ДО СОКРАТ

Философия, как и наука, начинается тогда, когда люди начинают задавать себе общие вопросы. Первыми людьми, проявившими такой вид любопытства, были греки. Философия и наука, какими мы знаем их сейчас, — изобретение греков.

Философия и наука начались с Фалеса из Милета в начале VI в. до н. э. Какая цепь предшествующих событий способствовала тому, что неожиданно развернулся этот греческий гений? Самое лучшее, что мы можем сделать, — это попытаться найти ответ. С помощью археологии, которая сделала гро-мадные успехи с начала века, мы можем собрать по кусочкам целое и получить совершенно ясное представление о том, как развивался греческий мир.

По сравнению с другими мировыми цивилизациями греческая появилась довольно поздно. Цивилизации Египта и Месопотамии старше ее на несколько тысячелетий. Эти земледельческие об-щества возникали вдоль великих рек. Ими управляли обожествленные цари, военная аристократия и влиятельный класс жрецов, которые возглавляли развитую религиозную систему многобожия — политеизма. Основная масса населения — рабы — обрабатывала землю.

И Египет, и Вавилон обладали некоторыми знаниями, которые греки позднее переняли у них. Но ни в той ни в другой стране не развились наука или философия. Произошло ли это вследствие недостатка природных гениев или социальных условий — не столь уж важно, но, без сомнения, и то и другое сыграло свою роль. Важно, что существование религии не способствовало развитию возможностей интеллекта.

В Египте религия большей частью была направлена на объяснение жизни после смерти.

Дворец в Кноссе на острове Крит — предшественнике греческой цивилизации

держивало одну из форм письменности — пиктографию. Но больших возможностей для развития в других на-правлениях там не было.

В Месопотамии великие семитские империи вытеснили живших там прежде шумеров, от которых была перенята клинопись. Что касается религии, то она больше интересовалась достижением благоденствия в этом мире. Наблюдение за движением звезд и предпочтение колдовства и предсказаний были направлены к зтому.

Некоторое время спустя возникли торговые общества. Самые ранние среди них создали обитатели Крита, чья

ДОС

цивилизация тогда только начала зарождаться. Критяне, возможно, пришли с берегов Малой Азии и быстро приоб-рели огромное превосходство на всех островах Эгейского моря. Новая волна иммигрантов к середине третьего тысячелетия до н. э. привела к необыкновенному развитию культуры Крита.

Львиные ворота в Микенах, где утвердилось влияние Крита

Громадные дворцы были построены в Кноссе и Фестосе, а критские корабли курсировали по всему Средиземному морю.

Начиная с 1700 г. до н. э. повторяющиеся землетрясения и вулканические извержения вызвали миграцию населения с Крита в соседние Грецию и Малую Азию. Критское мастерство преобразовало культуру народов, живших на материке. В Греции самое известное место, подтверждающее это, — Мике-ны в Арголиде, традиционно считающиеся родиной Агамемнона. Именно вос-поминания о микенском периоде истории греков вдохновляют Гомера. Около 1400 г. до н. э. Крит пострадал от жестокого землетрясения, которое положило неожиданный конец его ци-вилизации.

Материковая Греция испытала к тому времени на себе удары двух вторжений, удавшихся завоевателям. Первыми из них были ионийцы, которые пришли с севера около 2000 г. до н. э.

Самая ранняя из известных греческих надписей на камне, относящаяся к VIII в. до н. э., из Фера

ниєм. Триста лет спустя последовало ахейское нашествие, давшее народо-населению правящий класс. Правители Микен и греки у Гомера в основном принадлежали к этой правящей касте.

Критоахейцы имели обширные торговые связи со всем Средиземноморьем. Критская катастрофа 1400 г. до н. з. не оборвала их. Среди "морских народов", угрожавших Египту около 1200 г. до н. э., мы обнаруживаем критян, которых египтяне называли пеласгами. Это были первые филистимляне, от которых получипа свое название Палестина, земля, где они обосновались.

Около 1100 г. до н. э. дальнейшие нашествия сделали то, чего не смогли совершить природные катаклизмы. Под ударами дорического нашествия вся Греция и Эгея покорились сильным, нецивилизованным ордам завоевателей. Ахейцы изнурили себя в Троянской войне в начале XII в. до н. э. и не могли противостоять нападению. Владычество на море перешло в руки финикийцев, а Греция пережила период упадка. Примерно в это же время греки пере-няли семитский алфавит от финикийских торговцев, усовершенствовав его добавлением гласных букв.

Греция сурова как на вид, так и по климату. Страна разделена горами с их бедными растительностью пастбищами. Проходы из долины в долину затруднены. Разъединенные сообщества возникали в плодородных долинах, и, когда количество людей становилось слишком велико, чтобы земля могпа прокормить их, часть из них отправля-лась за море, чтобы основать колонии. С середины VIII до середины VI в. до н. э. побережья Сицилии, Южной Италии и Черного моря были усеяны греческими городами. С ростом колоний развивалась торговля, и греки снова вступили в контакт с Востоком.

В политическом плане постдорическая Греция подвергалась последовательным изменениям, начиная с формы правления. Постепенно власть со-средоточилась в руках аристократии, которую, в свою очередь, сменили не-наследственные правители или тираны.

Самый ранний и величайший литературный памятник греческого мира — произведения Гомера. Об зтом человеке мы не знаем ничего определенного. Некоторые даже думают, что это был ряд поэтов, позднее названных одним именем. Во всяком случае, две великие позмы Гомера, "Илиада" и "Одиссея", вероятно, были закончены около 800 г. до н. э. Троянская война, о которой го-ворится в обеих поэмах, произошла вскоре после 1200 г. до н. э. Таким образом, мы имеем дело с постдорическим взглядом на додорические события, и, следовательно, в нем наличест вует некоторая противоречивость. В их сегодняшнем виде поэмы восходят к редакции Писистрата, афинского тирана VI в. до н. э. Во многом жестокость, характерная для более раннего периода истории, у Гомера смягчилась, хотя ее следы еще заметны. Поэмы отражают рациональные взгляды свободного от предрассудков правящего класса. Тела умерших теперь сжигают, а не захоранивают, как, насколько нам известно, было в микенское время. Олимпийский Пантеон занимает теперь шумная толпа благоденствующих богов.

Дионис, фракийский бог, символ колдовства и насилия

Религия почти незаметна, в то время как житейские обычаи, вроде госте-приимства по отношению к иноземцам, сильны. Более примитивные элементы, такие, как человеческие жертвоприношения в форме ритуального убийства пленных, еще встречаются, но в целом мифология носит облагораживающий характер.

Аполлон, олимпийский бог, символ света и разума

Все это символизирует противоречивость греческой души. С одной стороны — это рациональность и стремление к порядку, с другой — неуправляемость и инстинктивность. Одна сторона содействует расцвету философии, искусств и науки.

Орфическое учение тяготеет к аскетизму и придает особое значение духовному экстазу. Этим предполагается достижение состояния "энтузиазма", или единения с богом, и, таким образом, приобретение мистического знания, которое невозможно добыть иным способом. В этой развитой форме орфики оказали сильное воздействие на греческую философию. Впервые их влияние заметно проявилось у Пифагора, который переработал орфическую доктрину применительно к своему мистицизму. От пифагорейцев идеи орфиков перекочевали в работы Платона и повлияли почти на всю греческую философию, пока она не стала чисто научной.

Примитивные элементы язычества выжили даже в орфической традиции. Они стали источником греческой трагедии. Там симпатии всегда на стороне тех, кто сотрясаем сильными чувствами и страстями. Аристотель правильно говорит о трагедии как о катарсисе, или очищении чувств. В конце концов именно двойственность греческого характера позволила ему раз и навсегда изменить мир. Ницше называл два эти элемента аполлоновским и дионисийским. Ни один из этих элементов в отдельности не мог привести к столь необыкновенному расцвету греческой культуры.

На Востоке мистические элементы господствовали над всем. Что спасло греков от преклонения перед мистикой, так это расцвет наук в Ионии. Но безмятежность духа сама по себе, так же как и мистицизм, не способна произвести интеллектуальную революцию. Для этого требуется страстный поиск правды и красоты. Представляется, что орфики придерживались именно этой идеи. Философия, согласно Сократу, — зто образ жизни.

Цивилизация Запада, которая выросла из греческих корней, основана на философской и научной традиции, которая получила свое начало в Милете две с половиной тысячи лет назад. Именно этим она отличается от других великих цивилизаций мира. Основное понятие, которое проходит через всю греческую философию, — это логос. Этот термин означает, среди прочего, "слово" и "мера". Таким образом, философское рассуждение и научное исследование неразрывны. Этическое учение, которое возникает в этой связи, видит доброе в знании, являющемся результатом бескорыстного исследо-вания.

Задавать наиболее общие вопросы, сказали мы, — это и есть начало философии и науки. В таком случае, какова форма этих вопросов? В широком смысле слова они равносильны поиску закономерности там, где обычный на-блюдатель видит лишь ряд случайностей, случайные события. Посмотрим, когда появляется понятие закона. Человек, согласно Аристотелю, существо политическое. Он живет не сам по себе, а в обществе. Даже на самом примитивном уровне это предполагает элементы организованности; отсюда выводится понятие порядка. Порядок — это прежде всего и больше всего социальный порядок. Некоторые регу-

Философ задается общими вопросами о природе вещей

лярные изменения в природе, такие, как смена дня и ночи, периодичность времен года, были, без сомнения, обнаружены очень давно, И все же впервые эти изменения человек осознал по- своему. Небесные тела — боги, силы природы — духи, созданные человеком в его воображении.

Проблема выживания означает прежде всего, что человек должен попытаться направить силы природы на свои нужды. Прежде чем это было сделано способами, которые мы можем назвать научными, человек пытался это делать при помощи колдовства. Основная идея в обоих случаях одна и та же. Так как колдовство — это попытка получить определенные результаты на основе строго выполняемых ритуалов. Оно основано на признании принципа причинности, который заключается в том, что при одних и тех же заданных условиях будут одни и те же результаты. Колдовство, таким образом, — это преднаука. Религия же возникла из другого источника. Здесь мы видим попытку получить результаты против или несмотря на регулярную последовательность событий. Религия действует в области сверхъестественного, и это означает уничтожение причинности. Таким образом, эти два способа мышления совершенно различны, хотя обыденное мышление часто смешивает их.

Из обычной деятельности, в которой участвуют группы людей, развивается такое средство общения, которое мы называем языком. Основная цель его — дать возможность людям проявить себя в их общих интересах. Таким об- разом, основное понятие здесь — сог-ласие. С таким же успехом идея согласия может быть принята за отправную точку в погике. Она исходит из того, что, общаясь, люди редко приходят к согласию, даже если они соглашаются, то всего лишь в том, что они различны. Когда в таком споре наши предки заходили в тупик, они разрешали во-прос при помощи силы. Если вы справились с собеседником, он уже не противоречит вам. И только иногда выбор делается в пользу продолжения выяснения вопроса при помощи дискуссии, если это возможно. Этот путь характерен для науки и философии. Читатель может судить сам, как далеко мы продвинулись в этом с доисторических времен.

Вселенная хаотичная*

Философия греков на всех этапах своего развития испытывала влияние двойственности. В той или иной форме это противоречие оставалось темой обсуждения, о которой философы писали и спорили. В основе этих дискуссий лежало различие между истиной и ложью. Тесно связано с этим в греческой философской мысли противоречие между добром и злом, или между гармонией и борьбой. Затем существует противоречие между явлением и сущностью (истинностью), которое акту-ально и в наше время. Кроме того, есть вопросы духа и материи, свободы и не-обходимости. Далее, есть ряд вопросов космологического характера, типа единственного и множественного числа, простого и сложного и, наконец, вопросы хаоса и порядка, безграничности и предела. То, как за решение этих вопросов брались ранние философы, поучительно. Одна школа могла встать на сторону одной из этих противоположностей, другая, естественно, начинала ее критиковать и принимала противоположную точку зрения. Потом появлялась третья группа, которая вырабатывала некий компромиссный вариант, преодолевая обе первоначальные точки зрения. Именно рассматривая эту борьбу соперничающих теорий среди досократиков, Гегель начал развивать свою идею о диалектике.

