведет себя не так, как нам бы того хотелось.

Выходит, что истина — разговоры о ней, стремление к ней, попытка найти — всё это не более как некие вехи самоощущения человеком хоть какой-то не вовлеченности или причастности к Универсуму, а власти над ним.

Вот и оказывается, что понятие «власти» превалирует над понятием «истины» и тайна значений категорий светит при нажиме на них нашими обычными поведенческими позициями.

Мы знаем всё ровно настолько, насколько хотим, и уверены в том, что это так, именно на величину наших представлений о своем праве на силу. Э

Минимум совпадает с максимумом.

/¦¦ Это станет яснее, если свести максимум и минимум к количеству: максимальное количество есть максимально великое; минимальное количество есть максимально малое. Очищая максимум и минимум от количества, мысленно отбрасывая большое и малое, любой человек придет к той очевидности, что максимум и минимум совпадают. ¦ /

Так как абсолютный максимум непременно содержит действительно все вещи, какие только возможны вне какой бы то ни было противоположности, т. е. и все самые большие и все самые малые, то выходит, что максимум совпадает с минимумом.

Единица есть начало всякого числа, так как она — минимум; она — конец всякого числа, так как она — максимум. Она, следовательно, абсолютное единство; ничто ей не противостоит, она есть сама абсолютная максимальность.

В рассудке нет ничего, чего раньше не существовало бы в ощущении.

Благословен Бог, который дал нам разум, ненасытимый ничем временным! По беспредельности своих стремлений, по неутолимости своих желаний временными вещами ум понимает, что бессмертен и неподвластен преходящему миру, и сознаёт, что желанная жизнь, способная духовно насытить его, может заключаться только в наслаждении высшим, максимальным, никогда не иссякающим благом, где наслаждение не становится прошедшим, потому что влечение к нему от обладания не уменьшается. Это — возьмем телесный пример — как если голодающий сядет за стол великого царя, где ему дадут столь желанную пищу, что другой он не захочет, и природа этой пищи будет такова, что при насыщении ею она будет только разжигать его аппетит: будь эта пища неисчерпаемой, вкушающий ее, конечно, постоянно бы насыщался, всегда хотел бы только одной и той же пищи, всё с большей жаждой стремился к ней и, значит, всегда был бы способен вкушать эту пищу, способную постоянно привлекать к себе его разгорающееся желание. Так вот разумная природа, вбирая в себя жизнь, способна претворяться в эту жизнь благодаря присущей ей обратимости, как воздух, вбирая солнечный луч, претворяется в свет. Имея природу, претворяющуюся в понимаемое им, разум потому и понимает только всеобщее, нетленное и постоянное, что духовно увлека- ющая его цель — непоколебимая истина, которой он начинает обладать в покое вечного мира, в Иисусе Христе.

Разум не может ничего постигнуть, что не было бы уже в нем самом в сокращенном, ограниченном состоянии.

Из диалога между Философом и Простецом — последний выражает позицию Николая Кузанского: ,

Философ. Аристотель утверждал, что никакое понятие не сотворено вместе с нашим умом или душой, по каковой причине он уподоблял ее чистому листу. Платон же утверждал, что понятия созданы вместе с душой, но она забыла их из-за бремени тела. Что ты здесь считаешь правильным?

Простец. Несомненно, наш ум внедрен Богом в тело с пользой для ума же. Следовательно, надо думать, что ум от Бога имеет всё то, без чего он не в состоянии достичь эту пользу. Следовательно, нельзя верить, что с душой были созданы понятия, которые она утратила, оказавшись в теле, но для того она нуждается в теле, чтобы довести до осуществления сотворенную с нею способность понимания. Подобно тому как зрительная способность души не может получить осуществления, то есть действительно видеть, если не будет возбуждена объектом — а она не может быть им возбуждена, если ей не противостоят чувственные образы, размно-женные в органе чувства, и, таким образом, она нуждается в оке, — так и способность ума — а это способность к восприятию и пониманию вещей — не может получить осуществления, если не будет возбуждена чувственным, и не может прийти в возбуждение без посредствующих чувственных представлений. Словом, ум нуждается в теле как органе, то есть в том, без чего не может возникнуть возбуждения.

В данном вопросе, следовательно, правильным представляется мнение Аристотеля, который отрицает, что сначала душе были врождены понятия, а по воплощении она их утратила. Однако так как душа не может преуспеть, если она совершенно лишена силы суждения, — как и глухой никогда не может сделаться кифаредом, раз он не имеет никакого представления о гармонии, при помоши которого он мог бы судить о своих успехах, — наш ум обладает врожденной ему способностью суждения, без которой он не мог бы успешно функционировать. Эта сила суждения от природы врождена уму. При ее помощи он сам по себе судит о разумности оснований, слабы ли они, сильны или убедительны. Если Платон назвал эту способность врожденным понятием, он нисколько не уклонился от истины.

Философ. Насколько ясно твое изложение! Слушая его, всякий при-нужден соглашаться. Без сомнения, это требует пристального внимания; ведь мы явственно ощущаем, что некий дух в нашем уме говорит и судит: это хорошо, это справедливо, это истинно — и удерживает нас, если мы уклоняемся от справедливого. Этой речи и этому суждению он никоим образом не учился, но они врождены ему. Простец. Отсюда мы узнаем, что ум есть та способность, которая хотя и лишена всякой формы понятия, но, если получила возбуждение, может уподобить себя саму любой форме и создать понятие о любых вещах, будучи некоторым образом подобной здоровому зрению в темноте: оно никогда не видело света и лишено всякого действительного понятия о видимых вещах, но, выйдя на свет и получив возбуждение, уподобляет себя видимому, образуя о нем понятие.

