Блез Паскаль

• Французский математик, физик, мыслитель, мудрец

Родился: 19.06.1623 г. Умер: 19.08.1662 г.

Прожил — 39 лет

«Если человек восхваляет себя, я его уничижаю, если уничижает — восхваляю, и противоречу ему до тех пор, пока он не уразумеет, какое он непостижимое чудовище».

(Паскаль)

т «Очевидно, что человек создан для

мышления; в этом всё его достоинство; вся его заслуга и весь его долг — мыслить как следует». (Паскаль)

ш «Правильная метода — это доказывать все положения, хотя бы в незначительной степени неясные». (Паскаль)

¦ «Когда на моей стороне истина, я готов в одиночку выступить против тридцати ТЫСЯЧ СО мной несогласных». (Паскаль)

1 ЖИЗНЬ jJ Родился в Клермоне, в семье дворянина, выбранного

Паскаль был очень болезненным и в детстве, и во взрослые годы.

В 1626 г., когда Блезу не было еще и 3-х лет, скончалась его мать, женщина болезненная и хрупкая.

По воспоминаниям Жильберты, недюжинные способности Блеза Паскаля проявились с раннего возраста: как только он заговорил, так сразу же стали заметны необычные для его возраста признаки ума — вопрошал о природе вещей, на задаваемые вопросы отвечал коротко, ясно и всегда уместно.

Воспитание и обучение юного Блеза, учитывая болезненность ребенка, были домашними: отец преподал ему основы математики и физики, ввел в курс современного состояния науки.

В 16 лет Паскаль написал трактат о конических сечениях, поразивший специалистов в этой области и принесший автору всеобщее признание ученых мира.

которой за автором закреплялось право на приоритет, а также на ее изготовление и продажу. В 1652 г. Паскаль преподнес свою машину в дар королеве Швеции Христине. Восемь экземпляров машины Паскаля сохранились до наших дней. Один из них находится в Парижском музее искусств и ремёсел:

/ Однако первую в истории счетную машину собрал не Паскаль, ибо она уже существовала в год его рождения. Ее сконструировал профессор Тюбингенского университета Вильгельм Шиккард (1592 — 1635). /

Весь 1647 г. Паскаль сильно болеет и вынужден был отправиться в Париж для лечения. Здесь произошла его встреча с вернувшимся на родину Рене Декартом. Философ с большим сочувствием отнёсся к болезни Паскаля, дал ему ряд своих «домашних рецептов» для укрепления здоровья. К сожалению, Блез с трудом мог говорить и едва поддерживал разговор. Декарт имел возможность поработать с арифметической машиной и наблюдать лабораторные опыты с вакуумом. Присутствовавшая при встрече ученых сестра Жаклина в письме Жильберте в Клермон сообщала, что на раздумия Паскаля о том, что находится в трубке над ртутью, Декарт ответил: «Тончайшая материя». Паскаль никогда не верил в эту гипотезу, но спорить с высоким гостем не стал...

В 1654 г. тридцатилетний Паскаль пережил духовный кризис, внезапное мистическое «озарение», религиозное обращение, которое побудило его оставить свет и удалиться в янсенистский монастырь Пор-Рояль.

Меняется характер Блеза; вспыльчивый нрав его сменяется смирением и покорностью. Паскаль забыл о математике, почти не расстаётся с Евангелием... «Сердце чувствует Бога, а не разум», — запишет он впоследствии в «Мыслях».

Записи обуревающих его проницаний в сокровения потустороннего Паскаль делает тайно, датирует их 23 ноября 1654 г.

Биографы Паскаля отмечают один эпизод, случившийся в это время с Паскалем и вошедший в его биохроники под названием «Случай на мосту Нейи», в качестве — таково мнение всех исследователей — главной причины событий с Паскалем в 1654-м и последующих годах:

В середине ноября 1654 г. во время одной из прогулок по окрестностям Парижа Паскаль ехал вместе с друзьями в карете, запряженной четверкой или шестеркой лошадей. И вот на мосту близ деревни Нейи передние лошади, сбитые с толку отсутствием перил, обрушиваются в реку, оборвав постромки. Карета чудом устояла на краю моста.

С тех пор, по словам философа Ламетри, профессионального врача, «в обществе или за столом Паскалю всегда была необходима загородка из стульев или сосед слева, чтобы не видеть страшной пропасти, в которую он боялся упасть, хотя знал цену подобным иллюзиям». 23 ноября 1654 г. с ним происходит первый необычный, очень сильный нервный припадок...

По свидетельству родственников, Паскаль был гипертрофированно аскетичным человеком и чрезвычайно холоден в чувствах:

/ Он довольствовался самой скромной утварью, не позволял себе обращать внимание на вкус пищи, стремился как можно меньше прибегать к помощи слуг и даже носил специальный пояс с гвоздями, по которому ударял так, что эти гвозди впивались в тело, если находил какую-либо свою мысль «суетной». /

Паскаль никогда не отличался пиететом к древним авторам, а наиболее чтимыми им философами были Эпиктет и Монтень. Многие мысли самого Паскаля навеяны частым и углублённым чтением Монтеня либо содержат полемику с ним.

С самого детства он мог признавать лишь то, что казалось ему подлинно очевидным; так что, когда ему не сообщали убедительных доводов, он искал их сам, и когда он увлекался исследованием чего-либо, он не оставлял предмет своего увлечения до тех пор, пока не находил в нем того, что могло его удовлетворить.

Сочинения Паскаля:

«Опыт о конических сечениях» (1640); «Новые опыты, касающиеся пустоты» (1647);

«Трактат о равновесии жидкостей и тяжести воздуха» (1649 ~ 1654); «Полный труд о конических сечениях» (1654); «Трактат об арифметическом треугольнике» (1654); «• О геометри ческом уме» (1655):

/ Паскалю принадлежит часть учебника по логике «Логика, или Искусство мыслить» (Париж, 1662), известного также как «Логика Пор-Рояля».

