Петрарка

Итальянский мыслитель, поэт

Родился: Умер:

20.07.1304 г. 19.07.1374 г.

Прожил — 69 лет

«Аяось меня как-нибудь потерпят среди живых, а когда я покину землю, мои писания, может быть, выйдут наружу и покажут, что я был учеником истины...

(Петрарка) ¦ «Я — пока еще одни из многих, хоть и неотступно стараюсь всеми силами стать одним из немногих». (Петрарка)

я «Мне достаёт заботы об одной своей душе; о, если б меня хватило хоть на это». (Петрарка)

я «Не хочу вождя, который бы меня связывал или стеснял: вождь вождем, но пусть при мие останутся и глаза, и свое мнение, и свобода; пусть мне не мешают ии идти, куда хочу, ии оставлять кое-что без внимания, ии пытаться достичь недостижимого; пусть разрешат ходить и по кратчайшей и — если хватит терпения — по более ровной дороге, и спешить и медлить, и отклоняться с пути и возвращаться назад». (Петрарка)

я «Кажется, одни я, или по крайней мере первым во всей Италии, изменил стиль отпов в наших краях, стиль, изнеженный и расслабленный, вернув ему мужество И крепость». (Петрарка) 1. жизнь

п] • Родился в тосканском городе Ареццо, где некоторое

¦ Какая ладность и звучность слов сама собой захватывала меня, гак что всё другое, что я читал или слышал, казалось мне грубым и далеко не таким стройным!

В 1326 - 1330 гг. Петрарка учится на юридических факультетах Монпе- лье и Болоньи. В Болонском университете он посещал занятия вместе со своим младшим братом Герардо (1307 - 1374):

/¦¦ Небольшой фрагмент из письма Петрарки к Герардо (1349 г.) дает крайне важное представление об одной интересной стороне что- то периода:

«Ты помнишь, что это была за мания одевания и переодевания, ежеутренне и ежевечерне повторявшийся труд; что это был за страх, как бы прядка волос не выбилась из приданной ей формы, как бы порыв ветерка не спутал прилизанные и причесанные кудри; что это было за шараханье от встречных и настигающих четвероногих, чтобы случайные брызги не попали на чистую и надушенную тогу, чтобы не утратила она от толчков оттиснутые на ней складки...

В 1326 г. Петрарка принял духовный сан..

Учителями Петрарки были только древние авторы и отцы ранней церкви (Амвросий, Иероним, всего больше Августин).

Одним из ближайших друзей Петрарки был музыкант Людовик де Бе- еринген (ок. 1304 — 1361), по прозвищу Сократ, который с 1330 г. так же, как и Петрарка, капеллан домовой общины кардинала Джованни Колонна в Авиньоне: '

/ «А тебя, мой Сократ, — пишет ему Петрарка 12 марта 1351 г., — тебя одного, на удивление потомкам, дала мне не авзонская земля, как остальных, а забытая Церерой, Бахусом и Минервой, зато плодовитая мужами Кампинская Нуния (чтобы какой-нибудь тёмный читатель не подумал здесь о Кампанье, скажу, что Кампиния есть часть нижней Германии, как теперь в просторечии неправильно называют отдаленную область бельгийской Галлии, расположенную между левым берегом Рейна и Голландией с Брабантом), так что скудное отечество может хвалиться щедрым талантом, и природа осуществляет свое право из любой грязи и под любым небом взращивать великие души.

6 апреля 1327 г. Петрарка встретил женщину, которая вошла в историю под именем Лауры. Кто была она, с достоверностью не известно. Но любовь Петрарки к ней прошла через всю его жизнь.

Вдохновлённый своим романтическим чувством, Петрарка написал ве-ликолепные сонеты, которые не только вошли в общемировой золотой фонд «науки любви» и обессмертили донну Лауру, но и стали волнующим образцом для многочисленных последователей и подражателей «певца возвышенных страстей»:

¦ Благословен тот край, и дол тот светел, Где пленником я стал прекрасных глаз! Благословенна боль, что в первый раз Я ощутил, когда и не приметил, Как глубоко пронзен стрелой, что метил Мне в сердце Бог, тайком разящий нас! Благословенны жалобы и стоны, Какими оглашал я сон дубрав, Будя отзвучья именем Мадонны! Благословенны вы, что столько слав Стяжали ей, певучие канцоны, — Дум золотых о ней, единой, сплав!

Этот знаменитый LXI сонет (русский перевод сделан Вячеславом Ивановым) стал своего рода лирическим манифестом новой эпохи и именно так воспринимался современниками.

Петрарка совершенно не приемлел учительскую профессию; ни разу в жизни он не прочитал ни одной лекции и весьма гордился, что по этой части превзошел Блаженного Августина, который, как известно, только в 33 года, по словам самого Аврелия, «тихонько отошел от этой работы языком на ярмарке болтовни».

В 1330 г.

19120 философов, т. 1. • В начале 1337 г. Петрарка впервые посетил Рим:

¦ Рим показался мне еще более великим, чем я предполагал, особенно великими показались мне его развалины.

1 сентября 1340 г. Петрарка получил сразу два предложения венчаться лаврами первого поэта — от Парижского университета и из Рима. Пред-почтение было отдано Риму. В апреле 1341 г. Петрарка был увенчан лаврами на Капитолии.

С 1337 по 1353 г. Петрарка жил неподалёку от Авиньона, в Воклюзе. Здесь и в это время его еще больше, чем поэзия, занимает наука о древности и о свойственной греко-римской древности человечности:

/ Некоторое время спустя наука эта будет названа studia humanitatis, и знание ее станет в Европе обязательным для всякого образованного человека. /

Петрарка был свидетелем страшной чумы, сгубившей на его глазах треть населения Европы (только в Сиене и Пизе в 1348 г. умерло больше половины жителей).

В 60 — 70-е гг. Петрарку связывали дружеские чувства с Джованни Боккаччо (1313 — 1375) и Колюччо Салютати (1331 — 1406) — тоже мыслителями, людьми творческими, личностями цельными, заметными, интересными:

Пора оставить тщетные усилья, Уразуметь, как это ни жестоко, Что рвением талант не заменить.