Верх человеческой постигательности — это интеллектуальная интуиция, дающая в интеллектуированном видении такое понимание совпадения противоположностей в единстве, когда в своей простоте ум всё созерцает как бы свою величину в одной точке и всё — вне всякой сложенности из частей, и не так, что одно есть это, а другое — иное, а так, что всё есть одно и одно есть всё.

V с Как же родилось это представление, что есть единство противопо-ложностей? Конечно, мы видим день и ночь, зло и добро, большое и малое, правое и левое. Но откуда пришла мысль, что где-то есть начало, в котором полярности или еще или уже неразличимы, сняты, отсутствуют?

Отчего это вдруг философия стала по-разному замечать коробку конфет и конфеты в коробке, семью и семейную пару, клинок и единство рукоятки и лезвия?

Я думаю, что здесь имеет место рост самонаблюдательности человека. Как бы мы ни изучали внешний мир, в любом случае базой всему будет наш собственный организм, наша самость, механизмы нашей физиологии и психики.

Уделив немного внимания процессу зрения, мы удивимся: как это огромный мир вмещается в точечку (я имею в виду соизмерительность космоса и головы) нашей памяти? Задумавшись же над я, мы не смо-жем не заметить, что им (одним, но никак не многим) мы метим весь мир вокруг себя.

В философии всегда пытались видеть нечто заумное, сложное, вымученное. Считалось, и такое мнение держится, что философия есть поприще, на котором пируэты ума принимают скорее позу человека, который неудачно споткнулся или очень нелепо обо что-то шмякнулся.

Всё этр имеет место... но лишь по видимости. Точно так же, как весло, опущенное в воду, кажется сломанным. Сложность философских построений не более не проста, чем всё вокруг. Но в философии высока соотносительность отдалённостей, когда познавательное уравнение строится не из двух неизвестных, а, напротив, из двух известных, но — пока не скажут в чем дело — совершенных несвязанностей. Собственно, философия и есть усмотрение между ними цепочки или общей смыслоизлучательности. Тогда становится понятной лукавая зарисовка на тему: что роднит часы и ручей. Философски воспитанному разуму решение даётся сразу же результатоносно — камни. Они есть и в ручье, и в опорах шестеренок часов.

Философия — это летопись углубления людей в себя, связанного с их желанием получше (изобильнее, увереннее, масштабнее) обосноваться в мире. Э

Природа человека (а сам человек находится в иерархии боЖЪих творений лишь немного пониже ангелов, зато выше всех остальных творений Бога) заключает в себе умственную и чувственную природу и стягивает в себе всю Вселенную: она есть малый мир, микрокосм, если выражаться словами древних.

Мир, т. е. всё, что создано и будет создано, развертывается из тою, в чём оно существует в свернутом виде.

/¦¦ Абсолютное единство может быть уподоблено точке, последова-тельным развертыванием которой является линия, плоскость, объем. Точка, следовательно, свёртывает, содержит в себе все формы види-мого мира. ¦/

Как Бог развёртывает из себя всё многообразное богатство природных вещей, так и человеческий ум развёртывает понятия, свёрнутые в нем.

Как в теле голова, руки и ноги имеют различные функции, так и в душе разум есть голова, рассудок — руки, чувства — ноги.

Человек образован из чувства и разума, связанных посредством рассудка, служащего для них посредником.

Никогда наше понимание не будет полностью совпадать с понимае-мым. Всякому желающему достичь божественной меры необходимо превзойти всякую меру представления и понимания. Той меры, которая есть мера всякой меры, можно достичь, только превзойдя всякую меру, так как ничего подобного не может прийти нам на ум.

Те, кто именуют троицу Отцом, Сыном и Святым Духом, менее точно приближаются к божественной троичности, хотя, как видно, они надле-жащим образом пользуются этими именами ради согласованности с писанием. И тем не менее надо иметь в виду, что несравненно ближе к истине оказались бы те, кто провозглашает троицу единством, равен-ством и связью, т. е. трактуют ее в терминах предлагаемой мною философии. Но, увы, этих важных понятий еще не найти в священных книгах.

Утверждения одни, сами но себе, недостаточно вески и понятны.

Человек, объятый самым пламенным рвением, может достичь более высокого совершенства в мудрости в том лишь случае, если будет оставаться весьма ученым даже в самом незнании, составляющем его свойство, и тем станет ученее, чем лучше будет знать, что он ничего не знает.

Всякий человек, желающий подняться до познания чего-либо, необходимо должен верить в то, без чего он не может подняться. Где нет здоровой веры, там нет и настоящего разумения.

Всякое исследование основано на сравнении и пользуется средством сопоставлений. Всякое искание состоит в легком или трудном сравнительном сопоставлении, и вот почему бесконечное, которое ускользает как бесконечное от всякой пропорции, — неизвестно.

Абстрактное заключено в конкретном.

Не представляется возможным найти более благородную и более совершенную породу, чем разумная порода, населяющая землю как собственная область. И это даже в том случае, если на других звездах имеются жители иного рода. Человек не желает, в действительности, другой природы, другой натуры, но старается быть совершенным в своей, ему присущей.

Целое находится в своих частях в любой части через любую часть.