«Провинциалии, или Письма, написанные Луи де Монтальтом одному своему провинциальному другу» (1656 — 1657; 18 писем): / «Письма...» выдержали свыше 60 изданий и с легкой руки Вольтера называются просто «Письма к провинциалу». /; «Молитва к Богу об обращении во благо болезней» (1659); «Сочинения о благодати»; «Краткое описание жизни Иисуса Христа»-, «Рассуждение о любовной страсти»; «Разговор с Саси об Эпиктете и Монтене»; «Мысли» (свыше 1000 фрагментов):

/ Паскаль имел обыкновение записывать наиболее ценные мысли, приходившие ему в голову. Эти записи не предназначались для печати и при жизни Паскаля опубликованы не были. Они были найдены друзьями уже после смерти Паскаля. В виде листков бумаги, связанных в отдельные пачки без всякой системы и порядка. Пьер Николь вместе с другими деятелями Пор-Рояля расположил эти листки по своему усмотрению и издал их отдельной книгой в 1670 году. Лишь в 1842 г., благодаря тщательному исследованию французского философа Виктора Кузена (1792 — 1867), удалось установить, что издание Николя крайне искажало Паскаля. Реконструкция текста была произведена заново, и в 1852 г. появилось научное издание «Мыслей...». /

О С позиций магистрального вклада в дело мудрости Паскаль, пожалуй, должен классифицироваться как «философ человека», его (человека) мировой роли, сущности и места.Э Вот несколько красноречивых примеров:

Я потратил много времени на изучение отвлеченных наук и потерял к ним вкус — так мало они дают знаний. Потом, когда я начал изучать человека, мне стало ясно, что отвлеченные науки вообще не имеют к нему никакого отношения и что, занимаясь ими, я еще хуже разумею, каково оно, истинное мое место в этом мире, нежели те, кто ничего в них не смыслит. И я простил людям их неведение. Однако я полагал, что многие, подобно мне, погружены в изучение человека, да иначе оно и быть не может.

Человек велик, сознавая своё жалкое состояние. Дерево не сознаёт себя жалким. Следовательно, бедствовать — значит сознавать своё бедственное положение, но это сознание — признак величия...

Всё наше достоинство заключается в мысли. Вот чем должны мы возвышаться, а не пространством и временем, которых нам всё равно не заполнить. Будем же стараться хорошо мыслить: вот начало нравственности.

Природа человека состоит в том, чтобы всё время идти вперед...

Умирал Паскаль тяжело. Казалось, что все боли его слабого тела ждали середины августа 1662 г., чтобы выставить свой счет торжествующему силой духу. Его последние слова были: «Да не покинет меня Бог никогда!»

После смерти Паскаля его тело досталось врачам. По результатам вскрытия, они нашли желудок и печень увядшими, а кишки гангренозными, но не могли определить, являлось ли это причиной или следствием мучительных колик. Особое впечатление на врачей произвело отсутствие на черепе Паскаля швов, кроме «стрелочного», что, вероятно, являлось причиной сильных головных болей, которым он был подвержен в течение своей жизни, и необычайная величина мозга, вещество которого оказалось удивительно плотным и твердым. Но как самое важное, чему, собственно, приписали смерть и предшествовавшее ей ухудшение здоровья, было отмечено, что на внутренней стороне черепа, против мозговых желудочков, имелось два глубоких следа, словно отпечатки пальцев на воске, наполненных свернувшейся и испорченной кровью, от которой началось гангренозное воспаление мозговой оболочки.

j 2 СУДЬБА JJ ® сентябре — октябре 1654 г. Паскаль часто наве-

I ' " щал свою сестру Жаклину. Он говорил ей, что в душе

его происходит какой-то разлад, что усиливается душевное смятение: всё то, что прежде привлекало его в мире, теперь утратило смысл и он безуспешно пытается обрести равновесие.

Как помочь брату, Жаклина не знала, тем более что сам он — она это чувствовала — был не очень откровенен.

Сколько бы это всё могло длиться, неизвестно, но наконец ночью 23 ноября разразился кризис. Что-то случилось, причем не просто «что- то», а «Что-то». Разница в состояниях Паскаля 2—3 часа, однако спустя полчаса после полуночи он был уже душевно, духовно и умственно совершенно другим человеком.

Трудно поверить — настолько редко такое бывает, — но сохранилась сделанная Паскалем в ту ночь запись, проливающая свет на характер его потрясения и свидетельствующая, что мыслитель пережил обращение. Вот текст этой записи:

Год благодати 1654-й

Понедельник 23 ноября, день святого Климента, папы и мученика, и других из мартиролога. Канун дня святого Хризогона-мученика и других. Приблизительно от десяти с половиной часов вечера до половины первого ночи.

Огонь

Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, но не философов и учёных.

Уверенность. Уверенность. Чувство, радость, мир.

Бог Иисуса Христа.

«Богу Моему и Богу вашему» .

Твой Бог будет моим Богом.

Забвение мира и всего, кроме Бога.

Обрести Его можно лишь на путях, указанных Евангелием.

Величие души человеческой.

Отче праведный, мир не познал Тебя, но я Тебя познал.

Радость, радость, радость, слезы радости.

Я разлучился с Ним.

«Оставили Меня, источник воды живой» .

Боже мой, неужели Ты оставишь меня?

Да не разлучусь с Ним никогда.

Это есть жизнь вечная, и да познают они Тебя единственно истинного

Бога и посланного Тобою И. X.

Иисус Христос

Иисус Христос

Я разлучился с Ним. Я бежал от Него, отрёкся, распинал Его.

Да не разлучусь с Ним никогда. Сохранить Его можно лишь на путях, указанных Евангелием. Отречение полное и сладостное».

/ Этот текст, набросанный наспех, Паскаль повторил на листе пергамента и добавил три строки: «Полная покорность Иисусу Христу и моему духовнику. Навеки в радости за день исполнения долга на земле. «Не забываю слова Твоего» . Аминь». / 7 С Мне представляется, что и само событие, и то, как оно протекало и во что результировалось, и скоротечность последующей жизни Паскаля (какие-то неполные восемь лет) — всё это настолько в целом нерядовой факт, что даже беглое размышление над ним сулит нам приот- крывание завесы над еще одной тайной мира.