(Джованни Боккаччо)

«Философия никого не унижает и не возвышает; всем она одина-ково светит». ,„ „

(Колюччо Салютати)

Петрарка был почетным гостем Венецианской республики. В решении Большого совета Венеции от 4 сентября 1362 г., когда республика приняла его план устроения публичной библиотеки, говорилось, что «на человеческой памяти не было в христианском мире философа или поэта, которого можно было бы сравнить с ним».

•В 1351 г. флорентийская коммуна направила к Петрарке Джованни Боккаччо с официальным посланием, приглашавшим поэта вернуться в город, из которого были изгнаны его родители, и возглавить специально для него созданную университетскую кафедру.

Летом 1356 г. Петрарка был с посольством к Карлу IV (годы правления: 1347 — 1378) от государя Милана Галеаццо Висконти.

Приходится отмечать и то, что Петрарка не смог достойно воспитать своего сына Джованни (1337 — 1361), о котором очень заботился, и пото-му, разрывая с ним отношения, в сердцах написал в последнем письме к своему непутевому отпрыску: «Знаю, что тебя погубило: моя беспечная благосклонность». Весной 1362 г. Петрарка, «уставший от мира, уставший от людей, уставший от дел, уставший до крайности от самого себя», отправился было из Милана в Прагу, следуя троекратному приглашению Карла IV, но по дороге, задержанный хозяйничавшими в Ломбардии отрядами наемников, повернул в Венецию, где и поселился.

«Я хочу, чтобы смерть застала меня или молящимся, или пишущим», —

обмолвился как-то Петрарка. Так оно и случилось. Умер Петрарка в Аркве, в ночь на 19 июля 1374 г., не дожив всего лишь одного дня до своего сем идеся тилетия.

Сочинения Петрарки:

«Филология» (комедия, написана между 1326 — 1336 гг.);

«Канцоньере» (то есть книга стихов и песен, составлена в 1336 — 1358 гг., здесь 215 стихотворений);

«О знаменитых людях» (1338 — 1358);

«Африка» (1339 - 1341):

/ Неоконченная героическая поэма. Только единожды прижизненно был обнародован отрывок из нее, первые два стиха, так называемая «Жалоба Магона». /;

«Тайна» (1342 - 1343):

/ Это диалогизированная исповедь. Особенно важны в «Тайне» рассуждения о любви. Они предваряют весь европейский петрар- кизм. Здесь один из собеседников, Франциск, бескомпромиссно порывает с Августином. Осудить можно только страсть к «развратной женщине», но любить «редкий образец добродетели» — это «едва ли не величайшее счастье». На доводы Августина Франциск отвечает гуманистическим афоризмом: «Нас сбивает с пути то, что мы упрямо держимся стародавних мнений и с трудом отрываемся от них».

Петрарка «открыл» и ввел в европейскую поэзию новое понимание любви.

«О тайном борении многих забот, или О презрении к миру» (1343);

«Об уединенной жизни» (1346);

«О монашеском досуге» (1347);

«Стихотворные послания» (1350 — 1352):

/ Здесь 64 эпистолы разбиты на 3 книги. /;

«Лекарства от превратностей судьбы» (1354 — 1366): / Здесь 253 диалогических фрагмента. /;

«Четыре инвективы против врача» (1355):

/ Инвектива [лат. invektiva oratio — бранная речь] — резкое вы-ступление против кого-либо, чего-либо; оскорбительная речь; брань; выпад; отповедь./;

«Старческие письма» (1361);

«На жизнь донны Лауры» | (1342 — 1374)-

«На смерть донны Лауры» I

/ 366 стихотворений, 9 редакций стихов. /;

«Триумфы» (неоконченная поэма);

«Книги достопамятных вещей»;

«Сонеты»;

«Книга писем о делах повседневных» (1470):

/ Найдя летом 1345 г. в епископальной библиотеке города Вероны собрание Цицероновых писем, по примеру величайшего прозаика Рима, передавшего векам свои живые чувства, наблюдения, мысли, Петрарка тогда же решает из накопившейся и будущей у него переписки создать книгу, в которой тоже день за днем отложилась бы его жизнь. Петрарка добился своего. Свод из 350 писем, коррелируя с числом стихотворений в «Книге песен», стал его писательским и философским триумфом. /

В завещании 1362 г. Петрарка дарил свои книги Венецианской республике с условием, что они станут основой охраняемой и пополняемой государством «публичной библиотеки».

С Классификационно Франческо Петрарка с полным правом может быть определен как философ самокопательской аналитики, с той разновидностью, что вариации и зигзаги, случавшиеся с самим Петраркой, удивительно, непроизвольно и всегда становятся смыслоузнавательной под-светкой для обобщающих утверждений почти общечеловеческого уровня и всевременного звучания. О

2 СУДЬБА JJ фРанческ0 Петрарка:

I ' " • «Почти вся моя жизнь прошла в скитаниях. Я срав ¦ ниваю свои блуждания с Одиссеевыми; будь блеск имени и подвигов одинаковым, его странствия не оказались бы ни дольше, ни длиннее моих. Он ушел из стен отечества уже пожилым, а хоть ничто ни в каком возрасте не продолжительно, в старости всё делается особенно коротким. Я, родившись в семье изгнанников, в изгнании появился на свет — с такими муками для матери и с такой опасностью, что не только повивальные бабки, но и врачи долго считали меня бездыханным; так мои тревоги начались еще прежде моего рождения, и на самый порог жизни я пришел под крылом смерти. Об этом помнит небесславный город Италии Арец- цо, где вместе со многими достойными людьми нашел себе прибежище мой лишенный отечества отец. Оттуда я был увезен на седьмом месяце жизни и носим по всей Тоскане десницею одного крепкого молодца, который, обернув меня в плат, словно Метаб Камиллу, и подвесив на сучковатую дубину, таскал в таком положении, чтобы не помять младенческое тело. При переходе через реку Арно он свалился с лошади и сам чуть не погиб в сильном водовороте, спасая доверенную ему ношу. Конец тосканских блужданий, Пиза; оттуда снова семи лет от роду я был отторжен и морским путем вывезен в Галлию, причем недалеко от Марселя под налетевшим студеным северным ветром пережил кораблекрушение и едва не был отозван назад от самого порога молодой жизни. Не удивительно, что с тех пор до сего дня у меня или совсем не было возможности осесть или передохнуть, или она крайне редко выдавалась; и сколько среди скитаний я пережил опасностей и тревог, никто лучше меня не знает. Мне захотелось вспомнить об этом ради напоминания всем, кто меня сейчас читает, что я среди тревог родился и среди тревог состарился».