/¦¦ Возьмем такой образ для объяснения: в теле каждый член способствует каждому другому и все удовлетворяются всеми: хотя глаз не может быть рукой, ногой и всем остальным актуально, он доволен тем, что он — глаз, а нога — тем, что нога, и все члены взаимно способствуют друг другу, чтобы каждый наилучшим возможным для него образом был тем, что он есть. И ни рука, ни нога не пребывают в глазу в качестве руки или ноги, но в глазу они — глаз постольку, поскольку сам глаз — непосредственно в человеке, и точно так же все члены — в ноге, поскольку нога — непосредственно в человеке: каждый член через каждый другой непосредственно пребывает в человеке, а человек, то есть целое, через каждый член пребывает в каждом члене. Так вселенское цглое через каждую из своих частей пребывает в каждой. ¦/

Всякая возможность определена, и определена действительностью.

По красоте и стройности вещей, которые мы лицезреем, искусство и превосходство Бога поражают нас.

Всё, что богословствующие или философствующие стремятся выразить в разнообразии модусов, есть единое. Едино царство небесное, и его уподобление — тоже одно, но развернуть его можно только в разнообразии способов, как показывает Учитель истины. И Зенон не говорил одно, а Парменид, Платон или кто бы то ни было из повествовавших об истине — другое, но, имея в виду единое, они только выражали одно и то же в разных модусах. Пускай эти способы выражения противоположны и кажутся несовместимыми, однако каждый по-своему — один утвердительно, другой отрицательно, третий обоюдно — они пытались развернуть одно и то же единое, недостижимо вознёсшееся над всяким противоположением. Ибо едина и утвердительная теология, всё утверждающая о едином, и отрицательная, всё отрицающая о нем же, и двоякая, не утверж-дающая, не отрицающая, и разделительная, одно утверждающая, другое отрицающая, и сочетательная, в утверждении связующая противоположности или в отрицании совершенно отбрасывающая оба взаимно отрицающих противоположения.

Поскольку, однако, форма даёт бытие всякой частной вещи — вернее, форма есть само бытие вещи, — то Бог, дающий само бытие, справедливо именуется обычно дарителем форм. Соответственно Бог не форма земли, воды, эфира или чего бы то ни было другого, а абсолютная форма формы земли или воздуха. Земля поэтому ни Бог, ни что-то другое, но она есть земля, и воздух есть воздух, и эфир — эфир, и человек — человек, каждое сообразно своей форме: форма любой вещи есть нисхождение от универсальной формы, так что форма земли есть ее форма, а не чего-то другого, и так далее.

Даритель форм даёт не что-то другое, отличное от себя, но его дар — наилучший, то есть само его абсолютное и универсально величайшее благо; оно только не может быть принято как даётся, раз принятие даруемого совершается в нисходящем порядке. Бесконечное принимается конечным, универсальное — частным, абсолютное — ограниченным, а такое принятие, отпадая от истины сообщающего себя начала, отклоняется к подобию и образу. Оно не истина дарителя, а его подобие. Поистине он не может быть принят в другом иначе как с различием. Скажем,

20 120философов.т. I. ^

твое лицо, многократно размножая из себя равенство своего поверхностного очертания, по-разному принимается каждым зеркалом, смотря по различию зеркал, то есть принятий, — одним яснее, потому что зеркальное восприятие здесь яснее, другим туманнее, но никогда и ни одним зеркалом не так, как оно есть: в другом оно обязательно принимается с различием.

¦ Из диалога с каноником Майнфельдского монастыря Конрадом Варт- бергом:

Конрад. Предел разысканий у всех мудрецов — единое начало: когда в своем восхождении через разные потоки и озера они приходят к источникам, то останавливаются, а у предела так же нет предела, как у начала — начала. Но где начало и предел совпадают, там ведь и середина обязательно должна с ними совпасть, а серединой представляется опять то же самое, в котором всё — оно же, как говорит пророк Давид: «В начале Ты основал землю, и небеса — дело Твоих рук; они погибнут, но Ты — тот же». Скажи, верно ли такое предположение?

Николай. Как нельзя больше. Но остается узнать, что ты имеешь в виду.

Конрад. Мне кажется удивительным, что тот же — причина всех вещей, а они так разнообразны и противоречивы. Словом, вопрос касается становления всех вещей, и мне очень хотелось бы услышать от тебя об этом что-нибудь, по возможности краткое и легкое.

Николай. Хочешь, чтобы труднейшую и непонятнейшую вещь, от которой отступились все древние, я, самый недалекий из всех, сразу разъяснил тебе в легком сокращении?

Когда мы говорим, что разное разно, мы утверждаем, что разное тождественно себе самому; поистине разное только и может быть разным через абсолютное то же, в силу которого всё существующее есть то же самое для себя и другое для другого. Но всё, что то же самое для себя и другое для другого, не есть абсолютное то же, которое для другого и не то же, — потому что как сочетать то же для другого с абсолютно тем же? — и не отлично, — потому что как разность может быть присуща абсолютному тому же, которое предшествует всякому различию и инаковости?

Конрад. Понимаю. Ты имеешь в виду, что нет такого сущего в мире, которое не было бы тем же для себя и другим для другого, а значит, ничто такое не есть абсолютное то же, хотя само это абсолютное то же не отлично ни от чего, тождественного себе и отличного от другого. Николай. Правильно. Абсолютное то же, которое мы и называем Бо-гом, не состоит в числовой соразмерности ни с чем другим; например, нельзя сказать, что Бог и небо — это несколько вещей, или две, или неодинаковые, или разные, равно как небо не есть абсолютное то же, раз в качестве неба оно другое для земли. Но абсолютное то же есть актуально форма всякой формируемой формы, и форма не может поэтому быть вне того же. Что вещь та же самая для себя, тому причиной форма, а другая для другого она из-за того, что ее форма не есть само по себе абсолютное то же, то есть форма всякой формы. Начало, середина и конец всякой формы — абсолютное то же, и абсолютный акт всякой возможности — опять-таки безотносительное, неизменное то же, в кото- ром универсальное не противоположно частному, раз то и другое идет уже после него: ведь универсальное есть то же для самого себя и другое для частного, и частное так же. Словом, абсолютное то же возносится и над всеми универсалиями интеллектуальной области, и над реально существующими индивидами.