В ситуации с Паскалем случилось вот что. Это был «скачок в возраст», ибо мудрость (не размышления над ней, а она сама) резко старит человека. В 1654 г. земной путь для Паскаля закончился. И то, что он еще был живой и продолжал жить, уже не имело значения: он перешагнул черту земных вопросов, а увиденные им решения были не ответами, а саморечениями истины. Мировое Начало заговорило через Паскаля и тем самым растворило его. Отныне он перестал быть самостью и частью, прекратил быть зеркалом отражающим, а стал светом высвечивающим.

Как прекрасно знать дальше знания! И потому мудрость полна великолепия. Но ведь и горностаевая мантия, покрывая человека, не его делает королем, а себя. Ибо признак веши важнее веши: быть «большйм» — существеннее, чем быть «камнем», если речь идет, скажем, о большом камне. Приходящая мудрость делает нас уходящими. Сорванный цветок красивее растущего, ибо он обрамлён уже значимостью (ведь его сорвал кто-то, сорвал зачем-то, для чего-то; до этого цветок только ласкал взор и манил запахом, теперь же он дополнился еше одним параметром своей прелестности — нужностью). Мудрость — запредельна, и потому с ней мы уже не здесь.

По-видимому, здесь имеет место какой-то очень важный и крайне особенный феномен. На поверхности вещей дело обстоит так, будто мудрость посещает всех нас в конце жизни. В действительности же всё обратно. Это жизнь начинает резко «сворачиваться» тогда, когда наши мысли окрашиваются мудростью.

Можно жить сколько угодно, можно повторять и транслировать чью- то мудрость, но при появлении своей нужно насторожиться: ибо жить остаётся недолго. Э Многие выражения Паскаля стали крылатыми. Наиболее известное среди них — «мыслящий тростник»:

«Человек — всего лишь тростник, самый слабый в природе, но это мыслящий тростник. Не нужно Вселенной ополчаться против него, чтобы его уничтожить: достаточно пара, капли воды, чтобы убить его. Но если бы Вселенная его уничтожила, человек всё же оставался бы более достойным, чем то, что его убивает, ибо он знает, что умирает, тогда как о преимуществе, которое над ним имеет Вселенная, она ничего не знает».

На эти необычные мысли французского философа столь же необычно откликнулся русский философствующий поэт Ф. И. Тютчев /(1803 — 1873); стихотворение «Певучесть есть в морских волнах...», 11 мая 1865 г./:

Певучесть есть в морских волнах, Гармония в стихийных спорах, И стройный мусикийский шорох Струится в зыбких камышах.

Невозмутимый строй во всём, Созвучье полное в природе, — Лишь в нашей призрачной свободе Разлад мы с нею сознаём.

Откуда, как разлад возник? И отчего же в общем хоре Душа не то поет, что море, И ропщет мыслящий тростник?

И от земли до крайних звезд Всё безответен и поныне Глас вопиющего в пустыне, Души отчаянной протест?

> Тайна портрета Паскаля:

До середины XX века все твёрдо и уверенно считали, что после смерти знаменитого Блеза Паскаля остался лишь один прижизненный портрет ученого, тот, который сделал отец его товариша Домэ красным карандашом на обороте обложки «Дегестов», свода римских законов. Паскаль всячески избегал портретистов. Янсенист, он с презрением относился к искусству, особенно к живописи. «Она, — говорил Паскаль, — суетна и заслуживает проклятия за то, что вызывает восхищение сходством с оригиналом, отнюдь не заслуживающим уважения». Искусство — ложь, полагали янсенисты, суета, развлечение, недо-стойное суровых последователей «Доктрины одиноких». После кончины ученого сделали еще посмертную маску, вот и всё.

Но однажды возникло предположение, что изображенный на картине современного ученому художника Филиппа де Шампеня «Неизвестный мужчина» на самом деле Блез Паскаль. Художник, как считали французские искусствоведы, скрыл правду, опасаясь репрессий со стороны парижского духовенства, которое намеревалось извлечь из могилы и выбросить на свалку труп еретика, умер- Посмертная маска Паскаля шего без «покаяния».

Но как доказать, что «Неизвестный мужчина» — Паскаль? Был 1950 год, века прошли после смерти Паскаля. И тут на помощь пришла криминалистика. За установление истины взялся тогдашний директор службы идентификации парижской префектуры Шарль Санье. Он решил сравнить портрет «Неизвестного мужчины» с посмертной маской Паскаля. На первый взгляд это самое простое решение. Но для доказательства нужны были веские аргументы. Маску сфотографировали в том же ракурсе, что и на портрете. Сомнений оставалось всё меньше. Затем доктор Санье провел так называемую морфологическую экспертизу: буквально с миллиметром в руках сличал пропорции лица Паскаля на одной и другой работе. Сомнений совсем не осталось. На спорном портрете действительно был изображен Паскаль.

И. С. Тургенев /(1818 - 1883), русский писатель/:

«Паскалевы «Мысли» — это самая ужасная, самая несносная книга из всех, когда-либо напечатанных. Он растаптывает всё, что есть дорогого у человека, и бросает вас на землю, в грязь, а затем, чтобы вас утешить, предлагает вам религию, которую разум (разум самого Паскаля) не может не отвергнуть, но которую сердце должно смиренно принять».

(Из письма Полине Виардо 20 июня 1859 г.)

Жоакин Мария Машаду ди Асис /(1839 - 1908), бразильский писатель/: «Паскаль назвал человека мыслящим тростником, но он не прав:

человек — это мыслящая опечатка».

ІЗ УЧЕНИЕ JJ * ЧТ0 пРевь1шает геометрию, превосходит и нас. 1 ' У ¦ Мы ищем не веши, но поиск вещей.

Порядок... Ни одна наука, созданная людьми, не смогла его соблюсти.

Я решил записать свои мысли, при этом не соблюдая никакого порядка, и эта чересполосица будет, возможно, намеренной: в ней-то и заложен настоящий порядок, который с помощью этого самого беспорядка выявит суть трактуемого мною предмета. Я оказал бы ем'у слишком много чести, если бы изложил свои мысли в строгом порядке, меж тем как моя цель — доказать, что никакого порядка в нём нет и быть не может.

Я более или менее знаю, каким должен быть порядок и сколь мало на свете людей, обладающих этим знанием.