Многие из этих противоположностей тем или иным образом взаимосвязаны. Грубым и быстрым способом мы, однако, можем отделить их друг от друга, чтобы показать, каковы были различные виды вопросов, которыми занималась философия. Истина и ложь обсуждаются в логике. Добро и зло, гармония и борьба — это вопросы, принадлежащие к этике. Явление и сущность и вопрос о духе и материи можно определить как проблемы, традиционные для теории познания, или эпистемологии.

Остальные противоположности относятся более или менее к онтологии, или теории бытия. В этом разделении, конечно, нет ничего трудного. Фактически некоторые из более характерных для греческой философии вопросов находятся как раз в пограничных областях.

Первая школа ученых-философов возникла в Милете. Этот город на Ионическом побережье был оживленным торговым перекрестком. На юго-восток лежали Кипр, Финикия и Египет, на север — Эгея и Черное море, западнее через Эгейское море — материковая часть Греции и остров Крит. На востоке Милет был тесно связан с Лидией и через нее с империями Месопотамии. У Лидии милетцы научились чеканить золотые монеты в качестве денег. В порту Милета останавливались парусные суда из многих стран, а его склады были забиты товарами со всего мира.

Располагая деньгами как средством накопления ценностей и обмена одного вида товаров на другой, неудивитель-но, что милетские философы размышляли над вопросом: из чего состоит материя?

Фалес из Милета

"Все состоит из воды", — говорил, как утверждают, Фалес из Милета. И это было началом философии и науки. Греческая традиция считает Фалеса одним из семи Мудрецов. От Геродота мы знаем, что он предсказал солнечное затмение. Астрономы вычислили, что оно произошло в 585 г. до н. э., это время и быпо принято за время его деятельности. Вряд ли у Фалеса была теория затмений, но он, должно быть, был знаком с вавилонскими записями на-блюдений за этими явлениями и, следо-вательно, мог знать, когда их ожидать. Удачно, что это затмение было видно в Милете. Это было удачно и для хронологии, и для судьбы самого Фалеса. Утверждают (хотя это и сомнительно), что в геометрии он обосновал теорию подобия треугольников. Определенно, однако, что он применил египетский приближенный подсчет, использованный для определения высоты пирамид, для того чтобы найти расстояние до кораблей в море и для других недоступных объектов. Таким образом, он должен был иметь некоторое представление о том, что геометрические правила подчиняются общим законам. Идея о существовании общих законов была высказана впервые, и она быпа греческой.

Говорят также, будто Фалес утверждал, что магнит имеет душу, потому что он может передвигать железо. Другое приписываемое ему утверждение, что все вещи наполнены богами, — маловероятно. Оно могло быть отнесено на его счет из-за предыдущего высказывания, но мне кажется, что это делает высказывание ненужным. Говорить, что у магнита есть душа, имеет смысл лишь в том случае, если считать, что у других предметов души нет.

До нас дошло много рассказов, связанных с Фалесом; возможно, что некоторые из них — правда. Говорят, что однажды, когда его деловые способности подвергли сомнению, он показал практическую хватку и овладел рынком, скупив плоды для получения оливкового масла. Благодаря познаниям в метеорологии, он заранее узнал, что урожай будет богатый. И тогда он взял напрокат все прессы, какие только смог, и, когда пришло время, отдавал их уже по своей цене. Таким образом он заработал хорошие деньги и показал насмешникам, что философы умеют зарабатывать деньги, если захотят, не хуже других.

Самое важное во взглядах Фалеса — это его утверждение, что мир соз-дан из воды. Оно не является ни столь уж привлекательным, как может показаться на первый взгляд, ни чистым плодом воображения, полностью оторванным от действительности. Водород, вещество, которое образует воду, считался в наше время химическим элементом, из которого могут быть синтезированы все остальные элементы. Мысль о том, что вся материя едина — вполне достойная уважения научная гипотеза. Что же касается наблюдений, то близость моря дает прекрасную возможность заметить, что солнце испаряет воду, что пары, поднимаясь от поверхности, образуют облака, которые проливаются снова в виде дождя. Согласно этому взгляду, Земля — это форма концентрированной воды. Таким образом, детали могут быть дос-таточно фантастичны, но все же большое искусство — обнаружить, что вещество остается тем же самым в разных агрегатных состояниях. Следующим милетским философом был Анаксимандр, который родился примерно около 610 г. до н. э. Как и Фалес, он был изобретателем и человеком дела. Он первым стал делать карты и был правителем в одной из колоний Милета на побережье Черного моря.

Развалины гавани Милета и карта Милета

Анаксимандр критиковал космологическую теорию своего предшественника. Почему, в самом деле, выбрана вода? Первичное вещество, из которого сделаны все вещи, не может быть одной из его особых форм. Следовательно, это должно быть нечто отличное от них, нечто более фундаменталь- ное, поскольку различные формы ма-терии постоянно находятся в борьбе друг с другом: горячее против холодного, влажное против сухого. Эти постоянные посягательства одного на другое, или совершение "несправедливости" в греческом значении означают отсутствие равновесия. Если бы какая- то одна из этих форм была основной материей, она бы уже давно победила остальные формы. Первичная материя — это то, что Аристотель называет "материальное основание". Анакси- мандр называет это "безграничностью", неопределенным запасом материала, простирающегося во всех направлениях. Из него мир возникает и в него в конце концов обращается.

Анаксимандр рассматривал Землю как свободно плавающий цилиндр с людьми на одной из торцовых поверхностей. Кроме того, наш мир, предполагал он, окружен бесчисленными другими мирами. Мир здесь — это то, что сейчас мы называем галактикой. Внутреннее функционирование каждого мира регулируется вихревым движением, которое притягивает Землю к центру. Небесные тела являются огненными колесами, скрытыми воздухом, за исключением одной-единственной точки. Мы можем представить их себе как велосипедные шины с клапаном. Мы, конечно, обязаны помнить, что воздух для греков того времени был чем-то, что могло делать вещи невидимыми.

Что касается происхождения человека, то Анаксимандр придерживался крайне "современного" взгляда. Учитывая, что ребенок нуждается в длительном периоде ухода и защиты, он делает заключение, что, если бы человек был таким, каков он сейчас, он бы не смог выжить. Поэтому когда-то он должен был быть другим. Итак, он обязан был развиваться из животного, которое более быстро может начать заботиться о себе само. Этот вид доказательства называется доведением до абсурда . Из данного вам предположения вы выводите нечто абсолютно неверное, в данном случае, что человек не смог бы выжить. Следовательно, это предположение должно быть отброшено. Если это доказательство принято, то из предположения, что человек всегда был такой, каков он сейчас, следует, как я склонен думать, что он бы не мог выжить, поэтому аргумент, что эволюция человека продолжается, устанавливается без особых затруднений. Но Анаксимандр не удовлетворился своими доказательствами, он утверждал также, что человек происходит от морской рыбы; подтверждение тому он находил в наблюдениях над ископаемыми останками и над тем, как акулы выкармливают детенышей. Без сомнения, на этой почве Анаксимандр предписывает нам не есть рыбу. Лелеют ли наши собратья в морских глубинах столь же деликатные чувства по отношению к нам, он не рассматривает.

Третьим знаменитым милетским мыслителем был Анаксимен. Кроме того что он был наиболее молодым из трех, мы не знаем ничего достоверного о времени его жизни. Его теории — в некотором роде шаг назад от его предшественника. Его мышление было менее авантюристичным, а его взгляды в целом — более фундаментальны. Как и Анаксимандр, он придерживается мнения, что существует первомате- рия, но рассматривает в качестве ее специфическую субстанцию — воздух. Различные формы материи, которые мы находим вокруг нас, происходят из воздуха путем конденсации или разрежения. Таким образом, это способ сказать, что все различия — есть различия в качестве. Совершенно верным будет рассматривать специфическую суб-

ілл./А ГЧ^^Р і

Анаксимандр

станцию как основную; поскольку душа состоит из воздуха, он поддерживает в нас жизнь, значит, он создал мир. Этот взгляд позже был принят и пифагорейцами. В космологии Анаксимен был на неверном пути. К счастью, пифагорейцы в этом вопросе последовали за Ана- ксимандром. Во всем остальном они охотнее заимствовали у Анаксимена. Анаксимен был последним представителем школы и унаследовал полностью ее традиции, кроме того, именно его теория конденсации и разрежения действительно довершила милетское представление о мире.

Философы Милета были людьми, отличающимися от нынешних так назы-ваемых специалистов. Это были люди, занятые практическими делами своего города и способные противостоять любым опасностям. Предполагалось, что теории Анаксимандра были изложены в общих чертах в трактате по географии. Уцелевшие названия ранних трактатов, теперь утерянных, означают "объяснение физической природы вещей". Таким образом, круг тем был широк, а их трактовка, возможно, не очень глубокая. Нет никаких сомнений, что именно против этого вида "многознания" позже протестовал Гераклит.

В философии не столь важны ответы, которые дают, сколько вопросы, которые ставят. За этот счет милетская школа и заслужила свою славу. Неуди-вительно, что Иония, давшая Гомера, должна была стать и колыбелью науки и философии. Как мы видим, религия у Гомера — олимпийская по характеру, и такой она продолжала оставаться. Там, eBpbwnu

ИИ

¦ЧИІІ

Земли Эгеи

ШВИ

шЛЯШШВШВЛ

НВННМ

рярвЯИ

где нет значительного давления мистицизма на общество, более вероятно, что научные размышления перевесят мистику. И в то время как многие более поздние школы греческой философии не избежали мистицизма, необхо-димо помнить, что все они были обязаны милетской школе.

Милетская школа никоим образом не была привязана ни к какому религиозному движению. Действительно, одной из характерных черт досократов- ских философов было то, что все они расходились с господствующими рели-гиозными традициями. Это верно даже для таких школ, как школа Пифагора, которая сама по себе не противостояла религии. Религиозная практика греков в целом была связана с установившимися обычаями различных городов-государств. Когда философы направляются по своему собственному пути, неудивительно, что они входят в конфликт с религией их городов. Это — судьба,

приходящаяся на долю независимо мыслящих во все времена и везде.

Великая Греция

На расстоянии брошенного камня от Ионического побережья лежит остров Самос. Несмотря на' географическую близость, обычаи на острове в некоторых отношениях были более консервативны, чем в городах, расположенных на материке. Там сохранилась более ощутимая связь с эгейской цивилизацией, существовавшей в прошлом; и об этом не следует забывать. Иония Гомера и ранняя милетская школа были в целом не склонны воспринимать религию всерьез, а островной мир был с самого начала более восприимчив к орфиче- І1Р

Ч /

скому влиянию, которое привилось на верованиях, оставшихся с крито-ахей- ских времен.

Олимпийский культ был в большой степени национальным, без строгих ре-лигиозных догм. Орфизм же обладал священными текстами и держал своих последователей в оковах общих верований. В этом контексте философия становится способом жизни — точка зрения, которая позднее была принята Сократом.

Пионером этого нового духа в философии был Пифагор, уроженец Самоса. О датах и подробностях его жизни известно мало.