Конрад. Вот наш пророк Давид, чьи слова об абсолютном том же ты подробно объяснил, в другом месте говорит, что «словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его — вся их сила». Очень прошу тебя истолковать мне его, если это уподобление уместно, тем более что оно не кажется слишком уж в корне отличным от Моисеевых изображений.

Николай. Предположение о способе, каким всё существует, пытался высказывать каждый, но мудрейшие философы говорят, что от Бога, чистейшего интеллекта, вполне и совершенно выступившего в акт, природные формы вещей возникли так же по решению воли, как по решению архитектора, которому повинуются его инструменты, возникает форма здания. Да, впрочем, если на то пошло, выше было показано, что всякий деятель, будучи тем же для самого себя, отождествляет; значит, всякий вообще деятель в своей деятельности в какой-то степени уподобления воспроизводит (repraesentat) творение.

Конрад. Разумеется, но в одном действии яснее, чем в другом, и поэтому прошу у тебя для руководства какое-нибудь более близкое подобие.

Николай. С удовольствием, насколько сейчас приходит в голову. Ты, наверное, видел, как художник-стеклодув делает вазу?

Конрад. Видел.

Николай. Вот тебе хорошее руководство. Стеклодув подбирает материю. Потом он с помощью огня делает ее в печи пригодной для обработки. После через посредство железной трости, к которой присоединяется материя для принятия благодаря воздействию художника задуманной в уме учителя формы, мастер вдувает свой дух, входящий в материю, и через посредство такого духа, производящего в материи движение в соответствии с замыслом учителя, художник делает стеклянную вазу из материи, которая была лишена какой бы то ни было формы вазы. Форма образует материю до той определенности, когда возникает такая-то ваза такого-то вида, так что материя, подчинившись теперь форме, лишается универсальной возможности стать какой угодно формой вазы — эта универсальная возможность теперь связана действительностью ее вида. Впрочем, если художник из такой вазы такого вида вознамерится сделать другую другого вида, убедившись, что ни эта ваза, ни ее части, поскольку они ее части, не находятся в отношении возможности к тому, что он замыслил, — из-за того, что любая законченная вещь представляет цельную завершенность и ее части суть части ее цельности, — то он заставляет эту вазу или ее обломки вернуться в первоначальную материю, устраняя связывавшую ее действительность формы, и, когда после этого материя благодаря расплавлению придет к текучести, то есть к универсальной возможности, снова делает из нее другую вазу.

Вот подобие, пусть очень отдаленное, того, как Бог произвел в бытие все вещи, — хотя он, конечно, не берет возможность вещей из чего-то не им созданного. Если вдуматься, природа при создании чувственно постижимых форм так же пользуется солнечным теплом, как стеклодув — огнем; она действует так же, как дух стеклодува; и природа так же управляется умом всевышнего художника, как дыхание мастера — его замыслом. Легко можешь вывести отсюда и это, и многое другое.

Конрад. Ты дал прекрасное подобие происхождения чувственных вещей; я как бы в наглядном примере вижу...

¦ Любовь есть конечная цель красоты; красота хочет быть любимой.

г . ... т_|| и Велик Господь! Во всём мы ищем только его, раз без І 4. МЫСЛИ J ..

1 <г него все ничто; его одного имея, мы имеем все, потому

что он есть всё; еге одного зная, мы знаем всё, потому что он истина всего. И он сам пожелал, чтобы изумительная машина мира приводила нас в удивление, но скрывает ее от нас тем больше, чем больше мы изумляемся, потому что хочет, чтобы только его мы от всего сердца и со всем старанием искали, и Бог устроил так, что всякий доволен самим собой (даже когда восхищается другими), собственным отечеством (родная земля кажется ему милее), нравами, языком своей страны и так далее, чтобы повсюду в меру возможного царили единство и независтливый мир, а это вообще бывает возможно только у соцарствующих с тем, кто и есть наш нерушимый мир, превосходящий всякое разумение, и Корень знающего незнания — в понимании неуловимости точной истины.

и Наш разум относится к истине, как возможность — к абсолютной не-обходимости, не могущей быть ни больше, ни меньше, чем она есть, и Неравенство состоит из равенства плюс излишек. Единство предшествует двойственности, т. е. связь предшествует делению, и Когда мы говорим, что разное разно, мы утверждаем, что разное тождественно себе самому, и Чтение книг о философах, их жизни и учениях побуждает душу отдаться раздумью, сладостнее которого ничего не может быть в человеческой жизни.

и В земных вещах таятся причины будущего, как нива — в семени, и Если круг увеличится до бесконечности, разве тогда его диаметр не станет бесконечной линией, а окружность максимального круга, больше которого не может быть, минимально крива, а стало быть, макси-мально пряма?

и Высший мир изобилует светом, но не лишен тьмы. В низшем мире,

напротив, царит тьма, хотя он не совсем без света, и О становлении (genesis) и божественный Моисей, и многие другие говорили по-разному, так что трудность получилась уже от разнообразия предположений.

и Бог есть точность любой данной вещи. Поэтому если бы мы обладали точным знанием об одной вещи, то по необходимости мы обладали бы знанием обо всех вещах.