Я не знаю, кто дал мне место в этом мире, не знаю, что такое я сам. Я нахожусь в страшном неведении всего... Я вижу бесконечные пространства Вселенной, сам же прикован к небольшому уголку этого необъятного протяжения, не ведая, почему именно здесь, а не там мое место, почему данное мне малое время назначено мне в этот, а не в другой момент как всей предшествующей, так и всей последующей вечности.

Будем рассуждать исключительно на основе природного рассудка. Если Бог есть, то он окончательно непостижим, так как он, не имея ни частей, ни пределов, понятно, что не имеет и никакого соотношения с нами. Поэтому мы не способны познать ни что он есть, ни есть ли он. Раз это так, кто осмелится взять на себя решение этого вопроса? Только не мы, не имеющие с ним никакого соотношения.

Мы бессильны проникнуть в суть вещей.

Почти все философы запутываются в сути того, что нас окружает, и применяют к духовному телесные мерки, а к телесному — духовные. Они, не задумываясь, говорят, что тела стремятся упасть, что они влекутся к центру, стараются избежать уничтожения, боятся пустоты, что у них есть стремления, симпатии и антипатии, то есть наделяют очень многим из присущего только миру духовному. А говоря о духе, ограничивают его в пространстве, заставляя перемещаться с места на место, хотя это свойственно только материальным телам.

Вместо того чтобы воспринимать явления в их натуральном виде, мы вкладываем в них наши собственные свойства и наделяем двойной природой то однородное, что нам удается обнаружить.

Так как во всём, что нас окружает, мы усматриваем одновременно и дух и тело, казалось бы, это сочетание вполне понятно людям. Меж тем оно-то им особенно непонятно. Из всех творений природы нет для че-ловека большей загадки, чем он сам, ибо ему трудно уразуметь, что такое материальное тело, еще труднее — что такое дух, и уж вовсе непостижимо — как они могут соединиться.

Я легко могу представить себе человека без рук, без ног, без головы, так как только опыт научает нас, что голова нужнее ног; но я не могу вообразить себе человека без мысли: это был бы камень или животное.

Всякая рассудочная деятельность ограничена подчинением чувству.

Начни человек с изучения самого себя, он понял бы, что ему не дано выйти за собственные пределы. Мыслимо ли, чтобы часть познала целое?

Мы не воспринимаем ни крайне сильного холода, ни крайне сильного жара. Чрезмерность неощутима и тем не менее нам враждебна: даже не воспринимая ее, мы всё равно от нее страдаем. Слишком юный и слишком преклонный возраст держат ум в оковах, равно как слишком большая или малая образованность. Короче говоря, крайности как бы не существуют для нас, а мы не существуем для них: либо они от нас ускользают, либо мы от них.

Таков истинный наш удел. Мы не способны ни к всеобъемлющему знанию, ни к полному неведению. Плывем по безбрежности, не ведая куда, что-то гонит нас, бросает из стороны в сторону. Стоит нам поверить, что обрели опору и укрепились на ней, как она начинает колебаться, уходит из-под ног, а если мы кидаемся ей вдогонку, ускользает от нас, не дает приблизиться, и этой погоне нет конца. Вокруг нас нет ничего незыблемого. Да, таков наш удел, но он нам соприроден и вместе с тем противен всем нашим склонностям: мы жаждем устойчивости, жаждем обрести наконец твердую почву и воздвигнуть на ней башню, вершиной уходящую в бесконечность, но заложенное нами основание дает трещину, земля разверзается, а в провале — бездна.

Откажемся же от поисков достоверных и незыблемых знаний. Изменчивая видимость будет всегда вводить в обман наш разум; конечное ни в чём не найдет твердой опоры меж двух бесконечностей, которые охватывают его, но ни на шаг не подпускают к себе.

Кто это усвоит, тот, я думаю, раз и навсегда откажется от попыток переступить границы, поставленные ему природой.

Уясним же себе, что мы такое: нечто, но не всё; будучи бытием, мы не способны понять начало начал, возникающее из небытия; будучи бытием кратковременным, мы не способны охватить бесконечность.

Из двух известных науке бесконечностей бесконечность больших величин более доступна человеческому разуму, поэтому лишь немногие ученые притязали на то, что полностью охватили всё сущее. «Я буду судить обо всём», — говорил Демокрит.

Но бесконечность в малом куда менее очевидна. Все философы потер-пели в этом вопросе поражение, хотя порою и утверждали, что изучили его. Отсюда и столь обычные названия — «О началах сущего», «Об основных началах философии» и подобные им, такие же напыщенные по сути, хотя и более скромные с виду, нежели сочинение с режущим глаз названием «Обо всём познаваемом».

При вечных отчаянных своих попытках познать начало и конец суше- го, что улавливает человек, кроме смутной видимости явлений? Всё возникает из небытия и уносится в бесконечность. Кто окинет взглядом столь необозримый путь? Это чудо постижимо лишь его Творцу. И больше никому.

Не давая себе труда задуматься над этими бесконечностями, люди дерзновенно берутся исследовать природу, словно они хоть сколько-нибудь соразмерны с ней. Как не подивиться, когда в самонадеянности, не менее безграничной, чем предмет их исследований, они рассчитывают по-стичь начало сущего, а затем всё сущее! Ибо подобный замысел может быть порожден лишь самонадеянностью, безграничной, как природа, или столь же безграничным разумом.

Весь зримый мир — лишь едва приметный штрих в необъятном лоне природы. Человеческой мысли не под силу охватить ее. Сколько бы мы ни раздвигали пределы наших пространственных представлений, всё равно в сравнении с сущим мы порождаем только атомы. Вселенная — это не имеющая границ сфера, центр ее всюду, окружность — нигде. И величайшее из доказательств всемогущества Господня в том, что перед этой мыслью в растерянности застывает наше воображение.

Кто познал Бога, но не познал всего своего горестного ничтожества, тот впадает в гордыню. Кто познал всё своё горестное ничтожество, но не познал Бога, тот впадает в отчаяние. Кто познал Иисуса Христа, тот хранит равновесие, ибо в Нём мы явственно видим и Бога, и наше соб-ственное горестное ничтожество.

Природа разнообразит и повторяет, искусство повторяет и разнообразит.

О различиях... Они столь многообразны, что и звучание голосов, и походка, и покашливание, и сморкание, и чих... Мы умеем различать сорта винограда, без труда различим среди других, скажем, мускат. Но разве этим вопрос исчерпывается? Хоть раз произвела ли лоза две одинаковые кисти? А в кисти бывают ли две одинаковые виноградины?