Пифагор на монете IV в. до н. э. из Афин. На обратной стороне — сова, символ мудрости и Афин

Считается, что его расцвет приходится на 532 г. до н. э., во время тирании Поликрата. Самос был соперником Милета и других материковых городов, которые пали от нашествия персов после того, как те взяли Сардис в 544 г. до н. э. Самосские корабли курсировали вдоль и поперек Средиземного моря. Поликрат временно был союзником Амасиса, фараона Египта. Без сомнения, это дало повод рассказу о том, что Пифагор путешествовал в Египет и именно там приобрел свои математические познания. Во всяком случае, он покинул Самос, потому что не мог вы-носить гнетущего правления Поликрата. Он поселился в Кротоне, греческом городе в Южной Италии, где основал свое общество. Пифагор прожил в Кротоне 20 лет, до 510 г. до н. э. После разгрома его школы он удаляется в Метапонтион, где и остается до самой смерти.

Для милетцев, как мы видели, фило-софия была весьма практическим предметом, и философы могли быть и были людьми действия. В пифагорей-ской традиции на первый план выдвинулась противоположная концепция. Философия становится обособленным размышлением о мире, что связано с влиянием орфиков, воплощенным в пифагорейском отношении к жизни. Мы видим разделение людей на три сорта. Так же как существовало три сорта людей, приходивших на Олимпийские игры, так же было и три группы людей в обществе. На нижней ступени располо-жились те, кто приходил в город, чтобы покупать и продавать, далее те, кто принимал участие в состязании, и, наконец, зрители, которые приходили смотреть, теоретики в буквальном смысле. Эти последние соответствуют философам. Философское отношение к жизни — единственное, которое дает надежду на преодоление превратно стей бытия, оно обеспечивает спасение от колеса Фортуны. Согласно Пифагору, душа бессмертна и есть субъект последовательных перевоплощений.

Эта сторона традиций связана с большим количеством примитивных запретов и правил воздержания. Разделение способов жизни на три части встретится нам опять в "Государстве" Платона, но более характерно это для школы Пифагора и других досократовских школ. Платон, можно сказать, дает синтез противоположных мнений ран-них философов.

С другой стороны, школа Пифагора дала начало научным и особенно математическим традициям. Именно математики — настоящие наследники учений Пифагора. Вопреки мистическим элементам, восходящим к орфическому миропониманию, это научное содержание учения не искажено религиозными идеями. Наука сама по себе не становится религиозной, даже если ей навязывается религиозное значение.

Мощным очищающим фактором в жизни является музыка. Интерес пифагорейцев к ней, возможно, обусловлен именно признанием этого ее характера. Однако возможно, что Пифагор открыл простейшие числовые от-ношения, которые мы называем музыкальными интервалами. Настроенная струна будет звучать в октаву, если ее длину укоротить наполовину. Подоб-ным же образом, если длина уменьшена до '4, мы получаем четверть, если до 'г — пятую часть. Четверть и пятая часть вместе дадут октаву, что со-

4 3 2

ставляет 'г * у2 = Л. Таким образом,

эти интервалы соответствуют гармонической прогрессии 2 : 7з : 1. Было выдвинуто предположение, что три интер-вала настройки струн сравнивались с

Полная струна дает

тональность. Зажатая на она звучит на четверть выше. Если эту укороченную

струну зажать

2

на Л ее длины, то она звучит все же на выше. И последняя длина — от первоначальной — дает звучание на октаву выше тремя сторонами жизни. В то время как это должно так и остаться предположе-нием, определенно верно то, что на-строенная струна с этого времени игра-ет центральную роль в греческой фило-софской мысли. Понятие гармонии в смысле равновесия, приспособление и соединение противоположностей, та-ких, как высокое и низкое, посредст-вом надлежащей настройки, концепция середины или среднего пути в этике и теория о четырех темпераментах — все это приводит в конце концов к откры-

Пифагор

тию Пифагора. Многое из этого мы найдем впоследствии у Платона.

Похоже, что открытия в музыке привели к мысли о том, что все вещи — числа. Таким образом, чтобы понять мир вокруг нас, мы должны найти числа в вещах. Усвоив числовую конструкцию, мы получаем контроль над миром. Это действительно наиважнейшая концепция. В то время как ее значение было позабыто после эплинистских времен, она была вновь признана, когда Возрождение открыло науке античные источники. Это — доминирующая черта и современной концепции науки. У Пифагора мы обнаруживаем впервые интерес к математике, не продиктованный практическими нуждами. У египтян были некоторые математические знания, но не бопее, чем требовалось для постройки их пирамид или из-мерения полей. Греки начали изучать эти предметы "ради исследования", используя слова Геродота, и Пифагор был главным среди них.

Он развил способ представления чисел как приведенных в определенный порядок точек или камешков. Это дей-ствительно метод вычисления, который в той или иной форме просуществовал довольно долго. Латинское слово "вы-числение" (калькуляция) означает дословно "раскладывание камешков".

С этим связано и изучение определенных арифметических рядов. Если мы выложим ряды камешков, каждый содержащий на один камешек больше предыдущего, начиная с одного, мы получим "треугольное" число. Особое значение придавалось "тетрактису", состоящему из четырех рядов и показывающему, что 1+2+3-1-4=10. Подобно тому, сумма последовательных нечетных чисел дает "квадратное" число, а сумма четных чисел — "про-долговатое" число.

В геометрии Пифагор открыл известную зависимость, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух других сторон прямоугольного тре-угольника, хотя мы не знаем, какое доказательство он при этом выдвигал. Здесь снова мы имеем пример общего метода и демонстрации противопо-ложности приблизительному подсчету. Открытие "Теоремы Пифагора" привело, однако, к ужасному скандалу в школе, поскольку одним из следствий теоремы является то, что квадрат диагонали квадрата равен удвоенному квадрату стороны. Но квадратное число не может быть разбито на два равных квадратных числа. Отсюда проблема не может быть решена посредством того, что мы называем теперь ра-циональными числами. Диагональ несоизмерима со стороной. Для решения проблемы нужна теория иррациональных чисел, развитая пифагорейцами позднее. Название "иррациональный" в

"Квадратные" числа — сумма последовательных нечетных чисел

Тетрактис, "треугольное" число из четырех рядов и символ, которым клялись пифагорейцы

"Продолговатые" числа — сумма последовательных четных чисел этом контексте, очевидно, относится к бывшему ранее математическому скандалу. История гласит, что некто из их братства был утоплен в море за разглашение секрета.

В своей теории мира Пифагор основывался непосредственно на теориях милетцев и соединил их со своими соб-ственными теориями чисел. Числа в ранее упомянутых порядках назывались "пограничными камнями", без сомнения, из-за того, что эта теория основывается на измерении полей, то есть "геометрии" в буквальном смысле. Латинское слово "термин" имеет такое же буквальное значение. По Пифагору, бесконечный воздух делает единицы отдельными (отличными от других), а единицы позволяют измерить бесконечность. Кроме того, бесконечность отождествляется с темнотой, а граница — с огнем. Эта концепция, очевидно, обращена к небесам и звездам. Как и милетцы, Пифагор думал, что существует много миров, хотя, судя по его взглядам на числа, не похоже, чтобы он считал их неисчислимыми. Развивая взгляды Анаксимандра, Пифагор принял точку зрения, что Земля — это сфера, и отверг вихревую теорию милетцев. Однако развить гелиоцентрическую теорию мира еще предстояло другому, жившему позднее уроженцу Самоса.

с2=|а-Ь)г+4к*аЬ = az+b2

а) Знаменитая теорема Пифагора. Какое доказательство у него было — неизвестно

б) Равнобедренный прямоугольный треугольник со стороной 1 имеет гипотенузу, которую нельзя выразить рациональным числом

Увлеченность Пифагора математикой положила начало тому, с чем мы позднее познакомимся как с теорией понятий (идей) или как с учением об универсалиях. Когда математик доказывает свою теорему о треугольниках, то он говорит не о какой-либо конкретной цифре, где-то написанной, он говорит о том, что существует в его голове. Так начинает проявляться различие между умственным и чувственным. Более того, доказанная теорема верна без оговорок и на все времена. Отсюда всего лишь один шаг к точке зрения о том, что только умственное — реально, совершенно и вечно, в то время как чувственное — кажущееся, несовершенное и скоротечное. С тех пор в философской мысли, как и в теологии, заметны прямые следствия пифагорейства.

Мы должны также помнить, что главным богом пифагорейцев был Аполлон, несмотря на орфические эле-менты в их верованиях. Именно склон-

Противололожно- сти у Аиаксиманд- ра и натянутая струна Пифагора привели Гераклита к мысли, что единство противопо-ложностей заключается в их взаи-модействии, как в пуке

ность к вере в аполлоническое начало отличает рационалистическую теологию Европы от мистицизма Востока.

Под влиянием ранних пифагорейцев старая олимпийская религия была вытеснена и вместо нее сформировалась новая религиозная концепция. Еще более ядовитым нападкам подверглись традиционные боги со стороны Ксено- фана. Родившийся, возможно, в 565 г. до н. э. в Ионии, он, спасаясь от персов, пришедших в 540 г., бежал на Сицилию. Может показаться, что его главной целью было искоренение олимпийского Пантеона с его богами, созданными в воображении человека. Он в равной степени возражал против мистицизма орфиков и высмеивал Пифагора. Следующим в цепи философской традиции был другой иониец, Гераклит из Эфеса, который жил примерно в конце VI в. до н. э. О его жизни мы не знаем почти ни-чего, кроме того факта, что он принадлежал к аристократической семье. Некоторые отрывки из его трудов, однако, уцелели. Из них ясно видно, почему он считался непонятным. Его высказывания имеют ореол пророческих изречений. Эти отрывки выразительны и изящны, они полны ярких метафор. Говоря о круговороте жизни и смерти, он пишет: "Время — это дитя, играющее камешками, царская власть — власть детская". В своих презрительных на-смешках над непонимающими он дает волю своему неуважению к власти в резких выражениях. "Те, кто слышали, но не поняли, глухим подобны: присутствуют, отсутствуя, говорит о них пословица". И опять: "Глаза и уши — дур ные свидетели для людей, если у них души варварские".

Для того чтобы напомнить нам, что стоящие достижения требуют большой работы и больших усилий, он говорит: "Ищущие золота, много земли перекапывают, а находят мало. Тех, кто нахо-дит это слишком тяжелой задачей, прогоняют ослы, которые предпочитают солому золоту". Даже в таком виде он предвещает мысль, позднее выраженную в знаменитом высказывании Сократа о том, что не следует слишком гордиться тем, чему мы научились. "Взрослый муж слывет глупым у бога, как ребенок — у взрослого мужа".

Более тщательное изучение теории Гераклита поможет нам сделать некоторые из этих высказываний более ясными. Хотя у Гераклита не было таких научных интересов, как у его предшественников, его теории тем не менее

Гераклит на монете IV в. до н. э. из Эфеса, его родного города

основаны на учениях как ионийцев, так и Пифагора. Анаксимандр сказал, что соревнующиеся противоположности удаляются в бесконечность, чтобы искупить взаимные посягательства. От Пифагора исходит идея о гармонии. Гераклит развивает новую теорию из этих составляющих, и это — его выда-ющееся открытие и вклад в философию: реальный мир складывается из уравновешивания противоположных тенденций. За борьбой между проти-воположностями, упорядочиваемой мерой, скрывается гармония или единство противоположных сопряжений, образующее мир.

Эта универсальная идея часто не бросается в глаза, потому что "природа любит прятаться". Действительно, он, кажется, подразумевал, что единство сопряжений должно быть чем-то, что не бросается в глаза. "Тайная гармония лучше явной". Фактически существование единства противоположностей обычно не замечается людьми. "Оно не то, что находится в противоречии, приходит к согласию с собой. Это единство противоположностей в их со-пряжении, как в луке или лире".

Таким образом, борьба — это движущий принцип, который поддерживает в мире жизнь. "Гомер, молясь о том, чтобы "вражда сгинула меж богами и меж людьми", сам того не ведая, накликает проклятие на рождение всех существ, ибо они рождаются в силу противоборства и противодействия". Именно в логическом смысле, а не как военный принцип мы должны понимать утверждение: "Война — отец всего".