* «Добрую часть своего времени я проводил в служении государям. Чтобы впредь здесь не гадать, знайте истину. Называлось, что я был с государями; наделе, однако, государи были со мной. Их советы меня не связывали никогда, их общение — очень редко. Никто не сможет доказать, что я когда-либо был в положении, хоть чуть стеснявшем мою свободу и мои занятия; когда все тянулись во дворец, я уходил в роши или спокойно сидел среди книг в своей келье. Если скажу: «не потерял ни дня» — скажу ложь; много дней потерял — о, лишь бы не все! — из-за ленивой косности, из-за болезней, из-за приступов сердечной тоски, совершенно избегнуть которых не удается ни одной душе. Сколько потерял по велению государей — тоже не секрет, потому что и я вместе с Сенекой веду счет растратам. Однажды был послан в Венецию по делам восстановления мира между этим городом и Генуей и провел там один зимний месяц целиком. Потом — к римскому цезарю, который на краю варварских земель лелеет — верней мне было бы сказать, хоронит — увы, рухнувшую надежду на империю; три летних месяца. Наконец — с поздравлениями к королю франков Иоанну, освободившемуся тогда из британской тюрьмы; еще три зимних месяца. Хотя в этих трех поездках я постоянно был занят в душе привычными заботами, но, поскольку не получалось ни писать, ни затверживать продуманное в памяти, я называю их потерянным временем. Так вот, семь месяцев я растратил на служение государям; не скрою, потеря огромная для нашей коротенькой жизни, но как бы не оказалась огромней та, на которую толкали меня юношеское тщеславие и ненужные занятия».

> Петрарка познал радость настоящего признания, когда флорентийские приоры, решив возвысить свой край над всей Италией и поощряя расцвет словесности и искусства, обратились к мыслителю (это было осуществлено через Боккаччо) с письмом, где говорилось об «отеческой нежности» к нему соотечественников и о том, что ему будет немедленно возвращено имущество, конфискованное некогда у его отца, лишь бы Петрарка соблаговолил вернуться на родину, избрав любую книгу для публичного комментирования: «Твоя родина заклинает тебя всем самым святым, всеми правами, которые она на тебя имеет, чтобы ты посвятил ей свое время».

После кончины Петрарки Боккаччо писал зятю покойного мыслителя и поэта:

«Я прошу Вас сообщить мне, что стало с драгоценной библиотекой этого знаменитого человека: об этом толкуют здесь по-разному. Больше всего меня интересуют его собственные труды, и особенно «Африка», которую я считаю божественной поэмой. Не предал ли он их огню, как часто угрожал, из-за излишней скромности и суровости по отношению к своим сочинениям? Говорят, что некие люди собрались, дабы рассмотреть их и решить их судьбу. Какой смертный осмелится осудить то, что одобрил мой учитель? Я боюсь, как бы эта комиссия не была доверена юристам, которые думают, что, изучив законы, они тем самым узнали всё. Сохрани, Боже, стихи нашего маэстро! Говорят, что доктора велели сжечь его «Триумфы»... Я в ужасе. У образованности нет больших врагов, чем невежды... Будьте начеку. Это было бы такой потерей для итальян-ской словесности».

Анонимный биограф Леона Баттисты Альберти рассказывает, что гуманиста «не могли оторвать от книг ни голод, ни сон; но всё же иногда самые буквы начинали извиваться перед его глазами, подобно скорпионам». Альберти занимался в юности, как и подобает «универсальному человеку», всеми видами физических упражнений, был ловок и силен, способен, если верить биографу, забросить яблоко выше Флорентийского собора, но это не спасло его от переутомления при изучении права. Во время болезни он ради утешения и отдыха написал комедию о любителе учености («Филодоксеос»), а затем опять погрузился в книги. Результатом было новое тяжкое нервное истощение. Биограф обстоятельно описывает симптомы: головокружения, забывание имен близких, колики в желудке и шум в ушах.

Нечто подобное было и с Петраркой. «Эта неистовая страсть к знанию, это ученое подвижничество, — пишет знаток и исследователь итальянского Возрождения Л. М. Баткин в книге «Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления», — составляли не личное свойство Альберти, а родовой признак гуманистов».

На судьбе Петрарки сказался его порыв, когда поэт поддержал Кола ди Риенцо (1313 — 1354), сына хозяина постоялого двора и прачки, но сумевшего получить юридическое и классическое образование. В 1347 г. Риенцо, завоевав популярность римского народа настойчивыми просьбами к папе возвратиться из Авиньона в вечный город, захватил власть в Риме. Через три года он был низложен, а римская курия не простила Петрарке его приверженность народному трибуну и тех эпитетов, которыми он его именовал, — «освободитель Рима», «третий Брут».

V С Вот уж ничего не скажешь, прав поэт Стаций: «Порыв — дурной распорядитель». О

В 1452 г. некто Стефано Поркари повторил в Риме попытку покончить с коррупцией духовенства, вернуться к доблестному «прежнему образу государственной жизни» и «основать отечество» (заговор был рас-крыт и подавлен); «вдохновлялся он, — пишет Макиавелли, — стихами Петрарки из канцоны, начинающейся словами «Высокий дух, царящий в этом теле»... Мессер Стефано знал, что поэты нередко одержимы бывают духом божественным и пророческим, и вообразил он, что предсказанное в этой канцоне Петраркой должно обязательно осуществиться...

Франческо Петрарка:

«Мне легче пересчесть морской песок и небесные звезды, чем все препятствия, какие ставит завидующая моим трудам фортуна». (1348 г.)

ІЗ УЧЕНИЕ J * ®рат мой— Единственно 0 чем скорблю, о чем плачу, о

' г чем жалею, — это что при одних и тех же родителях не

одни и те же звезды сопутствовали нашему появлению на свет. Мы слишком непохожи друг на друга, брат, слишком разные создания произведены одним и тем же чревом. Невольно понимаешь, что всё в нас — дар не смертных родителей, но вечного Отца. В самом деле, что дает отец, кроме низменного семени? Что мать, кроме тёмной обители? Бог дает душу, Бог — жизнь, Бог — разум, Бог — стремление к благу, Бог — свободу воли; всё, что есть чистого, святого, благочестивого, возвышенного в человеческой природе, всё от него.