Я не способен дважды одинаково судить об одном и том же предмете. Я не судья своему собственному сочинению, пока его пишу: мне, наподобие художника, надобно отойти от него на какое-то расстояние, но не слишком большое. А всё-таки на какое именно? Догадайтесь.

V С Когда философы рассуждают о природе и о материи^ о Боге, душе и духах, о Началах и Первопричинах, в их рассуждениях есть и усматри-вается различие.

Но только они начинают говорить о себе и делах, с ними связанных, появляется просто удручающее однообразие. Почему?

Я думаю, что суть дела не в них. И хотя такое умозаключение хоть кому покажется странным, ему привести подобающее объяснение довольно просто.

Эту похожесть всем нам придаёт одна и та же среда пребывания, каковой является человеческое общество. Как бы ни был велик кусок сахара, но, попав в воду, он всё равно растворится. Общество — это конгломерат из индивидов, условием пребывания в котором являются усвоение и воспроизведение его верований, обычаев и образа мыслей.

Поэтому, конечно же, жалки и пусторезультатны были попытки всех тех, кто хотел, стремился или грезил превзойти то сообщество, в котором или рядом с которым протекала их жизнь. Это никогда не могло удасться, как не суждено волнам, как бы они ни вздымались в небо или как бы они ни выкатывались на берег, оторваться от своего морского лона. Когда же это всё же происходило, то это было не победное шествие самоопределения, а всего лишь испарение — в общем-то явление жалкое, ничтожное, незавидное.

Вот и Паскаль говорит стандартные, до банальности, обыкновенности и явно не замечает несоответствия своих слов себе же самому. Так что, поистине, мысль изречённая есть ложь. Поле общественного тяготения крепко держит всё своё. Не выпускает. Э

Богословие — это наука, но сколько в ней одновременно сочетается наук! Человек слагается из множества частей, но, если его расчленить, окажется ли человеком каждая его часть? Голова, сердце, вены, каждая вена, каждый ее отрезок, кровь, каждая ее капля?

Город или деревня издали кажутся городом или деревней, но стоит подойти ближе — и мы видим дома, деревья, черепичные крыши, листья, травы, муравьев, муравьиные ножки, и так до бесконечности. И всё это заключено в слове «деревня».

Религия — это не «теория» Бога, человека и их взаимных отношений. Единственный ответ, который мы можем получить от религии, — что такова уж воля Бога — скрывать себя. Итак, поскольку бытие Божие сокрыто от человека, любая религия, которая не говорит, что Бог сокровенен, не истинна, а любая религия, которая не находит доводов в зашиту этого, лишена поучительности. Ибо природа такова, что всюду указывает на утрату Бога — и в человеке и вне его. Религия, следовательно, это своего рода логика абсурда — так только и можно схватить абсурдность, внутреннюю противоречивость, химерическое бытие человека. Конечно, ничто не может поразить нас сильнее, чем это учение; и однако же без этой тайны, самой непостижимой из всех, мы непонятны самим себе. В этой бездне узлом стягиваются и вращаются все наши обстоятельства, так что человек в большей мере непостижим без этой тайны, чем эта тайна непостижима для человека.

Дух человека, этого верховного судии подлунной юдоли, столь сильно зависит от любого пустяка, что малейший шум помрачает его. Отнюдь не только гром пушек мешает ему здраво мыслить: довольно скрипа какой-нибудь флюгарки или блока. Не удивляйтесь, что сейчас он рассуждает не слишком разумно: рядом жужжит муха, вот он и не способен подать вам дельный совет. Хотите, чтобы ему открылась истина? Прогоните насекомое, которое держит в плену это сознание, этот могучий разум, повелевающий городами и державами. Занятное божество, что и говорить!

Почему нас нисколько не сердит хромой на ногу, но так сёрдих хромой разумом? Дело просто: хромой на ногу признаёт, что мы не хромоноги, а недоумок считает, что это у нас ум с изъяном, потому он и вызывает в нас не жалость, а злость.

Чтобы судить безошибочно, нужна неподвижная точка отсчёта. Стоящий в порту правильно судит о плывущих на корабле; но где тот порт, откуда мы могли бы правильно судить?..

Все части мира находятся в таком отношении сцепления между собой, что невозможно, думается мне, узнать одну без другой и без целого.

Природа имеет совершенства, поскольку она есть образ Бога, и недостатки, поскольку она есть только его образ.

Эксперимент — это учитель, за которым надо следовать в физике.

Всего же непостижимее для человека то, каким образом тело может соединиться с духом.

Все тела — небо, звезды, земля и ее царства ничто в сравнении с самым обыкновенным умом, потому что он постигает как все эти предметы, так и себя, тело же ничего сознавать не в состоянии.

Мы постигаем истину не только разумом, но и сердцем... У сердца свои резоны и свои законы, их разум — состоящий в опоре на принцип и доказательство — не знает.

Именно сердце чувствует Бога, а не разум. Вот что такое вера.

Человек столь счастливо устроен, что не располагает никаким верным критерием (principe) истины, зато имеет несколько отличных критериев лжи.

Есть три основных источника заблуждений разума: воображение, привычка, самолюбие. Влияя на наши суждения, они делают нас неспособ-ными познать истинную суть вещей.

Величие человека так несомненно, что подтверждения тому содержатся даже в самом его ничтожестве. Ибо присущее животным природное начало мы именуем горестным ничтожеством в человеке, тем самым признавая, что если теперь он мало чем отличается от животного, то некогда, до грехопадения, наша природа была непорочна.

Ибо кто сильнее тоскует по монаршему сану, чем низложенный влас-телин? Разве считали римского полководца и консула Луция Эмилия Павла (ок. 220 — 160 гг. до н. э.), человека, разгромившего армию македонского царя Персея (годы правления: 179 — 168 до н. э.), несчастным, когда кончился срок его консульства? Напротив, думали: какой он счастливец, всё-таки был консулом, ну а пожизненно это звание иикому не даётся. Меж тем монарший сан — пожизненный, поэтому царя Персея считали таким несчастным, что дивились: как это он не лишил себя жизни?

