Пьер Николь

1 Французский философ и богослов

Родился: Умер:

19.10.1625 г. 16.11.1695 г.

Прожил — 70 лет

«Чтобы не быть безрассудным, недостаточно говорить истину, необходимо еще знать, что говоришь истину.

Занимался в Париже изучением богословия и еврейского языка.

Был профессором в монастыре Пор-Рояль, где преподавал философию и логику и где сблизился с философом Антуаном Арно, совместно с которым создал несколько книг и, в частности, самый знаменитый пор- роялевский трактат — «Логика, или Искусство мыслить» (1662).

Наряду с Арно, Николь был одним из главных янсенистов во Франции:

/ Янсенисты — верооппозиционная религиозная партия, названная так по имени своего духовного зачинателя К. Янсения — голландского католического богослова (профессора в Лувене и с 1635 г. епископа в Ипре). /

// Пор-Рояль был центром янсенизма. По этой причине в 1705 г. распоряжением короля Людовика XIV (1638 — 1715) монастырь был закрыт. //

Его следует отнести скорее к «кабинетным полемистам», поскольку в жизни он был слабым, робким и сдержанным. Однако в своих произведениях Николь, напротив, смело энергичен,, размашисто отчаян и напористо дерзок.

Долгие годы Николь пользовался покровительством герцогини Лон- гельвийской, со смертью которой как вольнонастроенный мыслитель стал очень сильно уязвим.

1. ЖИЗНЬ

¦ В 1688 г. из-за начавшихся антиянсенистских преследований Николь бежит сначала в Германию, потом в Голландию.

Сочинения Николя:

«Общая и рациональная грамматика» (1660);

«Вековечность веры католической церкви в отношении евхаристии, отстаиваемая против книги господина Клода» (1664): / Сочинение написано в соавторстве с Арно.

«Воображаемое и визионеры» (2 тома, 1667);

«Моральные опыты и теологические поучения» (4 тома, 1671 — 1678);

«Трактат о средствах сохранения мира с людьми» (1671);

«Правомерные предубеждения против кальвинистов»-,

«Так называемые протестанты, уличённые в раскольничестве»-,

«Трактат об истинной и ложной красоте» (1695).

Эрудиция Николя обширна, его знания вызывают уважение, он наизусть цитирует многих известных философов, писателей, поэтов. Вот лишь неко-торое представление об объеме классической информации в его памяти:

із Фольклорные истины

о- Все женщины болтливы.

О- Все молодые люди непостоянны.

Q Все старики хвалят прошлые времена.

о- Глупо слушать льстецов.

о- Лучше жить с драконом, чем со сварливой женой.

о- Лучше быть брошенным в море с камнем на шее, чем соблазнить самого малого из верующих.

о- Мудрость лучше силы.

Q Умный человек лучше храброго.

Q Смиренный человек лучше гордого.

о- Зло для нас — мы же сами.

о- Когда злые люди возносятся, это значит, что они уже хотят себе наказания.

із Знаменитые афоризмы

> Мудрец ничего не мнит (лат.).

Нет ничего в разуме, чего прежде не было бы в чувствах (лат.). Не всегда умереть — столь большое несчастье (лат.). Только Богом надлежит наслаждаться, всем остальным — лишь пользоваться (лат.).

s> Ты есть то, сколько ты имеешь (лат.).

Бывают такие надежды, которые уже не надежды (лат.).

Достоверно то, что нет ничего достоверного (лат.).

Мудрость — это не только умение знать, но и умение не знать (лат.).

«Ничто» не бывает причиной «чего-то» (лат.).

Ведь ты не можешь любить человека и при этом его покинуть.

(Евангелие от Иоанна)

Все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу.

В один и тот же поток мы не входим дважды; имя потока остаётся, а вода уже утекла. (Гераклит)

Свойство невежды — обходиться своим незнанием. (Теренций) Любить и быть разумным едва ли доступно даже Богу. (Публилий Сир)

Величайшая из всех утрат — потеря друга. (Он же)

Скупой не делает никакого добра, разве только то, что умирает. (Он же) Выбрав золотой середины меру,

Мудрый избежит нищеты и уйдет от величья: Ведь известно, что блеск дворцов Рождает черную зависть. (Гораций)

9> Если хочешь, чтобы я плакал, тебе надо скорбеть прежде самому. Ибо чувство способно откликаться только на чувство. ^ Qh

s> Лучшая критика — шутка;

Трудных дел разрешенье — в слове легком, приятном, веселом.