и Ум — это то, откуда возникла граница и мера всех вещей, и Опытная наука требует пространности сочинений. Чем больше их будет, тем безошибочнее станет возможно от опытов переходить к выводимому из них искусству, и Натурфилософы говорят, что влечению к пище предшествует некое болезненное чувство в преддверии желудка, побуждающее природу, которая стремится к самосохранению, подкрепить себя. По-моему, точно так же и сильное удивление, начало философии, предшествует жажде познания, благодаря которой интеллект, чьё бытие есть понимание, укрепляет себя исследованием истины. А задевает нас обычно редкостное, даже если оно ужасно, и Последняя точность сочетаний в телесных вещах и однозначное приведение неизвестного к известному настолько выше человеческого разума, что Сократ убедился, что он знает только о своём незнании; премудрый Соломон утверждал, что все веши сложны и неизъяснимы в словах, а еще один муж божественного духа, Иов, сказал, что мудрость и место разума таятся от глаз всего живущего. Поскольку это так и даже глубочайший Аристотель пишет в «Первой философии», что природу самых очевиднейших вещей нам увидеть так же трудно, как сове — солнечный свет, то ясно, если только наши стремления не напрасны, что всё, что мы желаем познать, есть наше незнание. V ® Этот пафос печали и пессимизма более чем задирающ. Он свойствен всем, кто философствует. Им обычно начинается мудрствование, и в нем оно сникает.

Но давайте обозрим имеющееся без стенаний и предубеждений. Для начала: плетью обуха не перешибешь. То есть есть нечто невозможное. Не недоступное — ведь мы видим и обух, и сотворимое с ним! — а именно невозможное. Сгоревшую вещь не воскресить. И пепел имеется, и то, какой она была, знаем, и как горела, видели, а вот воссоздать ее, попавшую в небытие, не можем!

Кирпич не летает, и как бы он ни завидовал птице, ему не уподобиться ни ей, ни другим крылатым существам.

Мне не стать змеёй, вам — стрекозой, ему — телевизором. На всём лежит сущностное ограничение. Обратите внимание: речь не идет о запрете. Но дождь — это всегда то, что сверху, а хруст снега под ногами бывает только при морозе. То есть если ты есть вот это, то тебе только этим и быть. Иного не дано. Потому что «иное» — это уже начало другого.

Когда заявляют, что познание невозможно, видимо, что-то путают. Если я могу видеть сквозь стекло, а не могу глядеть сквозь бетонную стену, то разве это проблема моих свойств? Разве Создатель меня чем-то обделил, что не сделал меня раскаленным, как Солнце, и величиной, скажем, с Луну?! Да и опять же, если я построю автомобиль, а он, стремительный и комфортный, при этом не будет еще и доиться молоком, как корова, то что, я сразу же стану объектом обо-снованной критики??!!

Человек вполне и в совершенстве познаёт всё, что ему доступно.

То есть его «полем» будет всё то, куда он способен ступить. Недоступное он не в состоянии не познавать, а всего лишь использовать.

Однако говорят: Бога-то мы не знаем и не узнаем. Так уж! Мы знаем и узнаём всё, что может быть известно. Это непреложная констатация. Это база нашей жизненности. Именно она — источник естественного оптимизма.

А вот невозможное — это, конечно, посерьезнее. Немочное — не- мочно! И тут надо, понятно, хочешь или нет, считаться. Если, к при-меру, коммунизм не достижим, то при чём тут вопрос о его познава-емости? Если рельс не жуётся, то откуда будет обнадеживание в ис-следовании такого действия?!

Познавание опирается на то, что нам присуще. И с позиций последнего всё познаваемо. Допущение обратного приводит нас к нам самим же. То есть любое сомнение носит только и исключительно субъективный характер.

Вот так. И что тут добавить! Э и Человеческая природа есть вписанный в круг многоугольник, а круг —

божественная природа, и Кто может подняться настолько высоко, чтобы постигнуть многообразие в единстве и единство в многообразии? Это сочетание выше всякого разумения.

и Стоит мне сказать: «Единство есть максимум», как я уже выражаю троичность. Ведь говоря «единство», я называю безначальное начало; говоря «максимум», я называю изначальное начало; связывая и соединяя то и другое связкой «есть», я называю нечто исходящее от того и другого.

и Математические предметы... Недаром именно в них мудрецы искусно находили примеры умопостигаемых вещей, и великие светочи древности приступали к трудным вещам только с помощью математических подобий. Разве Аристотель, который, опровергая предшественников, желал предстать единственным в своём роде, сумел показать нам в «Метафизике» различие сущностей каким-то другим образом, чем в сравнении с числами? Желая преподать свое учение о природных формах — о том, что одна пребывает в другой, — он тоже был вынужден прибегнуть к математическим фигурам и сказать: «Как треугольник в четырехугольнике, так низшее — в высшем».

То же и Боэций, и Пифагор, и Августин, и Эпикур... а Мы находим Бога путем отстранения причастных ему вещей: всё сущее причастно его бытию; если отнять это приобщение к нему всего сущего, останется простейшее бытие, единая сущность всего. И созерцать это бытие мы можем только в высотах ученого незнания, потому что, когда я отстраняю из своей мысли всё причастное бытию, кажется, что ничего не остаётся; недаром великий Дионисий Ареопагит говорит, что понятие Бога приближается больше к ничто, чем к чему-то. Но святое незнание учит меня: то, что кажется уму ничем, есть непо-стижимый максимум, и У максимального круга его диаметр тоже максимален, а раз многих максимумов не может быть, такой круг до того един, что его диаметр есть окружность. Но у бесконечного диаметра бесконечна и середина, середина же есть центр; значит, центр, диаметр и окружность у такого круга тождественны. Наше незнание учится отсюда непостижимости максимума, которому не противоположен минимум и в котором центр есть окружность.