Кто страдает из-за того, что у него только один рот? И кто не страдал бы, стань он одноглазым? Никому в голову не придет горевать из-за отсутствия третьего глаза, но безутешен тот,, кто ослеп на оба.

Именно этим горестным ничтожеством и подтверждается величие человека. Он горестно ничтожен как властелин, как низложенный король.

Человек познаёт, что он такое, с помощью двух наставников: инстинкта и опыта.

Мы жаждем истины, а находим в себе одну лишь неуверенность. Мы ишем счастья, а находим лишь обездоленность и смерть. Мы не в силах не искать истину и счастье, мы не в силах обрести уверенность и счастье. Это желание заложено в нас и чтобы покарать, и чтобы мы всегда по-мнили, с каких высот пали на землю.

Вопрос о бессмертии души так бесконечно важен, так глубоко нас затрагивает, что быть безразличным к его решению — значит вообще утратить всякое живое чувство. Наши дела и поступки должны целиком зависеть от того, есть ли у нас надежда на вечное блаженство, или ее нет, и любой шаг только тогда станет осмысленным и разумным, когда мы наконец уясним себе то, что просто не может не быть главным содержанием нашей жизни.

Источник всех ересей — в неспособности постичь существование двух прямо противоположных истин и поверить в то, что они и впрямь так несочетаемы. Источник всех ересей — в зачёркивании тех или иных истин.

А источник всех возражений, которые мы слышим от еретиков, — их незнание некоторых истин, служащих им опорой.

Как правило, всё дело в том, что, неспособные понять связь двух противоречащих друг другу истин и убежденные, что вера в одну из них исключает веру в другую, они прилепляются к одной и исключают другую; при этом у них нет ни малейших сомнений, что мы делаем как раз обратный выбор. Меж тем в этом исключении одной из истин как раз и кроется причина их ереси, а в неведении, что мы привержены обеим истинам, — причина их возражений.

Нас распирают желания, влекущие ко всему внешнему.

Некое тайное чувство нашептывает нам, что в самих себе мы счастья не обретём. Страсти толкают нас уйти из внутреннего мира в мир внеш- ний, даже когда там нет для них никакой особенной приманки. Предметы этого мира всегда притягивают нас, соблазняют, даже когда мы о них не думаем. Поэтому, сколько бы философы ни твердили: «Замкнись в себе и обретешь счастье», — им верят лишь те люди, у которых пусто и в голове, и в сердце.

Представьте себе, что перед вами скопище людей в оковах, и все они приговорены к смерти, и каждый день кого-нибудь из них убивают на глазах у остальных, и все понимают — им уготована такая же участь, и глядят друг на друга, полные скорби и без проблеска надежды. Вот вам картина условий человеческого существования.

Мы стойки в добродетели не потому, что сильны духом, а потому, что с двух сторон нас поддерживает напор противоборствующих пороков, подобный напору ветров, дующих навстречу друг другу: исчезни один из этих пороков — и мы немедленно подпали бы под власть другого.

Мощь королей равно зиждется на разуме народа и на его неразумии, причем на втором больше, чем на первом. В основе величайшего и нео- споримейшего могущества лежит слабость, и эта основа поразительно устойчива, ибо каждому ясно, что слабость народа неизменна. А вот основанное на здравом разуме весьма шатко — например, уважение к истинной мудрости.

Привычка видеть короля в окружении охраны, барабанщиков, военных чинов и вообще всего, призванного внушать подданным почтение и страх, ведет к тому, что,,даже когда короля никто не сопровождает, один его вид уже вселяет в людей почтительный трепет, ибо в своих мыслях они неизменно связывают особу короля с теснящейся вокруг него свитой. Народ, не понимая, что помянутые чувства вызваны уже сложившейся привычкой, приписывает их особым свойствам королевского сана. Этим и объясняется ходячее выражение: «На его челе — печать Боже-ственного величия» и т. д.

Платон и Аристотель неизменно представляются нам надутыми буквоедами. А в действительности они были благовоспитанными людьми, любили, подобно многим другим, пошутить с друзьями, а когда развлекались сочинением — один «Законов», другой «Политики», — оба писали как бы играючи, потому что сочинительство полагали занятием не слишком почтенным и мудрым, истинную же мудрость видели в умении жить спокойно и просто. За политические писания они брались, как берутся наводить порядок в сумасшедшем доме, и напускали при этом на себя важность только потому, что знали: сумасшедшие, к которым они обращаются, мнят себя королями и императорами. Они становились на точку зрения безумцев, чтобы по возможности безболезненно умерить их безумие.

Народная мудрость. Нет беды страшнее, нежели гражданская смута. Кто захочет всех наградить по заслугам, тот неизбежно ее развяжет, ибо каждый начнет кричать, что именно он заслужил награждения.

Опасно говорить народу, что законы несправедливы, — он повинуется им лишь до тех пор, пока верит в их справедливость. Стало быть, народу следует неустанно внушать: законам должно повиноваться просто пото- му, что они — законы, равно как власти предержащей — просто потому, что она — власть, независимо от их справедливости. Если народ усвоит всё вышесказанное, опасность бунта будет предотвращена, а это, по сути дела, и есть определение справедливости.

¦ А вообще... ведь если на любой закон или обычай посмотреть под определенным углом зрения — он и впрямь никуда не годится. 4. МЫСЛИ J

я Божественные истины не могут быть объектом искусства убеждения, ибо они бесконечно превышают природу.

я Геометрия — прекрасное средство проверки наших интеллектуальных

сил, но отнюдь не объект их приложения, я Людей учат чему угодно, только не порядочности, меж тем всего бо-лее они стремятся блеснуть именно порядочностью, то есть как раз тем, чему их никогда не обучали, я Реки — это дороги, которые и сами движутся, и нас несут туда, куда мы держим путь.

