4. Джонатан Мэйхью

Джонатан Мэйхью (1720—1766) прославился тем, что выводил право народа на восстание и революцию непосредственно из естественного закона. Именно это он и сделал в своей знаменитой проповеди по случаю столетия обезглавливания английского короля Карла I.

Впервые в истории ранней американской философии один документ аккумулировал в себе такие важные концепции, как разделение церкви и государства, суверенитет народа, правительство, основанное на согласии народа, необходимость обеспечения безопасности и счастья народа в качестве главной цели правительства.

Первый аргумент Мэйхью в пользу неповиновения властям звучал в традиционной пуританской оранжировке, правда скорее тер-минологической, чем смысловой. Кратко он сводился к следующему: если гражданский правитель нарушает предписания всевышнего, долг управляемых состоит в открытом неподчинении. И такое неповиновение объявлялось еретическим проповедником — «законным и славным». Это шло наперекор известному христианскому тезису о том, что вся власть от бога. С другой стороны, оставался открытым вопрос о том, что следует считать богоугодным правлением, а что нет. Отвечая на него, Мэйхью делает «гражданские религиозные институты» (legal establishments of religion) критерием законности гражданского правительства, и потому «все указы, идущие наперекор обнародованной воле Высшего законодателя неба и земли, недействительны и бесполезны, а неподчинение им представляется не преступлением, но долгом» (103,40).

Однако от этого, звучащего вполне теократически довода Мэйхью переходит ко второму: человеку не следует подчиняться ни одному правительству, жертвуя при этом главным — «всеобщим благом и общественной безопасностью». В противном случае проблематично само существование данного правления. И вывод, сделанный на этот раз Мэйхью, весьма радикален. «Если, таким образом, в любом случае общественная безопасность и польза могут быть поддержаны не путем подчинения правительству, но лишь противоположным способом, то не существует основания или причины для повиновения и подчинения правительству, но (остается возможность.— Я. Я.) противоположного» (103, 40).

Поначалу Мэйхью не расшифровывал смысл «противоположно-го:», предпочитая сделать еще один круг в цепи аргументации. Однако в итоге возникал тот тезис, который изначально присутствовал в социально-философской проповеди еретика: ни бог, ни природа не дают ни одному человеку права возвышать себя над обществом, игнорируя контроль со стороны общества и согласие других его членов. А потому и открытый протест в случае нарушения этих норм носит совершенно законный характер. Разумеется, признавал Мэйхью, отдельные промахи правительства или же неизбежные акты принуждения с его стороны, без которых не может быть даже идеального правления, еще не дают повода для неповиновения. Но с другой стороны, правительства весьма часто доводят эту очевидную характеристику до абсурда, не оправданного уж ничем.

Тираноборческая проповедь Мэйхью заключала в себе весьма знаменательное достижение американской философской мысли, через четверть века воплотившееся в Декларации независимости. И думается, несмотря на более чем два столетия отделяющие нас от Джонатана Мэйхью, сохранили всю свою силу слова этого философствовавшего проповедника-еретика, обвинявшего тиранов во всех смертных грехах: «Это измена, но не отдельному человеку, а всему государству; это измена человечеству, здравому смыслу и богу» (103, 42),

Демократическая традиция, связанная с именами Уильямса, Хукера, Уайза и Мэйхью, зарождалась и обретала свое полное звучание отнюдь не в благоприятных условиях. Это была даже не полемика с ортодоксами пуританской теократии, а отчаянная борьба, в которой на карту были поставлены благополучие, свобода, а подчас и сама жизнь. Впрочем, в иных обстоятельствах демократия нигде и никогда не зарождалась и не существовала.

У истоков демократической традиции стояла также антиноми- анская еретичка Энн Хатчинсон, столкнувшаяся с ожесточенным сопротивлением ортодоксии, борьба с которым в конечном счете стоила ей жизни.