и Богу подходит такое единство, которому не противоположны ни раз-личие, ни множество, ни многочисленность. Такое единство и будет его максимальным именем, свертывающим всё в простоте своего единства. Это имя несказанно и превосходит всякое понимание. В самом деле, кто сможет понять бесконечное, бесконечно предшествующее всякому противоположению единство, где в единой простоте без составления свёрнуто всё сущее, где нет другого или разного, где человек не отличен от льва, а небо не отлично от земли и тем не менее каждая вещь есть истиннейшим образом она сама, — не в конечности своего бытия, а как свернуто заключаемая максимальным единством? Если бы кто-то смог понять или назвать такое единство, которое, будучи единством, есть всё и, будучи максимумом, есть минимум, то он постиг бы имя Божие. Но поскольку имя Божие есть Бог, его имя тоже знает только тот ум, который сам есть максимум и сам есть максимальное имя. Так в ученом незнании мы постигаем: хотя «единство» представляется ближайшим именем максимума, оно еще бесконечно далеко от истинного имени величайшего, которое есть сам максимум.

Отсюда ясно, что утвердительные имена, которые мы приписываем Богу, его бесконечно умаляют.

и Гермес Трисмегист справедливо говорит: «Поскольку Бог есть всеобщность вещей, ни одно имя не есть его имя собственное, иначе или Бога пришлось бы называть всеми именами, или всё называть его именем», раз в своей простоте Бог свёрнуто заключает всеобщность вещей.

и Линия крива оттого, что не максимальна, потому что, будь она макси-мальна, она не была бы крива. Так и с вещами. Раз они не могут быть максимумом, случается им быть ущербными, искажёнными, разроз-ненными и так далее, чему нет причины в Боге.

и Кто способен, соединив в творении абсолютную необходимость, от которой оно происходит, со случайностью, без которой его нет, понять его бытие? Не будучи ни Богом, ни ничем, творение стойт как бы после Бога и прежде ничто, между Богом и ничто, как один из мудрых сказал: «Бог — противоположность ничто через опосредование сущего». Но ведь не может быть состава из бытия-от (ab-esse) и небытия! Творение явно и не бытие, раз оно исходит из от-бытия, и не небытие, раз оно всё-таки прежде ничто, и не состав из обоих. Неспособный вырваться за пределы противоположений, наш разум не постигает бытие творения ни разделением, ни сочетанием, хоть знает, что это бытие не может происходить иначе как от максимального бытия. Бытие-от непонятно уже потому, что непонятно бытие, от которого оно происходит, как непонятно свойственное акциденции бытие-при (ad-esse), если не понять субстанцию, при которой она существует.

И творение, как таковое, нельзя назвать ни единым, раз оно исхо- дит из единства, ни многим, раз его бытие — от единого, ни тем и другим вместе, но его единству случилось быть в некоей множественности. То же самое явно приходится сказать о простоте и составности и остальных противоположностях, и Нельзя понять, как Бог может открываться нам через видимые творения; ведь он это делает не по способу нашего, только Богу и нам ведомого ума, который, начиная мыслить, переходит от бесформенности к восприятию в памяти цветовой, звуковой или какой-нибудь другой воображаемой формы, а потом, взяв новую, знаковую, словесную или письменную, форму, внушает свой смысл другим умам. В самом деле, создал ли Бог мир для того, чтобы обнаружить свою благость, как считают верующие, или потому, что он, максимальная абсолютная необходимость, хотел, чтобы мир ему повиновался, чтобы было кем повелевать, кто трепетал бы перед ним и кого бы он судил, или по какой другой причине, — всё равно ясно, что он и не облекается в другую форму, будучи формой всех форм, и не является в положительных знаках, потому что эти знаки тоже потребовали бы в том, что они суть, других знаков, в которых бы они имели свою основу, и так до бесконечности.

и Вселенная есть всё-таки первоначало, только конкретно определившееся, и тем самым она есть максимум, то ясно, что Вселенная целиком вышла к существованию посредством простой эманации конкретного максимума из абсолютного максимума; а поскольку вещи составляют части Вселенной и без них она — ведь она существует только в конкретной определенности — не могла бы быть единой, цельной и совершённой, то всё сущее пришло к бытию одновременно со Вселенной, а не сначала интеллигенция, потом благородная душа и, наконец, природа, как думал Авиценна и некоторые другие философы. Впрочем, как в замысле художника целое (например, дом) предшествует части (например, стене), так мы говорим, раз всё вышло в бытие из божественного замысла, что сначала тогда произошла Вселенная и вслед за ней всё, без чего она не могла бы быть ни Вселенной, ни совершённой, и Если внимательно рассмотришь сказанное, тебе будет нетрудно увидеть истину анаксагоровского «каждое — в каждом», может быть, глубже самого Анаксагора. Коль Бог во всём так, что всё — в нем, а мы к тому же и дополнительно знаем, что Бог во всём как бы через посредничество Вселенной, то, очевидно, всё — во всём и каждое — в каждом, и В самом деле, Вселенная как бы природным порядком, будучи совершеннейшей полнотой, заранее всегда уже предшествует всему, так что каждое оказывается в каждом: в каждом творении Вселенная пребывает в качестве этого творения и так каждое вбирает все вещи, становящиеся в нем конкретно им самим; не имея возможности из-за своей конкретной определенности быть актуально всем, каждое конкретизирует собой всё, определяя всё в себя самого, и Каждая актуально существующая вещь успокаивается благодаря тому, что все вещи суть в ней она сама, а она сама в Боге — Бог. Вот чудес- ное единство вещей, их удивительное равенство и чудодейственная связь, благодаря которым всё пребывает во всём.