Ни один разумный человек не станет жаловаться на то, на что жалуется весь мир: каждому довольно своих личных бед. «Довольно», — сказал я, а надо бы сказать — «с избытком». Неужели ты думаешь, что ни с кем никогда не случалось такого, как с тобой? Ошибаешься: почти ни с кем не бывало иначе. Едва ли чьи писания или подвиги находили одобрение при жизни их автора или свершителя; человеческая слава начинается после смерти. Знаешь почему? Потому что вместе с телом живет и вместе с телом умирает зависть.

В самом деле, посмотри сперва, кому принадлежат хвалимые сочинения, отыщи авторов — они давно истлели в земле. Хочешь, чтобы хвалили и твои? Умри! Со смерти человека начинается людская благосклонность, и конец жизни — начало славы; если она началась раньше, это необычайно и несвоевременно. Скажу больше: пока кто-то еще остался на свете из знавших тебя, ты тоже не достигнешь желаемого вполне; всех вместе должна поглотить могила, чтобы пришли люди, способные судить без ненависти и злобы. Так что пусть нынешний век выносит о нас какое угодно суждение...

Не переносит превосходства одного или немногих над собой только тот, кто упрямым умом постановил самолично первенствовать в славе. Как во всём прочем, сноси свою участь и в том, что касается таланта и известности. Думаешь, фортуна распоряжается только достатком? Она госпожа всего в человеке, кроме добродетели; с ней нам дано часто бороться, никогда — справиться. Уж славой-то, самой воздушной вещью на свете, она легко вертит и крутит с помощью ветреных мнений, от достойных гоня ее к недостойным: нет ничего переменчивей, нет ничего несправедливей суждения толпы, а на нем держится слава, и неудивительно, что она постоянно сотрясается, держась на столь шатком основании. Разумеется, фортуна властна только над живыми; смерть избавляет человека от ее власти, с кончиной ее шутки кончаются и, хочет она или нет, слава начинает следовать за добродетелью, словно тень за непризрачным телом.

По-моему, больше разборчивости и искусства в том, чтобы, подражая пчелам, передавать суждения других людей своими словами. Опять же у нас должен быть не стиль того или другого автора, а единственно наш стиль, сплавленный из многих; и плодотворней не собирать наподобие пчел без разбора всё подряд, а следовать примеру тех червячков немного крупнее пчелы, что добывают шелковую ткань из собственного чрева, то есть извлекать мысль и слово из самих себя. ¦ Любить и одобрять философские школы позволительно, но когда они не чураются истины, когда не отвращают нас от нашей главной цели; если в чём-то они это попытаются сделать, будь то Платон, Аристотель, Варрон или Цицерон, их надо с благородной непреклонностью презреть и растоптать. Пусть нас не смущает никакая тонкость рассуждений, никакая вкрадчивость слов, никакая весомость имен: они были люди, и познанием вещей умудренные, насколько это доступно человеческой про-ницательности, и речью блестящие, и природным умом одаренные, но несчастные от незнания невыразимой высшей цели; доверяя собственным силам и не доискиваясь истинного света, они часто падали, словно слепые, часто спотыкались о камни. Будем поэтому, восхищаясь их гением, преклоняться перед сотворителем гения; будем сочувствовать их заблуждениям, благодаря Бога за дарованную нам благодать и сознавая, что по милости, без всякой заслуги мы удостоены великой чести и вознесены на ббльшую высоту Тем, кто пожелал утаить свои глубины от мудрых и разумных и открыть их младенцам. Будем, наконец, философство-вать так, как велит само имя философии, то есть любить мудрость; но истинная премудрость божия — Христос, и чтобы истинно философствовать, Его надо выше всего любить и им жить. Чтобы стать всем, будем прежде всего христианами; философию, поэзию, историю будем читать так, чтобы всегда для слуха нашего сердца звучало Христово Евангелие: им одним мы достаточно мудры и счастливы, без него чем больше узнаем, тем неучёней и несчастней станем; с ним, словно с надоблачной вершиной истины, надо соотносить всё, на нем, словно на едином непоколебимом основании истинного знания, человек может строить уверенно, и, трудолюбиво возводя на нем здание новых не противоположных ему учений, мы не заслужим ни малейшего упрека, пусть даже, пожалуй, очень мало что прибавим к главной сути дела, а больше потрудимся ради утешения души, по крайней мере, и более облагороженного образа жизни.

Вот что, признаться, меня поражает — взаимный раздор между стремлениями одного и того же человека! В самом деле, кто из нас, скажите, хочет стариком того же, чего хотел молодым? Зачем далеко ходить: кто из нас хочет одного и того же летом и зимой? Нет, всё еще не то думал сказать: кто из нас хочет одного и того же сегодня и вчера, кто хочет вечером того, чего хотел утром? День тоже ведь дробится на часы, часы на минуты, и у человека вы найдете больше воль, чем минут. Этому вот крайне дивлюсь. Еще больше дивлюсь тому, что люди этому не дивятся!

Попробую убедить тебя в том, в чём, надеюсь, уже убедил сам себя. Сделай то, что делают чистоплотные люди, и не только люди, а даже иные чистые животные, враги грязи: когда, выйдя из норок, они замечают, что место вокруг усеяно нечистотами, они поворачивают назад и прячутся в своем убежище. Ты тоже, не находя во всей земле места для покоя и утешения, вернись за порог своей кельи и сосредоточься в самом себе; сам с собой размышляй, сам с собой беседуй, сам с собой молчи, сам с собой ходи, сам с собой живи и не бойся одиночества, оставаясь наедине с собой, ведь если не сможешь оставаться наедине с собой, то даже среди людей останешься один. ¦ Бывает ли в делах человеческих хоть что-нибудь настолько благоразумное и осмотрительное, чтобы не оставить лазейки для брани и нападок? Покажи хоть одного, кто избавлен от этой чумы! Самого Христа опозорили и в конце концов погубили те, кого он пришел спасти; мы еще хорошо отделались, если без топора над головой, без боязни плетей терпим словесные наскоки. Если только не предположить, что древние лучше умели язвить, никогда не было эпохи наглее нашей. Расскажу тебе одну из известных в народе басен, какими старухи коротают у огня зимние ночи. Старик и сын-подросток шли куда-то, имея на двоих одного, да и то небольшого, ослика, на котором по очереди облегчали себе тя-жесть пути. Когда поехал родитель, а мальчик шел следом, встречные стали насмехаться: «Вот дышащий на ладан и бесполезный старик, ублажая себя, губит красивого мальчугана». Слез старик и поднял упирающегося сына вместо себя на седло. Встречная толпа зашепталась: «Вот ленивый и крепкий мальчишка, потакая своей испорченности, убивает дряхлого отца». Покраснев, тот заставляет отца подсесть к себе, и одно четвероногое везет обоих. Но громче ропот прохожих и возмущение: малое животное задавлено двумя большими! Что делать? Одинаково расстроенные, оба сходят и на своих ногах поспешают за идущим налегке ослом. Однако насмешки жесточе и смех наглей: двое-де ослов, желая поберечь третьего, не берегут себя. «Замечаешь, сын мой, — говорит тогда отец, — что не выходит сделать так, чтобы одобрили все? Давай вернемся к тому, что было у нас принято в самом начале, а они пускай продолжают говорить и браниться, как* принято у них».