(Он же)

*> Как счастлив тот, кто сумел познать причины вещей! (Вергилий)

Давая — оставляешь навсегда за собой. (Марциал)

Благородство есть единственная добродетель. (Ювенал)

*> Скажите мне: могла ли здесь, на земле, под этим темным и влажным небом, посеяться и окрепнуть такая могучая сила, как память?

(Цицерон)

9> Что измельчено в пыль, то смутно. (Сенека)

Мнить, а не знать весьма постыдно по двум причинам: ведь не может учиться тот, кто убедил себя, что уже владеет знаниями, да и сама по себе самоуверенность является признаком малоодаренной души. (Августин) е> Я мыслю, следовательно, я существую. (Декарт) 9> Ум, мера, покой, движение, расположение, фигура Вместе с материей суть начала вещей. ^ Дюруа)

В конце жизни Николь вновь поселился в Шартре, городе, где родился и где прошло его детство.

Последние его годы отмечены тем, что он совершенно отрёкся от янсенизма и рассорился со всеми бывшими приятелями по Пор-Роялю.

З УЧЕНИЕІ1 * ®се мы исполнены невежества и заблуждений, однако же никакими силами не вырвать у людей признания, столь

справедливого и столь сообразного с человеческим уделом: «Я не прав» или «Я этого не знаю».

Самая надежная философия — это лишь наука о незнании.

Максимум познания — это познание минимумов нашего ума.

О многом мы можем знать, но знание существования еще не гарантирует знания сущности.

Разум научает нас всеобщему правилу о том, что вещь прекрасна, если она соответствует как своей, так и нашей природе.

V С Соотнесение с нами. Оно делает веши не только прекрасными, но и бесконечно открытыми по всё новому и новому пониманию. Примеряя мир на себя, мы очеловечиваем недоступное, а значит, создаём возможность для познания неизвестного.

Может ли быть скорость больше, чем скорость света? Конечно! Когда я перевожу взгляд с одной звезды на другую, я прохожу расстояния в миллионы километров за мгновение. Или озирая горизонт слева направо, или от себя до ближайшей звезды и т. д. и т. п.

/С Здесь только вопрос: что понимать под «пройти»: проехать, пройти пешком, обежать взором...?Э/

Полезно утомлять ум... тонкостями для того, чтобы умерить его самомнение и отучить его от дерзновенного стремления противопоставлять свои слабые знания истинам, предлагаемым нам церковью, на том основании, что он не может их постичь.

Если человеческий ум, насколько простираются его силы, вынужден пасовать перед самым ничтожным атомом материи и признать, что ясно видит, что он бесконечно делим, не будучи в состоянии понять, как это совершается, то не является ли грехом перед разумом отказываться верить в непостижимую саму по себе чудодейственную силу божьего всемогущества лишь на том основании, что наш разум не в состоянии этого понять?

Когда мы думаем о вещах, обычно причиняющих человеку боль, то ведь нам не больно. Это значит, что так называемая телесная боль нахо-дится в теле, а не в душе.

Ложную или истинную, ясную или темную идею составит человек о тяжести, о чувственных качествах, о действиях, о чувствах — от этого он не будет счастливее или несчастнее; и если это сделает его немного более или немного менее ученым, то ни более порядочным, ни более порочным человеком он от этого стать не может. Какого бы мнения мы ни придерживались относительно всех этих вещей, они пребудут для нас неизменными; их бытие не зависит от нашего знания, а наша жизнь не зависит от познания их бытия.

Теперь-то, наконец, можно решить известный вопрос древних философов: существуют ли непристойные слова — и опровергнуть доводы стоиков, утверждавших, что можно пользоваться и такими выражениями, которые обычно признаются позорными и бесстыдными. Они утверждают, говорит Цицерон в письме, написанном по этому поводу, будто вовсе не существует ни скверных, ни позорных слов. Ибо низость, рассуждают они, либо исходит от самих вещей, либо заключена в словах. Но она не исходит от самих вещей, поскольку их можно обозначить другими словами, которые не считаются непристойными. Нет ее и в словах, если рассматривать их просто как звуки, поскольку, как показывает Цицерон, часто бывает, что один и тот же звук, обозначающий разные вещи, признаётся непристойным в одном значении, но не считается таковым в другом.

Однако всё это не более чем пустое изощрение. Дело в том, что философы не уделили должного внимания тем добавочным идеям, которые ум присоединяет к основным идеям вещей. Ибо отсюда явствует, что одна и та же вещь может быть пристойно обозначена одним звуком и непристойно — другим, если один из этих звуков прибавляет к ней еще какую-то идею, прикрывающую ее низость, а другой, напротив, представляет ее уму без всякого стыда.