и Не будь возможность вещей определенной, не могло бы быть никакого основания для вещей, а во всём царил бы произвол, как ложно полагал Эпикур. То, что этот мир произошел из возможности на разумном основании, необходимо должно было получиться оттого, что у возможности было предрасположение (aptitudo) стать только этим миром. Значит, предрасположенность возможности была определенной, а не абсолютной. Так и Земля, и Солнце, и всё остальное: если бы они не таились в материи в неким образом определенной возможности, то не было бы большего основания, почему бы им скорее выйти в актуальность, чем не выйти.

Отсюда следует, что хотя Бог бесконечен и соответственно мог сотворить мир бесконечным, но поскольку возможность по необходимости была определенной, а не вполне абсолютной, а ее предрасположенность — не бесконечной, то сообразно такой возможности бытия мир не мог стать ни актуально бесконечным, ни ббльшим, ни иным. С другой стороны, определенность возможности идет от действительности, действительность же — от максимального акта. И поскольку оп-ределенность возможности, таким образом, — от Бога, а определен-ность действительности — от того, что вещам случается быть такими- то, то миру, по необходимости конкретно определенному, случилось быть конечным.

и Бог сотворил всё так, что каждая вещь, стремясь сохранить своё бытие, словно некий божественный дар, делает это в общении с другими. Служа только для хождения, нога служит не только себе, но и глазу, и рукам, и телу, и всему человеку; то же самое — глаз и остальные части. Так и части мира.

и Чтобы яснее понять таинство креста, надо сделать небольшое отступление и сказать об изначальном замысле Бога о человеке. Как известно, человек состоит (exsistit) из чувства, интеллекта и посредника-рас- судка. Ощущение стойт порядком ниже рассудка, рассудок — интеллекта. Интеллект не погружен во временное и вещественное, он абсолютно свободен от них; чувство целиком зависит от мира, подчиняясь временным движениям; рассудок по отношению к интеллекту как бы на горизонте, а по отношению к чувству — в зените, так что в нем совпадает то, что ниже, и то, что выше времени. Чувство не улавливает надвременных и духовных вещей, оно животно, а животность не воспринимает божественного, ведь Бог есть дух и больше, чем дух; вечность поэтому окутана для чувства мраком непознаваемости. Следуя законам плоти, чувство побуждается силой желания к плотским влечениям, а силой гневливого возбуждения — к преодолению пре-пятствий. Возвышающийся над ним по природе рассудок благодаря причастности к интеллектуальной природе хранит определенные законы, руководствуясь которыми управляет порывами страстей, умеряет их и приводит в равновесие, чтобы человек не сделал чувственные вещи своей целью и не лишился стремления к духовным и интеллек- туальным вещам. Высший смысл законов рассудка в том, чтобы не делать другому, чего не хочешь себе, предпочитать вечное временному и чистоту и святость — греховности и грязи4, этому и служат законы, выведенные святыми законодателями из самого рассудка и провозглашенные сообразно различиям места и времени для исправления людей, погрешающих против рассудка.

Интеллект взлетает выше и видит, что, пускай чувство во всем под-чинится рассудку, перестав служить своим природным страстям, человек сам по себе всё равно не может достичь цели своих духовных н вечных стремлений. Человек родился из семени Адама среди плотских вожделений, животность с самого рождения преобладает в нем над духовностью...

и Никто никогда не смог сам преодолеть себя и свою изначально подданную грехам плотского желания природу, собственной силой поднявшись над своим животным корнем к вечности и к небу, кроме сошедшего с небес Иисуса Христа, который и собственной добродетелью возвышался и в своей человеческой природе, рожденной не от желания плоти, а от Бога, не имел помехи для того, чтобы как власть имущий возвратиться к богу-Отцу. В Христе человеческая природа благодаря соединению с верховным всемогуществом поднята и вырвана таким образом из-под груза временных и гнетущих желаний.

и Вот несказанное таинство креста, таинство нашего искупления. В нем Христос яснее всякой очевидности показал, что истину, праведность и божественные добродетели надо предпочесть временной жизни, как вечное — преходящему, и что в совершеннейшем человеке должны быть терпение и мужество, любовь и смирение. Крестная смерть Христа обнаружила также, что в максимальности Иисуса эти и все другие добродетели присутствовали максимальным образом и чем больше поднимается человек к этим бессмертным добродетелям, тем подобнее Христу становятся. И здесь тоже минимальное совпадает с максимальным: величайшее унижение — с превознесением, позорная смерть праведника — с его жизнью в славе, как всё это явлено нам жизнью Христа, его страстями и распятием.

и Истинный человек мог быть только смертным, и он мог поднять смертную природу к бессмертию только после того, как смерть сняла с нее смертность. Послушай, в каких прекрасных словах Истина научила нас этому: «Если пшеничное зерно, упав на землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, даст многий плод». Если бы Христос так и остался смертным, то разве смертный человек, пусть даже никогда не умирая, мог бы дать человеческой природе бессмертие? Хоть сам бы он не умер, он остался бы просто одним-единственным не умираю-щим смертным. Поистине, раз ему предстояло дать «многий плод», он должен был освободиться через смерть от возможности умереть, чтобы, вознесшись так, привлечь к себе всех, когда его власть была бы уже не только в мире и на смертной земле, но и на нетленных небесах.