Этот взгляд требует нового фундаментального обоснования материи, которое бы подчеркнуло важность деятельности. Следуя милетцам в принципе, но не в деталях, он выбирает огонь. "Под залог огня все вещи и огонь [под залог] всех вещей словно как под залог золота — имущества и [под залог] имущества — золото". Это торговое сравнение показывает нам отправную точку теории. Пламя масляной лампы выглядит как некий фиксированный объект. И все же масло всасывается, топливо превращается в пламя, а сажа от его горения оседает вниз. Таким образом, все в мире, что длится, — это процесс обмена подобного рода, ничто никогда не остается таким же. "Дважды нельзя войти в одну и ту же реку, поскольку вокруг вас всегда будет течь новая вода". Именно из-за примеров подобного рода более поздние авторы приписывали Гераклиту знаменитое высказывание о том, что "все находится в постоянном изменении". Сократ, говоря о последователях Гераклита, называет их псевдонимом "текущие".

Это высказывание важно сопоставить с другим отрывком из Гераклита, где говорится: "Мы вступаем и не вступаем в ту же реку, мы есть и нас нет". На первый взгляд, это не согласуется с предыдущим утверждением. Однако последнее высказывание показывает другой аспект теории. Ключ к нему лежит во второй половине высказывания. Мы есть и нас нет — это, отчасти таинственная, форма высказывания о том, что способ нашего существования состоит в постоянном изменении, или, говоря языком, примененным позднее Платоном, наше существование сегодня — это постоянное наступление завтра. Подобно тому следует понимать и пример о реке. Если я вступлю в Темзу сегодня и еще раз завтра, я вступаю в одну и ту же реку, но все же вода, в которую я вступаю, не та же самая. Вопрос, я думаю, достаточно ясен, поэтому я бы не советовал читателям повторять этот эксперимент. Другое подтверждение этому мы нашли в высказывании: "Идущая вверх и спускающаяся вниз тропа — это одно и не одно и то же". Мы уже наблюдали это в случае с пламенем: масло поднимается, сажа падает, и то и другое — части процесса горения. Вполне возможно, что первым делом утверждение следует понимать буквально. Наклонная дорога идет как вниз, так и вверх в зависимости от того, куда вы идете. Теория противоположностей Гераклита здесь напоминает нам: то, что выглядит противоречивым, в действительности по сущности необходимо. Один из самых поражающих способов выражения этого закона заключается в утверждении, что "добро и зло — это одно целое". Очевидно, что это не означает, будто добро и зло — это одно и то же. Напротив, как нельзя представить себе идущую вверх тропу без идущей вниз тропы, также нельзя понять идею добра без понимания идеи зла. На самом деле, если вы разрушите путь вверх, например убрав склон холма, вы также уничтожите путь вниз, так же обстоит дело с добром и злом.

В действительности теория о том, что все находится в постоянном изменении, далеко не нова. У Анакси- мандра первоначально были подобные взгляды. Но объяснение того, почему все вещи остаются теми же, это — до-стижение милетцев. Основная идея о мерах исходила от Пифагора. Сохранением верных пропорций постоянное изменение сохраняет вещи такими, каковы они есть. Это верно как для человека, так и для мира. В природе все изменяется согласно мерам, то же и в че-ловеческой душе, где происходят изменения между сухим и влажным. Влажная душа ухудшается, ей грозит опасность распадения, если только ей не поможет огонь, это довольно точное наблюдение над человеком навеселе. С другой стороны, "сухая душа — мудрейшая и лучшая", хотя мы не должны заблуждаться насчет излишка мудрости, так как излишек огня убьет душу так же верно, как и излишняя влажность. Считается, однако, что уничтожение огнем — это более славный конец, поскольку "чем доблестней смерть, тем лучше удел выпадает на долю [умерших]". Причина тому предположительно заключается в том, что огонь — это вечная субстанция: "Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся и мерно потухающий".

Что касается процессов в природе, то все они согласуются с мерой. Несправедливость следует искать, как по-лагал Анаксимандр, не в борьбе проти-воположностей, а в пренебрежении мерой. "Солнце не переступит [положения] мер, а не то его разыщут; Эринии, союзницы правды, поправят его". Но меры не абсолютно строги, они не преувеличивают значение границ. Они могут фактически колебаться, не нарушая определенного предела, и на это указывают некоторые периодические явления, такие, как день и ночь — в природе, бодрствование и сон — у человека и тому подобные изменения. Соблазнительно соединить идею колебания мер с пифагорейским получением ир-рациональных чисел непрерывным делением, где последовательные приближения поочередно то превышают, то не достигают точной величины. Однако мы не знаем, следовали ли ранние пифагорейцы этому методу, и, хотя ко времени Платона он был хорошо известен, мы не можем с определенностью отнести это знание на счет Гераклита.

Как и Ксенофан, Гераклит презрительно относился к религии, принятой в его время, как в ее олимпийской, так и в орфической форме. Люди не станут лучше только благодаря ритуалам и жертвоприношениям. Он ясно осознавал поверхностный, примитивный характер ритуальной практики. "Вотще очищаются кровью оскверненные, как если бы кто, в грязь войдя, грязью отмывался: его бы сочли сумасшедшим". Ничего хорошего из этого направления получиться не может.

Есть только один путь, которым можно достичь мудрости. Это — понять главную суть вещей. Суть — в единстве противоположностей, но человек не осознает этого, хотя оно заявляет о себе повсюду. "Эту вот Речь (Логос) сущую вечно люди не понимают и прежде, чем выслушать [ее], и выслушав однажды. Ибо, хотя все [люди] сталкиваются напрямую с этой вот Речью [Логосом], они подобны незнающим [ее], даром что узнают на опыте [точно] такие слова и вещи, какие описываю я, разделяя [их] согласно природе [истинной реальности] и высказывая [их] так, как они есть". Если мы не осознаем эту суть, тогда любое количество полученных знаний будет бесполезным. "Научиться многому — еще не значит научиться понимать", — вот взгляд, который мы вновь найдем у Гегеля, а его источник — Гераклит.

Таким образом, мудрость состоит в том, чтобы уловить основную формулу, общую для всех предметов. Мы должны следовать этому, как город следует своим законам.

На самом же деле мы должны следовать этому еще более строго, так как общая формула является всеобщей, даже если законы разных городов различны. Гераклит, таким образом, настаивает на абсолютном характере общего, он также против идеи релятивизма в том виде, как она развивалась в то время на основе сравнения обычаев разных народов. Теория Гераклита противостоит прагматичным взглядам софистов, это противостояние Прота- гор позднее выразил в утверждении, что "человек — мера всех вещей".

Но, хотя всеобщий закон или Логос можно видеть везде, многие слепы к этому и ведут себя так, как будто у каждого своя собственная мудрость. Для них общий закон — это не что иное, как общественное мнение. И за эту слепоту Гераклит презирает толпу. Он — аристократ в буквальном смысле этого слова, человек, который предпочитает власть лучших. "Эфесцы заслуживают того, чтобы их перевешали всех поголовно за то, что изгнали они Гермодо- ра, мужа из них наилучшего, сказавши: среди нас никто не будет наилучшим! А не то быть ему на чужбине, с другими".

О себе Гераклит, без сомнения, был очень высокого мнения, за которое его, может быть, можно простить. Эту личную слабость не следует так уж осу-ждать, ибо он показал себя мощным мыслителем, объединив ведущие концепции своих предшественников, и оказал существенное влияние на Платона.

Теория Гераклита о постоянном изменении привлекает внимание к тому факту, что все вещи вовлечены в какое- нибудь движение. Следующий поворот в греческой философии приводит нас к другой крайности: отрицанию движения вообще.

Черта, присущая всем рассмотренным до сих пор теориям, заключается в том, что в каждой из них делается попытка объяснить мир посредством ка- кого-либо одного принципа. Предлагаемые отдельными школами решения различаются, но все они придерживаются одного основного принципа, касающегося вопроса, из чего сделаны все вещи. До сих пор, однако, никто не рассмотрел критически эту общую точку зрения. Критиком, который взял на себя эту задачу, был Парменид.

О его жизни, как и о жизни многих других, мы знаем мало интересного.

Он был уроженцем Эпеи в Южной Ита-лии и основал школу, которая была названа элейской по названию города. Его деятельность приходится на 1-ю половину столетия и, если верить Ппатону, вместе со своим последователем Зено- ном Парменид посетил Афины, где оба они встретились с Сократом где-то около 450 г. до н. э. Из всех греческих философов Парменид и Эмпедокл единственные, кто изложил свои теории в поэтической форме. Поэма Парменида была озаглавлена "О природе", как назывались и многие другие произведения более поздних философов. Она разделена на 2 части, первая из которых, "Путь истины", содержала его логическую теорию, наиболее интересную для нас. Во второй части, "Путь мнения , он излагает космологию, которая, в сущности, — пифагорейская, но он совершенно искренен, говоря, что мы должны рассматривать все это как нечто обманчивое. Он сам был последователем пифагорейской теории, но отказался от нее, когда сформулировал свои основные критические замечания. Эта часть поэмы, таким образом, задумана как каталог ошибок, от которых он освободился.

Вид местности, где находился Эфес

Критика Парменида начинается с об-наружения слабости, общей для теорий всех его предшественников. Он обнаруживает ее в непоследовательности между утверждением, что все вещи созданы из некоего основного вещества, и в то же время допущением пустого пространства. Материальное — это то, что мы можем назвать "бытие", а пустое пространство — "небытие". Все предыдущие философы делали ошибку, говоря о том, чего нет, так, как если бы оно было. Гераклита можно даже понять благодаря его высказыванию, что бытие и небытие — едины. Как бы в противоположность всем этим высказываниям Парменид заявляет просто, что "это есть". Дело в том, что о том, чего нет, нельзя даже и подумать, так как нельзя думать ни о чем. То, о чем нельзя подумать, не может существовать, и, следовательно, о том, что существует, можно и думать. Таково общее направление доводов Парменида.

Некоторые следствия проявились сразу же. "Это есть" означает, что мир везде полон материи. Пустого пространства просто не существует, ни внутри мира, ни снаружи. Более того, в одном месте должно быть столько же материи, сколько и в любом другом, поскольку, если бы это было не так, мы

"Это есть" Парменида приводит к мысли о шарообразном мире, строгом, единообразном и неподвижном

были бы вынуждены сказать о месте с меньшей плотностью, что его — нет, а это невозможно. "Бытие" должно быть равно во всех направлениях и не может тянуться до бесконечности, поскольку это означало бы, что оно не совершенно. Оно никем не создано и вечно, оно не может появиться из ничего и раствориться в ничто. Итак, мы получили картину мира, где мир — это прочная, определенная, единая материальная сфера, без времени и движения, без изменений. Это — чудовищный удар по здравому смыслу, но — логичное за-ключение из радикального материали-стического монизма. Если это оскорбляет наши чувства, тем хуже для них; мы должны списать со счетов чувственный опыт как обманчивый, и именно так депает Парменид. Доведя монистскую теорию до ее горького конца, он заставляет более поздних мыслителей начать по-другому. Сфера у Парменида иллюстрирует слова Гераклита о том, что, если борьба когда-нибудь придет к концу, мир прекратит свое существование.

Стоит заметить, что критические замечания Парменида не затронули сущность теории Гераклита, поскольку точка зрения, что все вещи произошли из огня, не очень существенна для нее. Ее функции — метафорические, в ней пламя красочно иллюстрирует важную мысль о том, что ничто никогда не остается неподвижным, все вещи — это процессы. Каким образом следует истолковывать такое утверждение, как "это существует и не существует", было объяснено выше. Фактически учение Гераклита уже содержит неясно выраженную критику языковой (линг-вистической) метафизики Парменида.