V С Как правильнее определить то, на что обращает наше внимание Петрарка? Может быть, надо поступить твердо и без обиняков и экивоков сформулировать так: да, действительно, в делах людских всегда есть место двум вечным законам — «закону злословья» и «закону неистребимости упрёков»? О

В любом возрасте, как только человек способен мыслить и судить, есть место для добродетели и порока, для славы и позора. Вот уж действительно: как осени самой по себе еще мало для урожая, но если позабо-титься обо всём летом, она будет далеко не неприятным временем гада, так старость, венчающая долгие годы безволья, будет и нищей, и тоскливой, и бесплодной, и бесполезной частью жизни, но если та же старость была заботливо подкреплена в молодости упорными занятиями, она и богата, и плодовита добрыми искусствами, и полезна, и радостна.

Тягостно бремя богатства, ценное больше в глазах заблудшей толпы, чем для просвещенных людей, блестяща, но давит золотая цепь; высокая ступенька удачи всего ближе к пропасти, власть среди людей есть не что иное, как явное и намеренно избранное несчастье, путь жизни в верхах — не что иное, как громкая* и яркая буря, исход — только крушение; меч колет не менее остро, если его рукоять украшена яшмой, и силки затягиваются не хуже, если их петли сделаны из драгоценного шелка; отечество человеку — всякий уголок земли, изгнание — только там, где его устроит ему собственное нетерпение; когда ум начинает упиваться небесными вещами, ему везде изгнание, пока он не достиг- нет того, о чем воздыхает; мудрый несет всё свое добро с собой, куда бы ни пошел, и никакое потопление караванов, никакой пожар и грабеж ему не грозят; так называемая бедность есть облегчение от тревог и борьбы, так называемое изгнание есть бегство от бесчисленных за-бот; смерть для добродетельного и конец мучений и начало блаженного покоя. Есть тысячи подобных истин, и хоть толпе они кажутся по большей части легкомысленным чудачеством, для просвещенных и опытных нет ничего более истинного, ничего более достоверного.

Есть одна вещь — мне прежде, признаться, неизвестная, да и теперь еще удивительная и поражающая, — без упоминания о которой я решил не оставлять ни тебя, ни это письмо. Вот она: всех нас, пишущих что-то новое, чаще вводит в заблуждение и привычней обманывает в самом дей-ствии писания то, чтб мы лучше изучили; наоборот, достовернее мы знаем то, что медлительней запоминали. «Что еще такое? — скажешь ты. — Разве ты не видишь, что говоришь взаимоисключающие вещи? Не могуг две противоположности быть одновременно верны, а как у тебя получается, что вполне познанное мы знаем меньше, а ленивей усвоенное помним тверже? Что за Сфинкс, что за загадка?» Скажу. Бывает ведь и в других вещах подобное, когда у хозяина не оказывается под рукой того, что он старательно запрятал, или когда глубже закопанное трудней откопать. Правда, всё это из области телесного, так что я не совсем т6 хотел сказать. Чтобы не раздражать тебя дальше неясностью, приведу пример. Я прочел что-то однажды у Энния, у Плавта, у Феликса Капеллы, у Апулея; читал спешно, бегло, задерживаясь не больше, чем приходится в чужих пределах; мимоходом случается много увидеть, мало что взять, еще меньше сохранить, да и то как общее достояние, открыто лежащее, так сказать, на переднем дворе памяти, поэтому всякий раз, как приходится услышать или сказать такое, сразу знаешь, что добро не твое, и не заблуждаешься насчет его принадлежности: получил от другого, владею как чужим. Прочел что-то у Вергилия, у Флакка, у Северина, у Туллия; читал не одиножды, а тысячекратно, и не\бегло, а прилежно, вдумываясь всей силой ума: что вобрал утром, переваривал вечером, что проглотил юношей, пережевывал, повзрослев. Все подобные вещи засели во мне так глубоко, причем не только в памяти, но проникли до мозга костей и стали одним целым с моим сознанием, что перестань я даже на всю остальную жизнь читать, они всё равно никуда не уйдут, пустив корни в сокровенной части души; но между тем я забываю автора, потому что от долгой привычки и давнего владения словно отчуждаю его добро и счи-таю его своим! Заваленный грудой таких приобретений, я не помню как следует ни чьи они, ни даже что они чужие. Вот я и говорю, что более знакомое скорей обманывает: когда такие вещи обычным образом всплывают в памяти, иногда случается, что увлеченному и безраздельно захваченному чем-то одним уму они предстают не просто своими, но, что удивительно, новыми изобретениями!

Мы непрестанно умираем, я — пока это пишу, ты — пока будешь читать, другие — пока будут слушать или пока будут не слушать; я тоже буду умирать, пока ты будешь это читать, гы умираешь, пока я это пишу, (XIV а.) 569

—

мы оба умираем, все умираем, всегда умираем, никогда не живем, пока находимся здесь, кроме как если прокладываем себе добрыми делами путь к настоящей жизни, где, наоборот, никто не умирает, живут все и живут всегда, где однажды понравившееся нравится всегда и его несказанной и.неисяерпаемой сладости ни меры не вообразить, ни изменения не ощутить, ни конца не приходится бояться.