я Что такое «я»? У окна стоит человек и смотрит на прохожих; могу ли я сказать, идучи мимо, что он подошел к окну, только чтобы увидеть меня? Нет, ибо он думает обо мне лишь между прочим. Ну, а если кого-либо любят за красоту, можно ли сказать, что любят именно его? Нет, потому что, если оспа, оставив в живых человека, убьет его красоту, вместе с ней она убьет и любовь к этому человеку. А если любят мое разумение или память, можно ли в этом случае сказать, что любят меня? Нет, потому что я могу потерять эти свойства, не теряя в то же время себя. Где же находится это «я», если оно не в теле и не в душе? И за что любить тело или душу, если не за их свойства, хотя они не составляют моего «я», могущего существовать и без них? Возможно ли любить отвлечённую суть человеческой души, независимо от присущих ей свойств? Нет, невозможно, да и было бы несправедливо. Итак, мы любим не человека, а его свойства. Не будем же издеваться над теми, кто требует, чтобы его уважали за чины и должности, ибо мы всегда любим человека за свойства, полученные им в недолгое владение, я Наиболее философским было бы просто и спокойно жить, я Насмехаться над философией — это действительно философствовать, .я О чем бы человек ни судил, у него должен быть собственный взгляд

на вещи, но говорить при этом следует только общепринятое, я Пусть не говорят, что я не сказал ничего нового: новизна в расположении материала. Когда играют в лапту, пользуются одним и тем же мячом, но один бьет лучше другого, я Чем просвещённее люди, тем очевиднее для них и величие, и ничтожество человека.

я Человек по самой своей природе не способен всё время идти в одну

сторону: он то движется вперед, то возвращается, я Человека всегда раздирает междоусобица разума и страстей, я Чувствительность человека к пустякам и бесчувственность к самому важному — это ли не признак чудовищной извращенности!

я Поставьте мудрейшего философа на широкую доску над пропастью, сколько бы разум ни твердил ему, что он в безопасности, всё равно воображение возьмет верх, я Не могу извинить Декарта: он очень хотел бы в своей философии обойтись без Бога, но это не помешало ему использовать Бога для того, чтобы дать миру первощелчок, приведя его в движение, после чего Бог больше ему не нужен, и Судить о добродетели человека следует не по его порывам, а по буд-ничным делам.

я Искание истины совершается не с весельем, а с волнением и беспокойством; но всё-таки надо искать ее, потому что, не найдя истины и не полюбив ее, ты погибнешь, я Замечательная вещь, что ни один из канонических авторов не пользовался природой для доказательства Бога: Давид, Соломон и т. д. — все стремятся возбудить веру в Бога, но никогда вы не встретите подобного выражения: мол, пустоты не существует, значит, есть Бог. А эти люди были помудрее тех, кто прибегает к подобной аргументации, я Все люди могут заблуждаться, а потому правом на диктат человека наделяет не истина, а сила, перерастающая чаще всего в насилие. А тут уж проблема неразрешимая: насилие и истина ничего не могут поделать друг против друга, я Совесть — лучшая нравоучительная книга из всех, которыми мы обладаем, в нее следует чаще всего заглядывать, я Нехорошо быть слишком свободным. Нехорошо ни в чем не знать нужды.

я Вот что я вижу и что меня волнует. Я смотрю во все стороны и всюду вижу один мрак. Природа ничего мне не предлагает, кроме того, что вызывает сомнение и беспокойство. Если бы я не видел в ней никаких признаков божества, то решился бы его отрицать; если бы я повсюду видел следы Творца, то успокоился бы в лоне веры. Но, видя слишком много, чтобы отрицать, и слишком мало, чтобы поверить, я нахожусь в плачевном состоянии, в котором я желал сотни раз, чтобы природа, если ею управляет Бог, указала на него недвусмысленно, или, если ее свидетельства сомнительны, уничтожила бы их совсем; пусть же представит всё или ничто, чтобы я знал, какой стороны мне держаться, я Каждая вещь в этом мире частью истинна и частью ложна. Подлинная истина не такова, что совершенно чиста и полностью истинна. Такой смеси никогда еще не было и не будет; подобный состав разрушителен и губителен для истины. Ничто не бывает безусловно истинным, и, таким образом, ничто не истинно в смысле чистой истины. Мы только отчасти обладаем истиной и благом вперемежку с ложью и злом, я Добрые слова оставляют в душах людей прекрасный след. Они смягчают, утешают и исцеляют сердце того, кто их слышит. Они заставляют его устыдиться своих злобных, мрачных, недобрых мыслей. Мы еще не научились использовать добрые слова так часто, как они того заслуживают.

я Что же это за химера — человек? Какая невидаль, какое чудовище, какой хаос, какое поле противоречий, какое чудо! Судья всех вещей,

бессмысленный червь земляной, хранитель истины, сточная яма сомнений и ошибок, слава и сор Вселенной, я При моем нравственном невежестве наука о внешних вещах не утешит меня в момент скорби, тогда как наука о нравственности всегда утешит меня в незнании вещей внешних, я Справедливость и истина — два столь тонких острия, что наши инст-рументы слишком грубы, чтобы их касаться с точностью. Прикасаясь к ним, они их сплющивают и опираются на окружающую их плос-кость, то есть скорее на ложь, чем на истину, я Непостоянство, скука, беспокойство — вот условия человеческого бытия.

я Кто не видит суеты мира, тот суетен сам.

я Истинная и единственная добродетель состоит в том, чтобы ненавидеть себя. Мы должны любить только Бога и ненавидеть только себя, я Есть некая модель приятности и красоты, которая состоит в определенном отношении между нашей натурой, будь она сильной или слабой, и вешью, которая нам нравится: будь то дом, песня, речь, стихи, проза, женщина, птица, реки, покои, одежда.

/с Эти вопросы проблемны и сегодня. Человечество продолжает искать секреты красоты. Любопытную теорию развивает американка Джудит Ланглуа — специалист из университета в Остине (штатТехас). По ее мнению, в основе красоты — стандартность. Доказательство велось на примере человеческого лица. С помощью компьютера из нескольких десятков фотографий были синтезированы «фотороботы». В них ЭВМ вобрала из полученного материала наиболее характерные — стандартные — для данного региона и расы черты лица. То есть получилось что-то среднестатистическое. Снимки фантомов вместе с фото настоящих, считающихся очень привлекательными людей были предложены для сравнения группе из 300 человек. И с большим, как говорится, преимуществом победили «дети» компьютера, а I

я У любви не бывает возраста, она вечно нова.

я Выше всех ценятся те благородные поступки, которые остаются неявными.