¦ Если церковь сгорела и вновь отстроена, то это та же церковь или уже другая? Все предложения такого рода должны распознаваться по этой манере мыслить несколько разных субъектов в одной и той же идее, вследствие чего один и тот же термин обозначает то один, то другой субъект, так что ум не замечает перехода от одного субъекта к другому.

V С Вопрос настолько же сложен, насколько занятен, и настолько же прост, насколько может быть понятным.

Мне представляется, что это проблема того, как следует понимать «исчезновение». Исчезает ли исчезающее?: если, к примеру, кукушка прокуковала, то в прошлое ушло кукование или кукушка?!

Считая, что кукования нет без кукушки, надо полагать, что вновь кукующая кукушка есть вовсе не та, что куковала до того.

Строго говоря — нет. Ибо определение кукушки требует, чтобы кукушка куковала: иначе перед нами лишь якобы кукушка, а не подлинно она.

А теперь самое главное. Если я задаюсь вопросом, куда делось ушедшее, то это значит, что я был наблюдателем имевшегося, до того, как оно стало ушедшим. И получается, что уход фактически бывшего озна-чает не пропадание его, а всего лишь перемещение. Переход из состояния наличия в состояние памяти о нем. И пока я есть, пока я о нем помню, пишу, говорю, знаково и иным каким (например, рисую) способом фиксирую, до тех пор бывшее не перестаёт быть, а бытийствует в тех формах, в каких существование не переходит за черту «ничто».

Жизнь (пребывание) — это возможность транслирования своего бытия. Она прекращается, когда этот процесс обессмысливается: т. е. некому его продолжать, поддерживать, воссоздавать, помнить; или он перестаёт обладать для кого бы то ни было той значимостью, при которой внимание еще может считаться помнящим.

Так что церковь, пока она для нас церковь, будет определяться ее местоположенностью в момент первого ее восприятия и будет до тех пор такой, покуда будем мы и то место, что мы под нее отвели.

Кстати, здесь же кроются и причины того, почему нам приходится покидать родные места, когда с нами происходит что-то непоправимое. Знакомые продолжают воспринимать нас других теми, кем мы уже не являемся, и для нас это бывает или в силу стыда, или иной душевной боли невыносимым.

Человеческая жизнь лучше всего показывает, как не проходит то, что уже есть, и как не удается нам перечеркнуть ни одно событие, бывшее с нами.

Факт бытия тем любопытен, что, сколько бы ни ослаблялось наличное бытие бытия (вплоть до перехода через нуль), сам факт факта бытия не претерпевает никаких умалений: он неизменно тождествен, однозначен, самодостаточен. Э

Никакой вздор не бывает настолько несносным, чтобы ни у кого не встретить одобрения. Всякий, кому придёт охота дурачить народ, может быть уверен, что найдет людей, только того и ждущих, чтобы их одурачили, и для самых смехотворных нелепостей всегда сыщется ум, которому они будут под стать. Как посмотришь, скольким вскружили голову бредни астрологии судеб — ведь даже среди степенных людей иные воспринимают этот предмет всерьез, — ничему уже не станешь удивляться. Есть на небе созвездие, которое кому-то заблагорассудилось назвать Весами; оно так же похоже на весы, как и на ветряную мельницу. Весы — символ справедливости и беспристрастия; стало быть, родившиеся под этим созвездием будут справедливыми и беспристрастными. Есть в зодиаке три других знака: Овен, Козерог, Телец; с таким же успехом они могли бы называться Слон, Носорог, Крокодил. Овен, козерог и телец — жвачные животные; стало быть, у того, кто принимает лекарство в период, когда Луна расположена под этими созвездиями, есть основания опасаться, как бы его желудок не изверг принятое снадобье. При всей нелепости подобных рассуждений находятся и те, кто их преподносит, и те, кому они кажутся вполне убедительными.

Эта неправильность ума порождает не только те заблуждения, которые проникают в науки. Она является причиной большей части ошибок, совершаемых нами в повседневной жизни: беспочвенных раздоров, безос-новательных тяжб, скоропалительных решений, непродуманных начинаний. Всё перечисленное редко имеет иной источник, помимо какой-ни- будь погрешности или ошибки в суждении, так что исправить названный недостаток для нас важнее, чем какой-либо другой.