Бывает, считают, что нужность искусств — доказательство их благородства. Но это вовсе не так, и дело обстоит совсем наоборот, иначе благороднейшим из художников был бы землепашец, в чести были бы сапожник, булочник и ты, если бы перестал губить жизни. Упаси Господь! Никакая необходимость не прибавит вам цены, никакая необходимость не выведет из числа ремесленников. Не знаете разве, что самая черновая хозяйственная работа часто всего нужней? Как нужны и как непочтенны горшечник и шерстобит! Толпа скорей обойдется без философских школ и без воинского великолепия, чем без мясного рынка и бань. Подите, старцы диалектики, доказывайте благородство через необходимость, если вам угодно — или передумали? — в вещах, лишенных жизни, чувства и разума; испытайте здесь силу своего искусства! Осел нужней льва, курица нужней орла — значит, они благородней; смоква нужней лавра, мельничный жернов нужней яшмы — значит, они выше! Дурно заключаете, ложно судите, вздор говорите... Разве Аристотель и сиятельнейший Платон не могли бы говорить яснее? Уж молчу об остальных, и прежде всего о Гераклите, получившем прозвище Тёмного. А само слово Божие, которое ты хоть и ненавидишь, но открыто оклеветать из страха костра не осмелишься? Как часто оно темно и запутанно, хоть произнесено Духом, создавшим и людей и мир и сумевшим бы при желании и новые слова найти, и среди найденных воспользоваться более ясными! Августин своим умом, позврлившим ему без учителя усвоить и многие науки и учение философов о десяти категориях, не мог, как сам признаётся, понять начало Исайи. Отчего это? Неужели скажешь, что Святой Дух не помогает, а завидует читателям? Об этой темноте Августин говорит в той же книге о граде Божием: «Темнота божественной речи полезна и потому, что порождает и производит на свет знания много истинных суждений, когда один понимает ее так, другой иначе». То же в толковании на Псалом 126: «Это изложено иногда с некоторой темнотой для того, чтобы породить много пониманий и чтобы люди оказались богаче, встретив предложение, истолковываемое многими способами, чем найдя только одно истолкование». То же в толковании на Псалом 144, когда он замечает о Священном Писании: «Искажения здесь никакого нет, но есть нечто тёмное — не чтобы закрыть тебе доступ, а чтобы обострить понимание». И немного спустя: «Не хочу восставать против темноты и говорить: было бы лучше, если бы было сказано таким-то образом; ведь разве можешь ты сказать или рассудить, как следовало сказать?» Ему вторит Григорий в толковании на Иезекииля: «Огромная польза от темноты слова Божия, оно упражняет разум, расширяя его усилием, а упражнение помогает схватить то, чего не схватывает праздный ум. Тут еще и что-то более важное, потому что, если бы смысл Священного Писания повсюду лежал открытым, он опошлился бы, тогда как в некоторых более тёмных местах обнаружение его тем больше услаждает и питает, чем большего труда стоило уму его найти».

Не только обо мне речь. Всякий, кто пытается выйти из общего стада, становится общественным врагом. Почему, скажите на милость?

V С Что будет, если кирпич захочет «выйти» из стены? Она рухнет. Что будет, если магнит захочет «выйти» из коробки с железными опилками, где он до того лежал? Они потянутся за ним. Все эти примеры говорят о значимости «выходящего» для той среды, в которой он находился. Петрарка сдвигает акцент восприятия в сторону своего почув- ствования отношения к нему. Но разве так называемое «стадо» не вправе обезопасивать себя от всплесков и потрясений, которые отдельные личности (даже если они — «Петрарки»), не всегда всё взвесив достаточно полно и основательно, дарят окружающим? О

Для желающих спрятаться свет тем тягостней и неприятней, чем ближе? Хочешь, покажу это тебе с ясностью солнца?

Подумай, сколько раз на нашей памяти, на памяти отцов и дедов вы-нужденные вести жесточайшие войны, всегда имея у себя дома отважных и прекрасно обученных военачальников, они шли за предводителями то в цизальпийскую Галлию, то в Пиценскую землю и предпочитали разгром под чужим водительством, только бы не триумф со своими полководцами: так стыдно получить победу от вождя-соотечественника, что они лучше отдадут ее врагу, чем позволят своему согражданину вырвать у врага славу. Тут или желчная зависть, или происходящий от нее страх — страх, что доблесть великих людей, сияя в выдающихся деяниях, явит соседствующую с ним косность.

С Любопытная вещь! Но это ведь и вправду интересно. Петрарка рассказывает о... (пусть наше название будет беглым и «проходным»)... о «феномене предсмертности» 9:

Я много мог бы тут пересказать из философов и из истории, но лучше расскажу о том, в чем не могу ошибиться, потому что видел собственными глазами и слышал собственными ушами. Это был один из тех, с кем я бежал часть трудного, хоть и краткого поприща этой жизни; обстоятельства сложились так, что я провел в его близости много лет. За всё это время, насколько я мог слышать, у него никогда или почти никогда не вырывалось слова, которое не было бы своевольным, безрассудным, самоуверенным, недружелюбным, заносчивым, буйным; все его речи были чистый вызов и скандал, и не случайно — вся его жизнь была такой. И голос был подобающий; ты сказал бы, что это кабан ярится или медведь ревет, а не человек говорит. Наконец за ним пришла та, которая ни одного человека не минует и которая, думаю, заставила бы моих судий, будь они осмот-рительней, тревожиться не о моем стиле, а о своей кончине. Мы все сбежались и из сострадания, и чтобы посмотреть, как будет умирать человек такой жизни. Почувствовав близость смерти, он — слушай и удивляйся — сразу изменился лицом, жестами, голосом и стал говорить такое, так себя бранить, так увещевать и предостерегать то нас всех, то каждого в отдель- ности, не прерывая этих жалостных речей почти до последнего вздоха, что и меня, никогда не одобрявшего и не любившего нравы этого человека, и, думаю, остальных присутствующих тоже оставил с вечной и доброй памятью о себе. А король сицилийский — Роберт? Хотя в своих делах и словах он сохранил при смерти облик всей своей жизни, однако перед кончиной произнес нечто еще более славное и высокое; это была божественная лебединая песнь философа и короля. Он так ясно представил слушающим близкую беду и все превратности королевства, словно то, что ожидало всех, стояло у него перед глазами.