и Некоторые раскаляемые вещества устойчиво выдерживают огонь и способны вобрать в себя и его свет, и его тепло, потому что их чистота позволяет им преображаться в подобие огня, пускай в разной, большей и меньшей мере, а другие из-за своей нечистоты, даже если нагреваются, в свет всё-таки не превращаются. Так судья Христос, верша единый, простейший и нераздельный суд, в один момент — как бы природным, а не временным порядком — справедливейше, без зависти сообщает Вселенной тепло сотворенного разума, после восприятия ею этого тепла разливая сверх того и божественный умопостигаемый свет, и через это его посредничество Бог есть всё во всём и всё пребывает в Боге, равняясь ему, как только возможно по способности каждой вещи; но что-то благодаря большей цельности и чистоте способно воспринимать не только тепло, но и свет, а другое из-за нерасположенности субъектов (subiectorum) едва воспринимает тепло без всякого света.

и Положительные утверждения мудрецов суть предположения. Предположение есть положительное утверждение, которое причастно истине, как она есть, в инаковости.

Всякое сущее пребывает в своей собственной бытийности, как оно есть. И в ином оно существует по-иному. Ты легко это поймешь, если обратишь внимание вот на что. Круг как предмет рассудка познаётся, как он есть, лишь в своей собственной рассудочной бытийности. Если ты представишь себе фигуру, в которой все линии от центра к окруж-ности равны, то по этому основанию ты постигаешь круг как предмет рассудка. Но вне собственно самого рассудка в качестве чувственного круга он существует в ином и потому по-иному. Итак, невозможно, чтобы круг, как он есть в рассудке, был таким же за его пределами. Чувственно же воспринимаемый круг причастен к единству круга, образуемого рассудком, в инаковости.

Поэтому точность круга, как он есть-сам по себе, остается непередаваемой. Ведь он размножается только в инаковости. Поистине, не может быть дан ни один чувственный круг, в котором линии, проведенные от центра к окружности, были бы точно равны, мало того, нельзя провести линию, которая во всём была бы равна другой. Значит, видимый круг никогда не является столь точным, чтобы не могло всегда быть еще более точного. И хотя круг, как он есть, участвует в ином только таким, каков он есть сам по себе, иное приобщается js. нему только инаково. Следовательно, круг, как он есть, неприобщаем не из-за своего несовершенства, но потому, что приобщаются к нему в ином, а потому всегда с различием.

и Наш разумный дух несет в себе силу огня, он послан Богом на землю не для чего другого, как чтобы пылать и возрастать в своем горении. Он возрастает тогда, когда пробуждается удивлением, подобно тому как ветер, вея на огонь, раздувает его и Переводит его возможность в действительность: постигая деяния Бога, мы удивляемся его вечной премудрости, и внешний ветер этих деяний и творений столь различ-ной силы и действенности превращает наше стремление в любовь к Создателю и в созерцание его премудрости, чудесно устроившей всё.

Когда мы рассматриваем крохотное (minimum) горчичное зерно и зрением ума видим его способность и потенцию, то это нам повод пробудиться в удивлении перед нашим Богом. При столь малом теле его сила не имеет предела: в этом зернышке огромное дерево с листвой, ветвями и множеством новых семян, в которых подобным же образом заключена та же сила сверх всякого числа. Такой я вижу силу горчичного зерна в уме: если бы ему предстояло развернуться в действительности, не хватило бы этого чувственного мира, да что я говорю, не хватило бы ни десяти, ни тысячи, ни стольких миров, сколько можно перечислить, а Если велик даже художник, который сумеет произвести из малого куска дерева лик царя, либо царицы, или муравья, или верблюда, то как велик искусник, могущий в действительности создать всё, что есть в любой потенции? Тот Бог, который из любого малого тела способен сделать всё по подобию любых форм, какие только мыслимы в этом мире и в бесчисленных мирах, удивителен тонкостью своего искус-ства. Но еще удивительнее потенцией и знанием тот, кто создал про-сяное зерно и вложил в него такую силу. Поражает величием премуд-рость, способная пробудить в зерне все возможные формы не в слу-чайном подобии, а в истине существования. И превышает всякое понимание и несказанно изумляет то, что Бог может не только произ-вести живых людей из камней, но и создать людей — из ничего, и вызвать к бытию несуществующее так же, как существующее, а Вот в чём я хотел бы убедить всех: поднявшись над собственным пони-манием и научившись незнанию, мы должны поэтому, пускай не вме-щая точной истины как она есть, прийти по крайней мере к узрению того, что она существует, хоть мы сейчас и не способны ее охватить, а Просить — значит искать в неослабной вере с неколебимой надеждой на обретение.

а Вот причина, почему тайное нельзя сообщать всем людям: ибо когда

оно открывается, то кажется им нелепым, а Жить в постоянном счастье — значит восходить к жизни, а К совершенно неизвестному никто не стремится. Существуют же у индийцев плоды, которых мы не желаем, не имея никакого представления об их вкусе. Но поскольку мы не могли бы жить вообще без пищи, то мы стремимся к ней. Ведь мы обладаем предвкушением пищи, чтобы жить чувственной жизнью. Так, дитя по своей природе имеет некое предвкушение молока, почему и устремляется к нему, когда голодно. Из чего мы возникаем, тем и питаемся. Так и разум имеет жизнь свою от вечной мудрости и обладает неким предвкушением ее. Поэтому при любом вкушении, которое необходимо разуму для жизни, он стремится питаться лишь из того, из чего он получает свое разумное бытие.

а Мудрость содержится во всех формах, как истина в образе, и прообраз в копии, и форма в фигуре, и точность в уподоблении. к