О неоднозначности терминов... Если я, к примеру, говорю: «В армию Мария набирали людей ростом не менее шести футов», то сложный термин «человек ростом не менее шести футов» не может быть неоднозначным вследствие заблуждения, так как нетрудно измерить людям рост, чтобы узнать, достигают ли они шести футов. Но если бы сказали, что надо набирать только храбрых людей, термин «храбрые люди» уже мог бы быть неоднозначным вследствие заблуждения, т. е. его могли бы применять к людям, которых считали бы храбрыми, но которые не были бы такими на деле.

[...] Так, выражение истинная религия обозначает одну-единственную религию, а именно католическую, ибо только она является истинной. Но оттого что каждый народ и каждая секта истинной признают только свою религию, это словосочетание в устах людей весьма многозначно, хотя и вследствие заблуждения. И если мы читаем у историка, что некий государь был ревнителем истинной религии, мы не можем сказать, что он под этим понимает, если не знаем, какую религию он исповедовал. Ведь если он протестант, это означало бы протестантизм; если бы так говорил о своем правителе араб-магометанин, это означало бы магометанство; и мы не могли бы сделать вывод, что речь идет о католицизме, если бы не знали, что этот историк был католиком. [...]

Хотя у Аристотеля была одна-единственная точка зрения по тому или иному вопросу, понимается она по-разному, и поэтому споъа. мнение Аристотеля неоднозначны вследствие заблуждения; ведь каждый называет мнением Аристотеля то, что он сам принимает за его подлинное мнение, и, таким образом, поскольку один разумеет одно, а другой — другое, слова «мнение Аристотеля по такому-то вопросу», сколь бы индивидуальными они ни были сами по себе, могут относиться ко многим вещам, а именно ко всем тем различным мнениям, которые ему приписали, и в устах каждого человека они будут обозначать то, что представляется ему мнением названного философа.

Только торопливостью ума можно объяснить ту медленность, с какой мы приближаемся к истине.

О смутных предметах почему-то судят смелее всего.

Люди нарочно подвергают сомнению истины религии, предпочитая оставаться во мраке: это состояние для них приятно и удобно, ибо оно позволяет им избавиться от угрызений совести и дать волю своим страстям.

Хотя и ясно, что огонь, воздействуя на наше тело, вызывает у нас ощущение тепла, но отнюдь не ясно, что в огне есть нечто подобное тому, что мы ощущаем, находясь вблизи огня; хотя и ясно, что камень, выпущенный из рук, летит вниз, отнюдь не ясно, что он падает сам по себе, без всякого внешнего толчка.

V С Задавшись философскими вопросами — а они таковы, что являются показателем сомнения в достоверности суммарно понимаемого че-ловеческого знания в некий момент времени, — люди двигаются даль-ше; хотя при этом и вынуждены критиковать имеющееся, насмехаться над ним, сдавливать его в тисках анализирующего разума. Это подобно тому как, чтобы прыгнуть вверх или рперед, нам приходится оттолкнуться от земли, т. е. в каком-то смысле причинить ей боль, неудобство.

Мир никогда не ответит на наши вопросы. И не потому, что они сложны или безответны. Просто он, мир, не способен отвечать! Не входит такое свойство в набор присущих ему характеристик! Отвечать — удел людей, так как они способны задавать вопросы.

Вот почему отвага на вопрос есть залог права на ответ. А ответ — это ответы, и их столько, сколько раз мы будем спрашивать, ибо ответ есть функция вопроса, его, вопроса, отражение, его, вопроса, превращение, как — я прибегаю сейчас к эквивалентной аналогии — выстрел

есть поражение . И то, каким оно будет, зависит исключительно от того, чем и куда стреляли.

Мучая других своими догадками, Николь лишь внешне резвился. На самом же деле он искал успокоения, которого подсознательно страстно желал и жаждал: скептицизм и неверие способны сломить хоть кого. Ведь каким бы ни был ярким день, дым способен затмить свет солнца. Не в природе надо искать загадки: в ней есть только то, что есть. В этом смысле она проста, пряма, откровенна. Путать, темнить, усложнять — можем только мы. Здесь отгадка! Э ¦ Почему-то происходит так, что уму человеческому более замысловатое представляется и более истинным. Не всегда очевидность мы хотим и способны считать таковою.

/¦¦ Например, те, кто утверждает, что в куске дерева, кроме частиц, их расположения, фигур, движения или покоя и промежутков между частицами, есть еше отличная от всего этого субстанциальная форма, думают, что они говорят истину, однако они говорят то, чего ни они сами, ни кто-либо другой никогда не понимал и не поймет.