И пусть нас не тревожит та избитая и общеизвестная истина, что нельзя ни сделать, ни сказать ничего нового. С тех пор как Соломон и Теренций это написали, до чего прояснилась философия, до чего усовершенствовалась поэзия, сколько света пролито на историю, сколько изобретено искусств, сколько законов принято разными народами! Как утончилась человеческая жизнь! Сколько прибавилось опыта! Как возросло познание Бога! Нет настолько отделанной, настолько законченной вещи, чтобы к ней ничего нельзя было прибавить. Как для больного наслаждение подняться с постели и расправить члены, так для сильного и здорового духа питание — труд.

Мне небезызвестны раны Италии, от которых она страдает и теперь, и исстари; она уже окаменела ко злу, и бесчисленные шрамы зарубцевались мозолью, — впрочем, не одна ведь Италия, а весь круг земель с самого начала времен терпит несчетные беды. Что, в самом деле, иное вся наша краткая жизнь, как не затяжная смерть? Что иное земная обитель, как не гнетущий позор рабства, тюрьма и вечно мрачный дом скорби? Всё знаю; и всё-таки одно дело неприятель, и совсем другое — осада, жернова, гнет, пожар, грабительство пороков. Внешний враг иногда отсутствует и сам устает, удручая другого; в конце концов, всякое нападение людей кратко, и ни одна война смертных не бессмертна... Пороки возрастают со временем, крепнут по мере совершения ими своих действий и вредят тем больше, чем больше уже навредили...

Мир гибнет, и осталось утешаться разве только тем, что не пришлось родиться позже, когда его состояние будет хуже.

Я принимаю скромные правила платоновской Академии: следовать правдоподобному, когда истина недостижима, ничего поспешно не осуждать, ничего назойливо не утверждать.

Гомер и Вергилий изобразили войну богов друг с другом; в Афинах Гомера из-за этого считали безумным. Думаю, так считала толпа; мудрые понимают, что, если богов много, между ними будут и раздоры, и войны и при победе одного другой обязательно окажется побежденным, — а тогда он и не бессмертный, и не всемогущий, и, следовательно, вовсе не бог; значит, Бог один, а не много богов и толпа заблуждается.

Всякий век должен довольствоваться своими талантами.

Чрезмерное усердие часто мешает успеху, и крайнее напряжение воли вредит исполнению.

Всякий скорее извинит себя, чем другого, и, наоборот, каждый скорее утешит другого, чем себя.

¦ Добиваться власти для спокойствия и безопасности — значит взбираться на вулкан для того, чтобы укрыться от бури.

4 МЫСЛиТ! Н ^изнь человеческая на земле не просто воинское " служение, а бой.

и Если даже желудок одного и того же человека не асегда просит одной и той же пищи, тем более ум не должен всегда питаться одним и тем же стилем.

и У всех одно правило: гнушаются читать что бы то ни было, если хоть

раз в жизни видели автора, и Личное присутствие вредит славе.

и От великих, чтимых и наученных опытом жизни людей мы знаем, что красиво говорить доступно немногим, а жить доброй жизнью — всем, и однако большинство людей к первому льнёт, второго избегает; таково свойство человеческой природы — браться за сложное и жаднее всего тянуться за тем, что труднее всего достать, и Многословие спорщика обычно сродни гневу.

и Пусть пройдет еще десять тысяч лет и к векам прибавятся века — никогда не будет довольно славить добродетель, никогда не хватит наставлений любить Бога и ненавидеть сластолюбие, никогда для глубоких умов не закроется путь к открытию нового, и Удивительно, но создания некрасивых людей могут быть красивыми. О Фидии и Апеллесе нигде не читаем как о красивых людях, но от одного сохранились остатки его блестящих произведений, о другом до нас дошла славв.

и Я понял, что не только людям, но и писаниям выдающаяся форма

иногда вредит и надо во всех вещах стремиться к умеренности, и Если судьба и бывает к кому-то дружественной, то только для того, чтобы потом по-свойски обмануть. Она всегда возносит только для того, чтобы больней было падение. Впрочем, веселиться от удачи — лишь одно из человеческих заблуждений, которым нет числа, а Часто зло известнее добра, и страшный ураган знаменитее ясной погоды, и Природа установила неопределенный конец жизни, чтобы всегда

верилось в настоящее и ближайшее будущее, в Мне зеркало сказало напрямик: «Твой взор потух, твои скудеют силы, Твой дух поник, усталый и остылый, Не обольщайся, ты уже старик. Так примирись! Кто понял и постиг Закон вещей, тот дальше от могилы», и Не верил я, от истины далек, Что сердце стойкость даже в малой доле Утратит с первым ощущеньем боли.

Удел самонадеянных жесток! •

и Ни грамматика, ни какое бы то ни было что-то другое из семи свободных искусств не достойны того, чтобы благородный ум состарился в занятиях ими: они путь, не цель.

а Я часто убеждался в том, что простое слово благотворно действует на множество людей, и не автор слова, а само оно приводит в движение души, скрыто проявляя свою силу, я Раз человек желает избавиться от своего жалкого состояния, желает

искренне и вполне, — такое желание не может быть безуспешным, я Нас сбивает с пути то, что мы упрямо держимся стародавних мнений и

с трудом отрываемся от них. V С Давайте здесь порассуждаем. Только спокойно! Ибо повод и интересный и важный одновременно.

Держаться за привычное, веровать в прочность старого (не это ли означает слово уверенность!) не недостаток, а преимущество людей. Даже если всё новое уподобить сметающему что только ни есть на его пути урагану (хоть разрушительному, хоть какому), не избежать всё же согласиться, что и ему рано или поздно придется вернуть на землю то, что он с нее в высь небесную и дали заоблачные поднял и унес.

Мне думается (да и Петрарка, постоянством упёртости своих сетований, на эту мысль наводит), что тяга людей к тому, чтобы и сегодня продолжалось то, что было вчера, позавчера (привычно всегда), есть главный, коренной смысл их жизни. Этот важный фактор стбит обозначить как феномен стабильности и утвердить за ним ту атрибуцию, что новое должно вырастать из старого, а не вылетать (будто снаряд из пушки), не говоря уже о том, чтобы влетать.

Феномен «стабильности» как выражение нашей склонности помнить и свои корни и благодарить цепочку, определившую рождение настоящего, как выражение нашей чувствительности к перерыву постепенности (тем более — к резкому, а еще более — к неоправданному!) — есть часть человеческого естества, есть элемент нашей коллективной психологии. Стабильность, ее ощущение, ее нам присущность — это наш абсолютный слух на что-то «не такое». Это наша гарантия, что чуждое нам чье-то поползновение или «всплеск» не нанесут непоправимый урон. Это наш щит, от которого незрелые новации отталкиваются, как мячик от стены.