я Тот, кто избрал своим руководителем истину, а своей целью — долг,

может смело довериться Провидению, я Даже самая блестящая речь надоест, если ее затянуть, я Человек — не ангел и не животное, и чем старательнее, на свое несчастье, разыгрывает он из себя ангела, тем более уподобляется животному, я Чем умнее человек, тем больше своеобычности он находит во всяком, с кем общается. Для человека заурядного все люди на одно лицо, я Доводы, до которых человек додумывается сам, обычно убеждают его

больше, нежели те, которые пришли в голову другим, я Хотите, чтобы люди поверили в ваши добродетели? Не хвалитесь ими! я Что такое наши врожденные понятия, как не понятия привычные? Разве дети не усваивают их от родителей, как животные — умение охотиться?

я Пусть человеку нет никакой выгоды лгать — это еще не значит, что он

говорит правду: лгут просто во имя лжи. я Природа повторяет себя: зерно, посеянное в тучную землю, плодоносит; мысль, посеянная в восприимчивый ум, плодоносит; числа по-вторяют пространство, хотя так от него отличны.

я Всё создано и определено единым Творцом: корни, ветви, плоды; причины, следствия.

я Нас утешает любой пустяк, потому что любой пустяк приводит нас в уныние.

я Мы беспечно устремляемся к пропасти, заслонив глаза чем попало,

чтобы не видеть, куда бежим, я Сколько держав даже не подозревают о моем существовании! я Почему знания мои ограничены? Мой рост невелик? Срок на земле сто лет, а не тысяча? Почему природа остановилась на этом числе, а не на другом, хотя их бессчетное множество и нет оснований выбрать это, а не то, и тому предпочесть это? V ® Жаль, но как не философично это и все подобные ему «почему?».

Общая конструкция таких вопросов маняща и завлекательна. Как же? — круговерть ума представляется вихрем смысла: ощущаются и подъём и натиск, всё видится как под углом большой смелости, так и под углом большого ума. И конечно же, правильности и правомерности. Чего уж там, если уж разглядывать, так только через заглядывать, а коли сметать привычное, то обязательно — через смятение. Конфигурация замысловатости в таких задачках стандартна, неизменна и в схематике своей наипростейша — ну, вот как здесь: «Каждый раз тронув воду, что в ванну налил, Удивл яюсь я в чем же тут разница? [Почему] она пальцу блаженство сулит, А лишь сяду в нее — мерзнет задница?» (Огден Нэш)

Пора бы всем понять, что на «почему?» нет ответа. Не бывает!

Сам вопрос создает видимость условий для ответа: преддверие дум думы и, наконец, решение.

Увы. Во-первых, это не преддверие, а — будем говорить без всякого лукавства — задверие. А во-вторых, какие могут быть думы, если их основание — вопрос??? И не какой-то, а главный из тех, что бывают.

Незнающий причин разве может причинить пользу знанию?!

Из всего нам не подвластного «почему?» еще и самое опасное: оно ускоряет мысль до встречи с ее тупиками, а это не только больно, но и неустраняемо. А если не больно, то невыносимо...

Конечно, каждый, из спрашивавших про глубйны, основы, первопричинное, сознавал бесплодие «почему?», ибо с него начиналась вся предшествовавшая философия, но ею же (вот ведь!) к нему же и сводилась. И сколько людей потеряли себя в невозможных попытках найти несуществующий ответ.

Вообще же, тяга к «почему?» фанатична, а стремление к нему — манипулятивно: им мы смущаем других, чтобы не быть слабыми самим. И даже, когда спрашиваем себя, уже ведем умоббй с кем-то.

Проблематика познания в чем-то близка к глажению белья. Пока утюг скользит по поверхности и едва ее касается, в быстроте импульса решая свои цели, — всё еще ничего и нормально; но как только мы надолго задерживаемся на одном месте, дело заканчивается и прожогом и дымом. И если кто-то полагает, что «о» в «почему?» — это круглый проход в дали неизвестного, то он ошибается — это пустота от выгоревшего места.

Все активные процессы действительности в своей зрелости не должны переступать некую охранительную черту. Ограничение — базовая константа мира. Любой плод, перележав, гниет, любая вещь, переходя свой срок, нйкнет, до ухода навсегда. Как только мы хотим больше, чем наделены и правомочны, в этот момент сила сопротивления среды переходит в среду сопротивления силе, обессиливая и испаряя намерение. Никакой вопрос не должен перерастать в ВОПРОС, иначе он из средства разрешения трудности превратится в трудность для самого себя. 9

а Почему люди следуют за большинством? Потому ли, что оно право?

Нет, потому что сильно, а Только кончая задуманное сочинение, мы уясняем себе, с чего нам следовало его начать. /€) Любопытно... Если эту формулу рассматривать как закон, то всплывает парадоксальность: его невозможно использовать позитивно — вся-кая попытка исправить ситуацию будет лишь воспроизводить ее. О / а С какой лёгкостью и самодовольством злодействует человек, когда он

верит, что творит благое дело! а Мы пытаемся подражать великим людям чаще в их слабостях, чем в достоинствах. Невежа иногда имеет то преимущество перед культурным человеком, что он не живет идеями умерших, а Все тела, небесная твердь, звезды, земля и ее царства не стоят самого ничтожного из умов, ибо он знает всё это и самого себя, а тела не знают ничего. Но все тела, вместе взятые, и всё, что они сотворили, не стоят единого порыва милосердия — это явление несравненно более высокого порядка, а Истинное красноречие не нуждается в науке красноречия, так же и

истинная нравственность не нуждается в науке о нравственности, а Будем же стараться хорошо мыслить — вот начало нравственности, а Нет несчастья хуже того, когда человек начинает бояться истины, чтобы она не обличила его.

Паскаль выдвинул прелюбопытный аргумент, получивший наименование «пари Паскаля»:

«Между нами и Богом — бесконечность хаоса. Где-то на краю этой бесконечности идёт игра — мы решаем для себя: есть Бог или Бога нет (что выпадет, орёл или решка...) На что Вы поставите?

Не играть нельзя, хотите Вы того или нет, но Вас уже втянули в эту историю. Если Вы поставите на орла, т. е. на Бога, Вы обретёте всё, проиграв, не потеряете ничего» . Никбль