Теория Парменида в ее языковой форме сводится к следующему: когда вы думаете или говорите, вы думаете или говорите о чем-то. Отсюда следует, что должны существовать какие-то независимые внешние вещи, о которых можно думать и говорить. Вы можете делать это по многим различным поводам, и, следовательно, объекты мысли или суждения всегда должны существовать. Если они не могут перестать существовать в любое время, изменение должно быть невозможно. Парменид проглядел, что если следовать его логике, то невозможно было бы что-либо отрицать, потому что это заставило бы его рассуждать о том, чего нет. Но если бы это было так, он никогда также не мог бы и ничего утверждать, и тогда все высказывания, все речи, все мысли были бы невозможны. Ничего не оста-ется, кроме "Это есть", пустой формулы тождества.

Тем не менее теория выявила важный момент: если мы употребляем слово осознанно, оно должно иметь какое-то значение, а то, что оно озна-чает, должно существовать в том или ином виде. Парадокс устраняется, если мы вспомним Гераклита. Если рассмотреть этот вопрос более пристально, мы обнаружим, что никто никогда действительно не говорит, что этого нет, а только, что предмет мысли не-сколько неопределенен. Так, если я говорю: "Трава не красная", я не говорю, что травы нет, а только, что она не такого вида, как другие. Я бы мог этого не говорить, если бы у меня не было примеров других красных предметов, например автобусов. На взгляд Гераклита, то, что красное сегодня, завтра может быть зеленым, то есть — вы можете покрыть зеленой краской красный автобус.

Все это поднимает общий вопрос об условиях, при которых слова имеют значение, но это слишком большая те-ма, чтобы обсуждать ее здесь. Однако отрицание Парменидом изменений лежит в основе всех последующих теорий материализма. "Это", которому он приписывает существование, — то, что позднее было названо "субстанция", — неизменяемое и неразрушимое вещество, из которого, по словам материалистов, сделаны все вещи.

Парменид и Гераклит представляют собой две крайние противоположности

Развалины Элей, в VI в. до н. э. — финикийской колонии; место рождения Парменида

среди мыслителей досократовского периода. Стоит заметить, что атомисты, исключая Платона, соединили эти две противоположные точки зрения. У Парменида они взяли свои неизменяемые элементарные частицы, в то время как от Гераклита исходит представление о непрерывном движении. Это один из классических примеров, которые первой освоила гегелевская диалектика. Вне сомнения, что интеллектуальный прогресс происходит именно вследствие синтеза такого рода, являющегося результатом безбоязненного изучения крайних позиций.

Критические высказывания Парменида потребовали нового подхода к во-просу о том, из чего создан мир. И он был развит Эмпедоклом из Агригента. И опять, мы мало знаем о его жизни. Его деятельность приходится на первую половину V в. до н. э. Политически он был на стороне большинства. Предание рассказывает о нем как о демократическом вожде. В то же время в нем была мистическая жилка, которая оказалась связанной с орфическим влиянием пифагорейства. Как и Парменид, он, вероятно, находился под обаянием пи-фагорейского учения и, как Парменид, позже отошел от него. Какие-то удивительные истории сохранились о нем. Он мог, как говорит предание, влиять на погоду. Благодаря своим медицинским познаниям он сумел остановить эпидемию малярии в Селине, и благодарная память об этом событии сохранилась на монетах, отчеканенных в этом городе. Говорят, что он считал себя богом, и, когда он умер, предполагали, что он был унесен на небеса. Другие же говорят, что он прыгнул в кратер Этны, хотя это кажется совершенно невероятным, ни один стоящий политик никогда не прыгал в вулкан.

Для того чтобы найти компромисс между элеатским учением и очевидными обыденными ощущениями, Эмпе- докл принял все изначальные стихии, предлагавшиеся до сих пор, как основные, и добавил к ним четвертую. Он назвал их "корнями" вещей, а Аристотель позднее назвал их элементами. Это — знаменитое учение о четырех элемен-тах (стихиях): воде, воздухе, огне и земле, которое преобладало в химической науке в течение почти двух тысяч лет. Следы его сохранились в обычной речи даже сейчас, например, когда мы говорим о ярости стихии. Это учение — действительно ипостась двух пар противоположностей: влажного и сухого, горячего и холодного.

Мы можем заметить, что для того, чтобы преодолеть критику Парменида, недостаточно просто увеличить число видов субстанции, считающейся основной. Кроме этого должно быть нечто, заставляющее основные вещества смешиваться в различных сочетаниях. Эм- педокл представил это в виде двух активных принципов: Любви и Вражды. Единственная их функция — это соединять и разъединять, хотя, поскольку представление о невещественном по-среднике тогда еще не было развито, они были приняты как субстанции. Сле-довательно, они сами рассматривались как материальные или вещественные и вместе с четырьмя другими составляли шесть субстанций. Таким образом, когда субстанции разделены, Вражда занимает пространство между ними, а в то время, когда они соединены, Любовь скрепляет их вместе. Отметим, что существует некоторое подтверждение взгляду, что эта сила должна быть материальной. Хотя это представление в какой-то степени совершенствовалось, но все же, на взгляд современной науки, эта сила должна иметь где-нибудь вещественный источник, даже если он будет не там, где она действует.

Уже Анаксимен принимал воздух за нечто вещественное, хотя мы и не знаем, на каком основании. Эмпедокл имел другое основание, так как он обнаружил, что воздух — материален. Он открыл это благодаря экспериментам с водяными часами. Здесь стоит заметить, что там, где его предшественники говорят о воздухе, он называет это вещество "эфир", оба эти слова — греческие. Последнее приобрело новое научное значение во второй половине XIX в., когда электромагнитной теории потребовалась какая-нибудь среда для распространения волн.

Предпринимая эти нововведения, Эмпедокл сохранил многое от учения элеатов. Так, первоначальные (основные) субстанции вечны, неизменяемы и не могут быть объяснены через посредство иных субстанций. Это также остается важным, хотя часто неясно изложенным, принципом научного истолкования. Возьмем знакомый пример. Если некто объясняет факты из химии, используя термин "атомы", то эти атомы сами по себе должны остаться необъясненными. Для того чтобы объяснить их, нужно принять их как созданные из еще более мелких частиц, которые, в свою очередь, остаются необъясненными.

Значит, как и раньше, "это есть" су-ществует, ничто не может появиться из ничего, и ничто не превращается в ничего. Все это звучит совершенно как элейский материализм. Здесь мы можем отметить основной пункт, по которому ревизия Эмпедоклом материалистического учения не смогла преодолеть критику Парменида. Пункт этот состоит в том, что, как только допускается изменение, тут же следует при-знать и пустоту. Если изменение возможно, тогда, в принципе, равно возможно и то, что количество материи в данном пространстве может быть уменьшено до тех пор, пока ничего не останется. Нет ничего хорошего в простом увеличении числа субстанций. Парменид, таким образом, совершенно прав, отрицая возможность изменения, раз он отрицает возможность пустоты, и Эмпедокл действительно не помогает преодолеть эту трудность. Позже мы увидим, как атомисты решили эту проблему.

Эмпедокл знал, что свету требуется время для прохождения пути и что лунный свет — непрямой, хотя мы не можем сказать, откуда он почерпнул эти сведения. В основе его космологии — представление о циклах, дающих начало земному шару с Враждой снаружи и Любовью внутри него, удерживающих все остальные элементы вместе. Затем

Вражда изгоняет Любовь, пока различные элементы не станут совершенно разделенными и Любовь не окажется снаружи. Затем они меняются местами до тех пор, пока мы снова не придем в начальную точку. Его учение о жизни связано с этим циклом. На последней

Монета из Селина в честь Эмпедокла, остановившего эпидемию

стадии цикла, когда Любовь охватывает мир, возникают различные группы животных. Когда Вражда снова оказывается вне сферы, мы имеем набор случайных комбинаций, подчиненных выживанию наиболее приспособленных.

И наконец, мы должны отметить интерес Эмпедокла к медицине и физиологии. От физика Алкмеона из Кротона, последователя Пифагора, он позаимствовал представление, что здоровье — это равновесие между противоположными компонентами; человек заболевает, даже если поднять на него руку. Он развил также теорию пор, или проходов, через которые все тело дышит. Именно эти поры дают нам возможность воспринимать ощущения. Его знаменитая теория зрения, господство-вавшая долгое время, основывалась на встрече лучей, истекающих из обозре-ваемого предмета и выходящих из глаз.

Его религиозные взгляды соответствуют орфической традиции, они совершенно не связаны с его философией и нет нужды задерживаться на них. Некоторый интерес, однако, представляет то, что в своих религиозных писаниях он выглядит как человек, придерживающийся взглядов, которые не согласуются с его теорией мира. Этот вид разногласия — весьма распространенный случай, особенно среди тех, чьи верования не подвергались критике. Действительно, невозможно иметь столь разные точки зрения одновременно. Но че-ловек — существо, способное радостно верить в одно сегодня и в противоположное — завтра, даже не подозревая, что это, возможно, несовместимо.

Наш рассказ привел нас теперь в V в. до н. э. Значительная доля того, что следует обсудить под именем досо- кратовской философии, на самом деле современна Сократу. Часто бывает невозможно отделить предшествующее от последующего. Чтобы иметь связное представление, следует время от времени преодолевать границы простой хронологии. Это — трудность, стоящая на пути всех исторических исследований. История обращает мало внимания на то, что удобно летописцу.

Несколько позднее мы более подробно коснемся Афин. В настоящее время мы должны бросить общий взгляд на социальные и политические условия в Греции V в. до н. э.

Воин из Спарты, оказывавшей на греков как экономическое, так и военное давление

Хотя Персидские войны дали грекам более глубокое понимание их общих языковых, культурных и национальных корней, но город-государство в очень большой степени оставался в центре их интересов. Кроме традиций, принадлежавших всем, кто говорил на языке Эллады, местные обычаи каждого отдельного города продолжали жить своей активной жизнью и сохраняли свою индивидуальность. Гомер, действительно, мог быть всеобщим достоянием, но Спарта так же отличалась от Афин, как тюрьма от спортивной площадки, а каждый из них был отличен от Коринфа или Фив.

В развитии Спарты произошел своеобразный поворот. Спартанцы, вследствие роста их числа, были вынуждены покорить соседнее племя мессинцев, которые были низведены до положения рабов. В результате спартанское государство стало трансформироваться в военный лагерь. Правительство состояло из Народного собрания, которое выбирало Совет старейшин и назначало двух эфоров, или наблюдателей. Были также два царя, каждый из благородной семьи, но исполнительная власть была в руках эфоров. Конечной целью образования было получение дисциплинированных солдат. Спартанские гоплиты были известны по всей Греции и на самом деле представляли значительную силу. Противостояние Леонида и его трехсот воинов персидским полчищам Ксеркса в Фермопилах может числиться среди значительнейших подвигов в истории. Спартанцы не были излишне чувстви-тельными. Дисциплина была жесткой, а личные чувства подавлялись. Увечных детей бросали на произвол судьбы, для того чтобы не ослаблять силу расы. Молодежь забирали от родителей в раннем возрасте и воспитывали в учреждениях, напоминавших военные казармы. С девушками обращались так же, как и с мальчиками, и социальное положение женщин было в значительной степени равным с мужчинами. Учение Платона об идеальном государстве вдохновлено примером Спарты.

Город Коринф, на перешейке, занимал командную позицию в ремеслах и торговле. Он управлялся олигархией и присоединился к Пелопоннесскому Союзу под предводительством Спарты. Коринфяне выставляли свои войска и в Персидских войнах, но не извлекли из этого никаких выгод. Их интересы были главным образом коммерческими, и Коринф был известен не как родина государственных деятелей и философов, а своими празднествами и развлечениями. Он также был метрополией наибольшей колонии греков — Сиракуз — в Сицилии. Между двумя этими городами и с Великой Грецией в целом существовали ожи-вленные торговые сношения, начиная с побережья Коринфского залива.