Мудра природа! Заложив в нас устремление вперед, она положила нам и силу переосиливать себя. Зовите ее традицией, предрассудком, как-то по-другому — это ничего не изменит: ключ к спасению — в спасении. Вот и всё. О а Часто многим сила стыда приносила то, чего не давала сила духа, часто зрители больше способствуют преодолению бездействия, чем доблесть, а Когда-то я думал, что без женской близости мне не обойтись, а теперь я ее боюсь хуже смерти, и хоть меня часто тревожат самые злые искушения, но едва аспомню, что такое женщина, все искушения тут же исчезают и ко мне возвращаются мои свобода и покой, я Чтить сильных — дешевая услуга, настоящее величие души — оказывать помощь слабым, я Любовь великолепно умеет убеждать.

я Убогие и тёмные люди почти всё уедают втайц§ — для счастливых нет укрытия, нет умолчания.

а Нехватка придает достоинства вещам: будь земля на каждом шагу усеяна жемчугом — его начнут топтать, как гальку; будь фениксов, что голубей, — погибнет слава редкостной птицы; покрой бальзамовое дерево все горные склоны — бальзам станет плебейской жидкостью; у всех вещей с увеличением числа и массы настолько же падает цена. И наоборот, от нехаатки самые низменные вещи бывали драгоценными: так среди жаждущих песков Ливии чуточка влаги в руках римского полководца вызывала всеобщую зависть; так при осаде Казилина в цене было безобразное животное, крыса; так — что уже превосходит всякий род безобразия — подлейшие люди часто расцветали из-за одного отсутствия мужей; примеров не привожу, потому что перо отка-зывается выводить гадкие имена, да и нужны ли примеры? а Носители громкого имени философов либо с надменным высокоуми- ем разыскивают причины вещей, гнушаясь знанием того, что есть Бог, творец всех вещей, либо в своих речах расписывают добродетель, а в своей жизни разрушают ее. и Разве не любопытно: кто предпочтет иметь изображение красивого

врага, а не неказистого друга? а Против напора судьбы служит щитом мужество, боязливых можно считать безоружными, чем больше страха, тем больше опасности; бегущих судьба теснит, лежащих топчет, стоящих не может растоптать... а Для челоаека нет ничего естественней труда, человек рожден для него,

как птица для полета и рыба для плавания, а Есть закон зависти: завистники сами себя мучат своим пороком, становясь тем несчастней, чем более счастливыми кажутся им наши об-стоятельства.

а Многое несет с собой новый день, никакой поворот судьбы не вечен, помощь часто приходит с неожиданной стороны, отчаяться никогда не поздно, избавление нередко бывает неожиданным, а Почти всегда мудрость и сила ходят врозь: та прозябает, когда эта цветет, а когда та пробуждается, эта увядает, — иначе человеческие начинания были бы удачливей, исход предпринятого благоприятней, а пока что, увы, человек только тогда обычно начинает знать, когда перестаёт мочь.

а В чем сначала был расточительным, потом щедрым, в том хочу стать бережливым, скупым, скаредным. Пора учит, нужда гонит, нет места шуткам; поверьте мне, нас сломит и опрокинет в самом разгаре наших трудов, если мы не проснемся и не воспротивимся: если не аосстанем, собрав асе силы души, то будем раздавлены, а Всё становится весомей, тяготея к концу, самая гибельная ошибка последняя, и один смертный час выносит приговор всем годам жизни, а Вообще обычное прискучивает, а редкостное захватывает, а Пересаженные растения меняют свои соки; лесной кустарник после прививки от перемены места утрачивает прежнюю природу и приобретает другую. Вы понимаете, к чему я клоню: я тоже — что ж скрываться от вас? — чуть ли не кажусь себе в деревне одним, в городах другим; ведь там я'следую природе, здесь примерам. а Насколько у воспитателей души больше заслуг перед нами, чем у воспитателей тела, поймет всякий, умеющий назначить тому и другому справедливую цену и признающий, что первое — бессмертный, второе — шаткий и временный дар. а Я оплакиваю всеобщую участь, видя, как постыдным искусствам достаются награды благородных... а Умелое мастерство скрывает промахи, неопытность их вскрывает. Дайте неисправного коня умелому и опытному всаднику — недостатки скра- дутся, посадите неопытного — все выступят наружу; поручите неправое дело незаурядному защитнику — он выгородит его несправедливость а цветистой речи, выведите на трибуну неумелого стряпчего — заодно с беспомощностью оратора объявится неправота дела, а Нет ничего настолько исправного, чтобы в нем не было ошибок, а Можно занимать у другого ум, занимать блеск, но удерживаться от повторения слов: первое подобие скрыто, второе выпирает наружу; первое делает нас поэтами, второе — обезьянами, а А еще лучше: писать так, как пчелы медоносят: не сберегать цветы в нетронутом виде, а превращать их в соты, где из многого и разного получается одно, иное и лучшее, а Всякий умирающий — старик, потому что для каждого конец жизни — его старость; но мало кто умирает созревшим, никто — много пожившим, кроме разве тех, кто убедился, что нет никакой разницы между кратчайшим и самым долгим, однако тоже конечным временем, а В делах человеческих нет ничего совершенного, нет смертного, которого самый робкий критик не нашел бы за что потрепать, а За свою жизнь я убедился, что всего больше и всего незаметней отнимают время разговоры с друзьями; друзья — великие грабители времени... а Не терпеть нужды и не иметь излишка, не командовать другими и не

быть в подчинении — вот моя цель, а Раз нельзя быть внешне тем, чем хочешь быть, стань внутренне таким,

каким должен стать, а Если человек желает избавиться от своего жалкого состояния, и желает искренне и вполне, — такое желание не может оказаться безуспешным, а У кого много пороков, у того много и повелителей, а Чем больше скупость, тем больше жестокость, а Можно и прекрасное любить постыдно.

а Кто в состоянии выразить, как он пылает, тот охвачен слабым огнём, а Нельзя держать книги запертыми, точно в тюрьме; они должны непременно переходить из библиотеки в память, а Что пользы в том, что ты многое знал, раз ты не умел применять твои знания к твоим нуждам.