И наоборот, если им объясняют действия природы через чувственно не воспринимаемые частицы, из которых состоят тела, — через их различное положение, величину, фигуру, движение или покой и промежутки между ними, открывающие или закрывающие проход другим веществам, они думают, что всё это одни химеры, хотя им не говорят ничего такого, чего нельзя было бы легко себе представить. У них в голове происходит странная путаница: сама легкость, с какой они представляют себе эти веши, внушает им мысль, что они не являются истинными причинами наблюдаемых в природе действий, что причины эти более таинственны и сокровенны. Поэтому они больше расположены верить тем, кто всё объясняет через начала, которых они не представляют, нежели тем, кто пользуется только такими началами, которые им понятны. ¦/

. Л„тг.ттт>г || н Никто не может воздержаться от суждений о хорошем 4. МЫЫШ )) г- /-

у и дурном, ибо на основе таких суждении должно избирать для себя образ действий, подчинять определенным правилам свои поступки, предуготовляя себе вечное блаженство или вечные муки. А так как ложные идеи о хорошем и дурном служат источником превратных суждений, то неизмеримо важнее было бы прилагать усилия к тому, чтобы распознавать их и исправлять, нежели к тому, чтобы пересматривать те идеи, которые мы вследствие поспешных суждений или предубеждений нашего детства образуем о явлениях природы, составляющих предмет одного лишь бесплодного умозрения, и Есть желудки, способные переваривать только легкую и нежную пишу; точно так же иные умы способны усваивать лишь такие истины, которые не представляют трудности, да притом еще облачены в ризы красноречия. И то, и другое — изнеженность, достойная порицания, а попросту говоря, слабость. Надо, чтобы ум научился доискиваться до истины, даже когда она глубоко спрятана и скрыта от нашего взора, и воздавать ей должное, в каком бы виде она ни представала. Кто не может побороть в себе неприятия и отвращения, легко вызываемых у всякого из нас теми тонкостями, которые кажутся нам схоластическими, тот незаметно сужает свой умственный кругозор и мало-помалу утрачивает способность понимать такие вещи, для познания которых требуется связать несколько положений. И если какая-то истина следует из трех-четырех принципов, так что ум должен охватить их единым взором, подобные люди чувствуют себя как бы ослеплёнными и в растерянности отступают. Тем самым они лишают себя многих полезных познаний, а это потеря немалая.

и Педантство* — порок ума, а не профессии. Педанты рядятся в самые разные одеяния, они бывают любого звания и сословия. Выпячивать то, что не заслуживает внимания, выставлять свою ученость напоказ; бездумно нагромождать греческий и латынь; распаляться в спорах о порядке месяцев аттического календаря или об одежде македонян и в других пустых словопрениях подобного рода; обкрадывать автора и при этом еще осыпать его бранью; наносить величайшие оскорбления тем, кто расходится с нами в толковании отрывка из Светония или в объяснении этимологии слова, как если бы речь шла о религии и государстве; добиваться, чтобы все ополчились против человека, не питающего должного уважения к Цицерону, словно против какого-нибудь возмутителя общественного спокойствия, как это делал Скалигер в отношении Эразма; заботиться о репутации древнего философа, как будто он приходится нам близким родственником, — вот что по праву можно назвать педантством. Но какое же педантство в том, чтобы знать самому и разъяснять другим искусственные слова, придуманные изобретательными людьми единственно для облегчения памяти? Только употреблять их нужно, как мы уже сказали, с надлежащей осторожностью.

и Обычно, применяя правила, люди редко отдают себе в этом отчет.

И Благоразумие иногда требует сообразовываться с такими суждениями, которые мы считаем несправедливыми.

И Я могу лишь присоединиться к тому мнению, что правила Аристотелевой логики служат лишь затем, чтобы доказать другому то, что уже знаешь сам.

и После грехопадения человек утратил свое истинное величие и истинное совершенство, и, чтобы не возненавидеть себя, ему приходится воображать себя не таким, каков он есть в действительности: он должен избегать всякой мысли о собственной ничтожности и убогости и включать в свою идею о себе самом много такого, что совершенно с нею не связано, дабы она представала более величественной и возвышенной.

* Педант [итал. pedante; букв, педагог, учитель] — 1) буквоед, формалист; 2) человек, отличающийся чрезмерной, преувеличенной аккуратностью.

С середины XV в. этим словом отмечали любого, кто выставлял напоказ свои знания или гордился схоластической ученостью.

Во Франции XVII в. педантами назывались платные учителя, преподававшие в коллежах или частных домах.

• к

Спиноза