Южнее Сицилии ближайшим соседом греков был могущественный финикийский город Карфаген. Во время вторжения Ксеркса в Грецию карфагеняне сделали попытку завоевать остров в 480 г. до н. э. Благодаря огромным ресурсам Сиракуз и руководству тирана Гела эти попытки отражались так же неизменно, как материковые греки отражали угрожавшую им опасность завоевания Великим Царем.

Постепенное вытеснение Коринфа Афинами в течение V в. до н. э., без сомнения, способствовало тому, что разгорелась Пелопоннесская война, и именно катастрофическая сиракузская кампания в конце концов привела к падению Афин.

На Беотийских равнинах, на северо- запад от Афин, стоит г. Фивы, связанный со знаменитой легендой об Эдипе. В течение V в. Фивами также правила аристократическая верхушка. Его роль во время Персидских войн не была в целом похвальной. Войско Фив погибло вместе с Леонидом, но после завоевания страны Ксерксом фиванцы сражались бок о бок с персами в Платее. За это отступничество Афины наказали Фивы лишением их лидирующей роли в Беотии. С этого времени афиняне относились к жителям Фив с легким презрением. Но, поскольку мощь Афин рос-ла, Спарта встала на сторону Фив, чтобы уравновесить этот рост.

В Пелопоннесской войне Фивы выстояли против Афин, хотя окружающая

Торговое судно из Коринфа, который видеп свою опору в торговпе

город местность была завоевана. И все же, когда спартанцы победили, Фивы отвернулись от них и оказали поддержку Афинам.

Большинство городов-государств контролировало ближайшие к ним земли. Те, кто жил вне города, могли возделывать поля, но правительственная власть была сосредоточена в городе. Там, где для этого было поле деятельности, как, например, в демократических государствах, участие в общественных делах было всеобщим среди горожан. Человеком, который не интересовался политикой, быпи недовольны и называли "идиотом", что по-гречески дословно означает "занятый личными интересами".

Сбор урожая оливок — основы греческого экспорта

Почва в Греции не пригодна для воз-делывания в большом количестве. Поэтому с ростом населения стало необходимо откуда-то завозить зерно. Главным источником снабжения зерном являлись земли, граничащие с побережьем Понта Евксинского, где было основано большое число греческих колоний. Греция в свою очередь экспортировала оливковое масло и гончарные изделия.

Особенная черта греков проявилась в их отношении к закону. В этом они были сугубо индивидуальны и весьма отличались от их современников в Азии. Там власть правителя поддерживается законами, считающимися данными богом, в то время как греки признавали, что законы созданы человеком и для человека. Если закон не соответствовал духу времени, он мог быть изменен при всеобщем согласии. Но пока он имеп всеобщую санкцию, необходимо было ему подчиняться. Классическим примером этого уважения к закону является отказ Сократа избежать смертного приговора афинского суда.

В то же время в разных городах были разные законы и не было единой впасти, которая могпа бы разрешить споры между ними мирным путем.

Греция, таким образом, была слишком разделена внутренней завистью и разрушительным индивидуализмом, чтобы когда-либо достичь национальной стабильности. Она пала перед Александром и позже перед Римом. Тем не менее были общие установления и идеалы, которые обеспечивали ее выживание как культурной общности.? Эпос уже был упомянут. Но были также и другие связи. Все греки почитали алтарь в Дельфах, расположенный на холмах севернее Коринфского залива, и также уважали Дельфийского оракула.

Дельфы были центром культа бога Аполлона, который покровительствовал силам света и разума. Существует древняя легенда, согласно которой Аполлон убил Пифона, мистическую рептилию, символизирующую тьму, и за это люди поставили ему алтарь в Дельфах. Здесь Аполлон простер свою защитительную длань над достижениями греческого духа. Вместе с тем культ Аполлона имел этический характер,

Храм Афины в Депьфах, месте, где был оракул v панэллинский алтарь

связанный с очистительными обрядами. Аполлон сам должен был искупить свою вину убийства Пифона, и этим он подавал надежду другим, кто запятнал себя кровью. Однако было одно исключение: матереубийство не прощалось. Заслуживающее внимания свидетельство роста афинской самоуверенности мы находим в трагедии Эсхила; в финале Орест оправдан именно в таком преступлении Афиной и анахроничным Ареопагом. Другой главный алтарь Аполлона установлен на острове Делос, который был пунктом рели-гиозного воссоединения ионийских племен и какое-то время местом, где находилась сокровищница Делосского Союза.

Другое великое всезллинское уста-новление — игры в Олимпии, на западе Пелопоннеса. Они повторялись каждые четыре года и имели приоритет перед всеми другими видами деятельности, включая войну. Не было ничего более почетного, чем победа на Олимпийских играх. Победителя венчали лавровым венком, и его город должен был установить его статую на своем алтаре в Олимпии, чтобы увековечить это событие. Эти соревнования впервые состоя-лись в 776 г. до н. э., и с тех пор греки вели отсчет времени по Олимпиадам.

Олимпийские игры — живое напоминание о том, какое значение греки придавали культуре тепа. Вновь мы сталкиваемся со значением, которое греки придавали гармонии. У людей есть как тело, так и ум, и то и другое должно быть упорядочено. Уместно вспомнить, что мыслители Греции не

65

3 Бертран Рассел были такими интеллектуалами, замкну-тыми в башне из слоновой кости, каких наш современный мир унаследовал от схоластических традиций средних веков.

Вид и план Опимпии, каждые'четыре года становившейся ареной панэплинских игр

В завершение мы должны добавить несколько слов о рабовладении. Часто говорят, что греки не состоялись как экспериментаторы, потому что зто означало бы пачкать руки, а занятия такого рода отводились для рабов. Ничто не может более ввести в заблуждение, чем подобное заключение. Истина за- ключается в другом, об этом говорят как записи научных достижений греков, так и остатки скульптур и архитектурных памятников. В любом случае значение рабовладения не должно быть переоценено, даже если существовал снобистский предрассудок, что свободный не должен пачкать свои руки. Это правда, что тем, кто работал на се-ребряных рудниках в Лаурионе, выпал бесчеловечный жребий. Но в целом рабское население в городах не подвергалось жестокому обращению. Раб был слишком ценен, особенно если он владел каким-либо ремеслом. Множество рабов стали вольноотпущенниками. К тому же, по большому счету, рабовладение принадлежит более позднему времени, чем Греция V в. до н. з.

Возможно, самое удивительное в V в. — это неожиданный взрыв интел-лектуальных достижений и изобрете-ний. Это так же верно для искусства, как и для философии. Если скульптура предыдущего века все еще сохраняет жесткую формальность своих египетских прототипов, в новом веке она ожи-вает. В литературе формалистские приемы старого изменяются, превра-щаясь в значительно более гибкую форму аттической (классической) драмы. Разрешается все, и никакая цель не кажется недоступной для человека. Это громадное чувство уверенности в себе лучше, чем где бы то ни было, выражено в знаменитом хоре у Софокла в "Антигоне": "Много могущественных созданий существует, но ни одно не могущественнее, чем человек". Это чувство превосходства человека над всеми другими созданиями было уте-ряно позднее, но проявилось вновь во времена Возрождения. В работах итальянского гуманиста Альберти можно найти весьма схожие взгляды на положение человека. В век такой жизненной силы человек не приглядывается к себе. Но самоуверенность может привести к тупику. Лишь Сократ в конце века начал напоминать людям о значении добра.

Таковы предпосылки невиданного взлета цивилизации греков. Основанная на принципе гармонии как главенствующем, она тем не менее разрывалась от внутренней борьбы, и это, возможно, в конечном Итоге усилило ее величие. Эта цивилизация не могла эволюционировать в жизнеспособное панзллин- ское государство, но она объединила всех тех, кто завоевал земли Эллады и остается до настоящего времени основой цивилизации Запада.

Первым философом, который поселился в Афинах, был Анаксагор. Он оставался там около 30 лет, с конца Персидских войн до середины столетия. По происхождению он был ионийцем из Клазомен, а по своим интересам являлся преемником ионийской школы Миле- та. Его родной город был захвачен персами во время ионийского восстания, и возможно, он пришел в Афины с персидской армией. Известно, что он стал учителем и другом Перикла, и некото-рые даже предполагают, что Еврипид тоже был среди его учеников.

Анаксагор в основном интересовал-ся вопросами науки и космологии. Нам известно по меньшей мере одно свидетельство, показывающее его как проницательного наблюдателя. В 468 или 467 г. до н. э. довольно большой обломок метеорита упал в реку Эгоспотам, и зто, без сомнения, повлияло на мнение Анаксагора о том, что звезды сделаны из пылающих кусков горных пород.

Анаксагор имел влиятельных друзей в Афинах, но возбудил к себе злобу афинских консерваторов. Независи-мый и особенный образ мышления — ненадежен и в хорошие-то времена, а когда он идет вразрез с религиозными предрассудками тех, кто думает, что знает все лучше всех, — зто уже реальная опасность для нонконформиста. Положение осложнялось тем, что в юности Анаксагор сочувствовал персам. Может показаться, что ситуация не сильно изменилась за последние 2500 лет, и это будет близко к истине. Во всяком случае, Анаксагора судили

pi

Анаксагор (монета из Кпазомен, ионийского города, где он родился)

по обвинению в безбожии и колдовстве. Каким могло быть наказание и как ему удалось избежать его — точно не известно. Скорее всего, его друг Пе- рикл вытащил Анаксагора из тюрьмы и вывез из Афин. После этого Анаксагор поселился в Лампсаке, где продолжал учительствовать до самой смерти. Похвально, что жители этого города относились к его деятельности более терпимо, и Анаксагор, должно быть, единственный философ в истории, годовщина смерти которого отмечалась ежегодным школьным праздником. Учение Анаксагора было описано в особой книге, и некоторые отрывки из его сочинений уцелели в других источниках. Сократ, которого позже судили по такому же обвинению в безбожии, говорит судьям, что свободные от условно-стей взгляды, в которых его обвиняют, в действительности — взгляды Анаксагора, чью книгу может купить любой всего за одну драхму.

Теория Анаксагора, как и теория Эмпедокла до него, была новой попыткой преодоления учения Парменида.

Для Эмпедокла основополагающей бы- /

па мысль о парах противоположностей (горячего и холодного, сухого и влаж-ного) как источниках вещества. Анаксагор же, напротив, считает, что каждая из пар в разных соотношениях содержится в каждой мельчайшей частице материи, и зти частицы очень малы. В подтверждение своей точки зрения он ссылается на бесконечную делимость материи. Простое разрезание вещи на более маленькие части, говорил он, не приведет к тому, что мы получим нечто иное, поскольку, как показал Парменид, то, что не может быть, не может быть любым способом или станет тем, чего нет. Предположение, что материя бесконечно делима, — интересно. Оно было сделано впервые. Неважно, что оно неверно. Здесь важно то, что идея о бесконечной делимости материи может быть применена к пространству. Кажется, зто была отправная точка, с которой атомисты начали развивать идею пустого пространства.

Различия между вещами — следствие большего превосходства той или другой из противоположностей. Анаксагор мог бы сказать по этому поводу, что в какой-то мере снег черный, но что белый цвет преобладает. В этом

Все вещи содержат частицы всего. В том, что кажется белым, при ближайшем рассмотрении оказывается и черное

известное сходство его учения с учением Гераклита. Противоположности неразрывны, и все может изменяться во что-либо еще. Анаксагор говорит, что "все вещи в мире не отделены и не от-резаны одна от другой топориком" и что "во всем есть часть всего, кроме Нуса, и есть некоторые вещи, в кото-рых есть также Нус".

Нус, или Разум, упомянутый здесь, это активный принцип, который занимает место Любви и Вражды Эмпедокла. Но он все еще рассматривается как субстанция, хотя и очень редкая и тонкая. Разум отличается от других субстанций тем, что он чистый и несмешанный. Именно Разум приводит все в движение и отделяет живое от неодушевленного.

В основу учения о происхождении нашего мира он положил взгляд, кото-рый в какой-то степени похож на спе-куляции об этом предмете. Нус поро-ждается каким-то вихревым движени-ем, а когда он набирает силу, происходит разделение различных вещей, в соответствии с тем, насколько они массивны. Тяжелые куски камня, выбрасываемые в результате вращения Земли, летят дальше, чем другие объекты. Из-за большой скорости их движения они начинают светиться, и зто объясняет природу звезд. Как и ионийцы, он считал, что существует множество миров.

Что касается восприятия, то здесь он выдвинул остроумный биологический принцип, заключающийся в том, что ощущение зависит от контрастов. Так, зрение — это прерывание света его противоположностью — темнотой.

Очень сильные ощущения вызывают боль и неудобство. Эти взгляды до сих пор приняты в физиологии.

Итак, в некоторых отношениях Ана-ксагор разработал более совершен-ную теорию, чем его предшественник. Существуют по меньшей мере намеки, что он приблизился к обоснованию концепции пустого пространства. Но, хотя временами кажется, что он видит в Ну- се нечто нематериальное, в действительности это не так. Как и Эмпедокл, Анаксагор не преодолел фундамен-тальной критики Парменида. Однако в то же время предположение о бесконечной делимости вещества обозначило новый шаг вперед в представлении о том, как устроен мир. Оставался всего шаг до понимания, что делимость при-надлежит пространству. Основа для теории атомистов была заложена.

Было бы неправильным представ-лять себе, что Анаксагор был атеи-стом. Однако его концепция Бога была философской и не связана с официальной религией Афин. Именно из-за его неортодоксальных взглядов против него было выдвинуто обвинение в безбожии. Он отождествлял Бога с Нусом, активным принципом, который является источником любого движения. Такой взгляд не мог вызвать одобрения бдительного правительства, поскольку он, естественно, вызывал сомнение как в ценности установленных ритуальных обрядов, так и в законности власти в государстве.

Возможно, что мы никогда не узнаем, почему Пифагор и его школа были изгнаны из Кротона в 510 г. до н. з. И все же не трудно увидеть, какие могли быть у школы противоречия с честными гражданами, поскольку мы знаем, что Пифагор вмешивался в политику, по обыкновению греческих философов. Хотя в целом на философов остальное человечество смотрит обычно с терпеливым равнодушием, но, что примечательно, как только они высказывают критическое мнение, так им сразу же удается взбаламутить мутное воображение профессиональных политиков. Ничто так не оскорбляет тех, кто правит, как предположение, что они в конце концов могут быть не так мудры, как они себе представляют. Без сомне-ния, примерно на таких же основаниях кротонцы сожгли школу Пифагора. Но сжигание школ или людей всегда оказывалось чрезвычайно бесполезным в подавлении неортодоксальности. В результате несчастья, постигшего ранних пифагорейцев, их взгляды стали даже более широко известны, чем раньше, благодаря деятельности уцелевших членов школы, которые вернулись на восток, в Грецию.

Мы видели, что основатель элей- ской школы сначала был последователем Пифагора. Немного позднее теория чисел Пифагора испытала сильнейшие нападки со стороны злейского философа Зенона. Постараемся понять то существенное, что включает в себя зта теория. Числа представлялись созданными из единиц, а единицы, представленные точками, были приняты как занимающие место в пространстве. Основное в этом взгляде — это единица, имеющая положение, а значит, разме ры определенного вида, какие бы они ни были. Эта теория чисел вполне достаточна, если имеешь дело с рациональными числами. Всегда можно выбрать в качестве единицы рациональное число таким образом, что любое число рациональных чисел будет кратно единице. Но зта теория терпит неудачу, когда нам встречаются иррациональные числа. Они не могут быть измерены таким путем. Стоит заметить, что греки, для которых "иррациональный" означает скорее неизмеримый, нежели лишенный причины, в любом случае опираются на Пифагора. Для того чтобы преодолеть зту трудность, пи-фагорейцы изобрели метод нахожде-ния этих неуловимых чисел через последовательные приближения. Это — построение постоянных делений, упомянутое ранее. В таком построении последовательные шаги поочередно приближают и удаляют нас от отметки постоянным изменением итога. Процесс зтот, в сущности, бесконечен. Ирраци-ональное число, как наша цель, является пределом процесса. Главное в этом упражнении, что через рациональные приближения мы можем подойти к пределу так близко, как мы хотим. Эта особенность приближения сохранена в современной концепции пределов.

Таким образом, теория чисел может разрабатываться в этом направлении. Тем не менее представление о еди-нице скрывает основательную путаницу между отдельным числом и постоянным количеством, и зто становится очевидным, как только пифагорейская теория прикладывается к геометрии. В чем заключаются трудности, мы увидим, познакомившись с критикой Зенона.

Другим главным наследием Пифа-горовой математики является теория идей, которая была принята и развита дальше Сократом. Она тоже была подвергнута критике элеатами, если только можно положиться на свидетельство Платона. Мы уже намекали на математические корни этой теории. Возьмем, например, теорему Пифагора. Не стоит чертить чрезвычайно точно прямоугольный треугольник и квадраты по его сторонам и затем измерять их ппощадь. Как бы точен чертеж ни был, он не будет абсолютно точным, да и не может быть. Не эти рисунки дали доказательство зтой теоремы. Для

Совершенный треугольник не может быть начерчен, он может быть только представлен в уме этого нам потребовался бы совершенный чертеж такого рода, который может быть представлен, но не начерчен. От любого чертежа требуется, чтобы он был более ипи менее правдивым отображением образа, созданного в воображении человека. Это — суть теории идей, которая была хорошо известной частью учения более поздних пифагорейцев.

Мы видели, как Пифагор развивал принцип гармонии, основываясь на представлении о натянутых струнах. На это же представление опираются медицинские теории, которые рассматривают здоровье как некоторый вид равновесия между противоположностями. Последующие пифагорейцы пошли еще дальше и применили идею гармонии к душе. Согласно такому взгляду, душа — это настройка тела и функция хорошо организованного состояния тела. Когда организация тела нарушается, тело разрушается и то же происходит с душой. Мы можем представить себе душу, как натянутую струну му-зыкального инструмента, а тело — как конструкцию, в пределах которой

/V

1

$""¦¦¦" —I

t+-b]L= 13 1+1 1 1

= 13

5

т-и

1+1 1 +

Схема бесконечной делимости; здесь не может быть предела делимости

1+Л 2

+4

t:

1+1

1+1

1+1 струна натянута. Если зта конструкция разрушена, струна становится ненатянутой и теряет свою настройку. Этот взгляд совершенно отличается от ранних пифагорейских представлений на эту тему. Пифагор верил в переселение душ, в то время как по этому, более позднему, взгляду, души умирают так же, как и тела.

В астрономии поздние пифагорейцы развивали очень смелую гипотезу. Согласно ей, центром мира является не Земля, а центральный огонь. Земля — это планета, вращающаяся вокруг этого огня, но он невидим для нас, потому что наша сторона Земли всегда отвернута от центра. Солнце также считалось планетой, получающей свой свет от центрального огня. Это был большой шаг вперед к гелиоцентрической гипотезе, позднее выдвинутой Аристархом. Но в той форме, в какой пифагорейцы развивали свою теорию, оставалось так много неясностей, что Аристотель по-прежнему рассматривал Землю плоской. Вследствие его большего авторитета в других вопросах этот взгляд взамен верного стал прева-лировать в более позднее время, когда источники были забыты.

Что касается теорий о природе вещей, пифагорейцы признавали одну черту, которая была не замечена или не понята более ранними мыслителями. Это — представление о пустоте. Без него удовлетворительное объяснение движения невозможно. Здесь также учение Аристотеля основывалось на представлении, что природа не терпит пустоты. У атомистов же мы должны искать верное направление развития физической теории.

Тем временем пифагорейская школа старалась приспособить к своей тео-рии идеи Эмпедокла. Их математические взгляды, конечно, не позволили им принять зти идеи как окончательные. Вместо этого они выработали компромиссный вариант, который заложил основы математической теории строения материи. Элементы теперь считались состоящими из частиц, имеющих форму обычного физического тела. Эта теория далее была развита Платоном в "Тимее". Само слово "элемент", по-видимому, было изобретено этими более поздними пифагорейскими мыслителями.

Ни одна из материалистических попыток преодолеть критику Парменида по этому вопросу не может считаться вполне удовлетворительной. Несмотря на слабости самой элейской теории, остается фактом, что простое увеличение числа фундаментальных субстанций не может быть решением проблемы. Это было убедительно продемонстрировано рядом доказательств, выдвинутых последователями Парменида. Зенон родился около 490 г. до н. з. Кроме факта, что он интересовался политическими делами, мы знаем о нем одну важную вещь: он и Парменид встретили Сократа в Афинах. Это сообщает Платон, и у нас нет причин не верить ему.

Элейское учение, как было показано ранее, приводит к поразительным заключениям. По зтой причине было предпринято много попыток залатать материалистическое учение. Зенон пытался показать, что если злейское учение и не является совершенным в общем смысле, то противоположные теории, ставящие своей целью преодолеть этот тупик, привели к еще более странным выводам. Таким образом, вместо того чтобы прямо защищать Парменида, он бьет противника на его территории. Соглашаясь с допущением оппонента, он показывает путем де-дуктивных доказательств, что оно приводит к невозможным следствиям. Следовательно, первоначальное предположение не может быть принято во внимание и должно быть устранено.

Этот вид доказательства подобен доведению до абсурда, упоминавше-муся при обсуждении теории эволюции Анаксимандра. Но существует важное отличие. При обычном доведении до

Зенон отрицал Бесконечное пространство, поскольку если Земля заключена в пространстве, то в чем, в свою очередь, заключено оио?

абсурда доказывается, что, поскольку вывод ложен, следовательно, и одна из предпосылок — ложная.

Зенон же, напротив, пытается показать, что из определенного предположения можно получить два противоречащих друг другу заключения. Это означает, что заключения на самом деле не неверны, а невозможны. Отсюда, как он утверждает, предположение, из которого выведено это заключение, само по себе невозможно. Этот вид до-казательства производится без всякого сравнения между заключениями и фактами. В зтом смысле это чистая диалектика и в постановке вопроса, и в ответе на него. Диалектическое доказательство было впервые систематически развито Зеноном. Оно имеет очень важную функцию в философии. Сократ и Платон переняли его от злеатов и развили по-своему, и с тех пор оно приняло угрожающие размеры в философии.

Доказательства Зенона в основном направлены против пифагорейской концепции единицы. И в связи с зтим в нем содержатся определенные аргументы против пустоты и против возможности движения. Рассмотрим сначала доказательства, показывающие несостоятельность понятия о единице. Что бы мы ни рассматривали, доказывал Зенон, рассматриваемое должно иметь какую-то величину. Если бы у вещи совсем не было величины, она бы не существовала. Если это допустить, то то же самое можно сказать о каждой части: часть тоже будет иметь какую-то величину. Одно и то же, сказать это один раз или говорить это всегда, утверждал Зенон. Это — выразитель-ный способ введения бесконечной де-лимости; ни про одну часть нельзя было бы сказать, что она наименьшая. Тогда, если бы вещи были множественны, они должны были бы быть маленькими и большими одновременно. Действительно, они должны быть так малы, как если бы они не имепи размера, так как бесконечная делимость показывает, что число частей — бесконечно, а зто требует единиц, не имеющих величины, и, следовательно, любая их сумма также не имеет величины.

Это доказательство важно для того, чтобы показать, что пифагорейская теория чисел оказывается несостоятельной в приложении к геометрии. Если мы рассмотрим линию, то, согласно Пифагору, мы должны сказать, сколько в ней единиц. Ясно, что, если мы допускаем бесконечную делимость, тогда теория чисел сразу оказывается неверной. В то же время важно понять, что это не доказывает ошибочность взгляда Пифагора. Это доказывает лишь то, что теорию чисел и бесконечную делимость нельзя рассматривать вместе или, иными словами, что они — несовместимы. От одной или от другой мы должны отказаться. Математика требует бесконечной делимости, следова-тельно, пифагорейская единица должна быть отвергнута. Следующий момент, на котором мы должны остановиться, касается самого приема доведения до абсурда. У единственного утверждения, которое имеет смысл, не могут быть несовместимыми непосредственные выводы. Только соединение с ним других утверждений может породить противоречие, в этом случае в двух различных доказательствах дополнительное подтверждение одного доказательства несовместимо с дополнительным утверждением другого доказательства. Так, в данном случае, у нас есть два доказательства: первое гласит, что вещи множественны, а составляющие их единицы не имеют размеров, следовательно, вещи не имеют размеров; второе, что вещи множественны и единицы имеют размеры, следовательно, вещи бесконечны по размеру. Две несовместимые дополнительные предпосылки — это: та, что единицы не имеют размера, и та, что Они имеют какой-то размер. В любом случае вывод отсюда будет явно абсурдным. Из этого следует, что что-то неверно в предпосылках каждого доказательства. А именно — пифагорейская концепция единицы. Чтобы подтвердить аргументы Парменида против пустоты, Зенон выдвинул новое доказательство. Если пространство су-ществует, оно должно быть заключено во что-то, и это что-то может быть только больше пространства, и так далее до бесконечности. Не склонный принимать этот аргумент, Зенон делает вывод, что пространства не существует. Это рав-нозначно отрицанию взгляда, что про-странство — зто пустой резервуар. Таким образом, на взгляд Зенона, мы не должны различать тело и пространство, в котором оно находится. Легко увидеть, что теорию резервуара можно было обратить против сферы Парменида, поскольку утверждать, что мир — это конечная сфера, равнозначно тому, что он находится в пустом пространст-ве. Зенон пытается сохранить теорию своего учителя, но сомнительно, есть ли в этом смысп, даже если говорить о конечной сфере, имея в виду, что, кроме нее, ничего не существует.

Доказательство такого рода, которое может быть повторено снова и снова, ведет к дурной бесконечности, но не всегда к противоречию. Действительно, никто в наши дни не стал бы возражать против взгляда, что любое пространство — зто часть большего пространства. Для Зенона противоречие заключается как раз в том, что он считает само собой разумеющимся, будто "это есть" — конечно. Следовательно, он поставлен перед тем, что называется порочным кругом.

Доказательства этого типа в дейст-вительности являются формой доведения до абсурда. Они показывают, что основа доказательства несовместима с каким-либо другим утверждением, которое признается правильным.

Самыми известными из доказательств Зенона являются четыре парадокса о движении, и первый среди них — это история об Ахилпе и черепахе. И вновь Зенон отстаивает теорию Парменида не напрямую. На пифагорейцев ложилась обязанность произвести что- нибудь лучшее, поскольку их теория не могла объяснить движение. Рассуждение таково, что, если Ахилл и черепаха будут соревноваться в беге, Ахилл никогда не Сможет догнать свою соперницу. Предположим, черепаха начала движение вперед; пока Ахилл подбегает к месту старта черепахи, последняя продвинется еще немного вперед. Пока Ахилл подбегает к этой новой позиции, черепаха снова продвинется чуть дальше. Каждый раз, как Ахилл приближается к предыдущей позиции черепахи, это жалкое создание отодвигается вперед. Ахилл, конечно, подбегает ближе и ближе к черепахе, но он никогда не догонит ее.

Нам следует помнить, что зто рассуждение направлено против пифагорейцев. Следовательно, их предположение принято, а линия считается со-

Ахилп и черепаха

стоящей из единиц или точек. Таким образом, зто заключение — способ сказать, что, как бы медленно черепаха ни двигалась, она должна будет пройти бесконечное расстояние, прежде чем это соревнование закончится. Здесь другая форма доказательства того, что вещи бесконечны по размеру.

Хотя было бы не трудно показать, что неправильно в этом заключении,

Я

а) Пока Ахилл бежит дистанцию, черепаха уходит вперед на какое-то расстояние, и так далее, до бесконечности

нам должно быть совершенно ясно, что в качестве противника пифагорейского учения о единице зто рассуждение непогрешимо. Только отвергнув эту точку зрения на единицу, мы можем развивать теорию о бесконечных рядах, которая показывает, в чем заключается ошибка. Если, например, ряд состоит из членов, уменьшающихся в постоянной пропорции, как длина последовательных шагов в соревновании, тогда мы можем вычислить, где Ахилл догонит черепаху. Сумму таких рядов определяют как такое число, что сумма любого числа отрезков никогда не превысит его, но сумма достаточно большого числа отрезков будет приближаться к нему так близко, как мы захотим. То, что существует одно и только одно такое число для данного ряда, следует утверждать

б) Если расстояние и время состоят из единиц, средний ряд движется с двумя различными скоростями одновременно

здесь без доказательств. Такие ряды называют геометрическими. Любой, знакомый с основами математики, может справиться с этим в наши дни. Но давайте не забывать, что именно критическая работа Зенона сделала возможным развитие соответствующей теории продолжающегося количества, на которой основаны эти суммы, кажущиеся сегодня детскими игрушками.

Другой парадокс, называемый иногда "беговая дорожка", выявляет другую сторону диалектического рассуждения. Оно заключается в том, что нельзя пройти всю беговую дорожку, т. к. это означало бы, что мы должны пройти бесконечное число точек за определенное время. Говоря более точно, прежде чем достичь какой-либо точки, нужно достичь отметку половины пути, и так далее до бесконечности. Отсюда следует, что движение не может начаться совсем. Это, вместе с Ахиллом и черепахой, которые показывают, что, начав двигаться, нельзя остановиться, устраняет гипотезу о линии, состоящей из бесконечного множества единиц.

Еще два парадокса предложены Зе- ноном, чтобы показать, что мы не можем исправить положение, предполагая, будто в линии определенное число единиц. Для начала возьмем три равных параллельных отрезка линий, составленных из одного и того же определенного числа единиц. Пусть один из них находится в покое, а два других движутся в противоположных направлениях с равными скоростями таким образом, что все они окажутся бок о бок с другими, когда движущиеся отрезки будут проходить мимо находящегося в покое. Относительная скорость двух движущихся отрезков в два раза больше, чем относительная скорость каждого из них и находящегося в покое. Рассуждение здесь построено на следующем предположении: существуют единицы времени, так же как и пространства. Тогда скорость измеряется числом точек, проходящих мимо данной точки за определенное число моментов. Пока одна из движущихся линий проходит половину длины остающейся в покое линии, она проходит всю длину другой движущейся линии. Сле-довательно, последнее время в два раза больше предыдущего. Но, чтобы занять позицию одна бок о бок с другой, каждой из двух линий потребуется одинаковое время. Поэтому может показаться, что линии движутся в два раза быстрее, чем на самом деле. Рассуждение несколько усложнено из-за того, что мы не так мыслим о моментах времени, как о расстояниях, но это от-носится к критике теории единиц.

Наконец, есть парадокс стрелы. В любой момент стрела в полете занимает пространство, равное самой себе, и, следовательно, стоит на месте. Отсюда следует, что она всегда стоит на месте. Это показывает, что движение не может даже начаться, тогда как предыдущий парадокс показывал, что движение представляется более быстрым, чем оно есть на самом деле. Опровергнув таким образом пифагорейские теории об абстрактном количестве, Зенон заложил основы теории непрерывности. Именно это требуется, чтобы защитить теорию Парменида о сплошной (непрерывной) сфере.

Другой элейский философ, о котором стоит упомянуть, это — Мелисс из Самоса, современник Зенона. О его жизни нам известно только, что он был полководцем во время Самосского восстания и разбил афинский флот в 441 г. до н. э. Мелисс совершенствовал теорию Парменида в одном важном отношении. Мы уже видели, что Зенон вынужден был подтвердить отсутствие пустоты. Но тогда невозможно говорить о том, что есть, как об ограниченной сфере, потому что это предполагает признание существования чего-то снаружи ее, то есть пустого пространства. Если исключить пустоту, мы вынуждены будем рассматривать матери-альный мир как бесконечный во всех направлениях, таков вывод Мелисса.

В своей защите злейской единицы Мелисс пошел настолько далеко, что предвосхитил атомистическую теорию. Если вещи множественны, тогда каждая из них сама должна быть как единица Парменида, так как ничего не может появляться или исчезать. Таким образом, единственную логичную теорию о множественности вещей можно получить, разбивая сферу Парменида на маленькие сферы. Это как раз то, что атомисты продолжали делать.

Диалектика Зенона была главным образом разрушительной по отношению ко взглядам пифагорейцев. В то же время она заложила основы диалектики Сократа, в особенности для метода гипотезы, к которому мы еще обратимся. Более того, здесь впервые применено систематическое доказательство на определенную тему. Элеаты предполо-жительно были хорошо знакомы с пи-фагорейской математикой, и именно в этой области можно было ожидать применения этой процедуры. О самих способах анализа греческих математиков, к сожалению, известно очень мало. Кажется очевидным, однако, что быстрое развитие математики во второй половине пятого столетия было в какой-то мере связано с появлением установившихся правил доказательства.

Как мы можем объяснить изменяющийся вокруг нас мир вообще? Очевидно, из-за самой природы объяснения его основы не должны изменяться. Первыми, кто начал задавать вопросы, были ранние мипетцы, и мы видели, как последующие школы постепенно изменяли и совершенствовали решение проблемы. В конце концов другой милетский мыслитель дал окончательный от-вет на этот вопрос. Левкипп, о котором мало что известно, был отцом атомизма. Атомистическая теория явилась прямым результатом элеатизма. У Мелисса были все предпосылки для этого, но он не сделал необходимых выводов.

Эта теория — компромисс между понятием единицы и множества. Левкипп ввел понятие о неисчисляемых составляющих мир частицах, каждая из которых имеет общие со сферой Парменида черты: твердость, прочность, неделимость. Это и были "атомы", вещи, которые нельзя разделить. Они всегда движутся в пустом пространстве. Предполагалось, что атомы — одинаковые по составу, но могут отличаться по форме. Что было неделимого или "атомного" в этих частицах, это то, что они физически не могли быть разделены. Пространство, которое они занимают, конечно. Причина, по которой атомы не видны, в том, что они чрезвычайно малы. Теперь может быть дано объяснение их появления и изменений в мире. Вечное изменение мира вытекает из факта движения атомов.

Говоря языком Парменида, атомисты должны были бы сказать, что то, чего нет, так же реально, как то, что есть. Другими словами, существует та-

Изменение как перестановка атомов, которые сами остаются неизменными

кая вещь, как пространство. Что зто такое, трудно сказать. На этот счет, я думаю, мы не продвинулись сегодня дальше греков. Пустое пространство

зто то место, где в какой-то мере геометрия верна. Это все, что можно сказать с уверенностью. Прежние трудности материализма проистекали из уверенности, что все должно быть вещественным. Единственный, кто имел ясное представление о том, какова может быть пустота, был Парменид, а он, конечно, отрицал ее существование. И тем не менее стоит помнить, что сказать "чего нет" есть "не" по-гречески, это ведет к противоречию в терминах. Ключ к разгадке в том, что для слова "не" в греческом существует два сло-ва. Одно из них категорическое, как в утверждении "Я не люблю X". Другое

предположительное и употребляется в командах, пожеланиях и т. д. Это предположительное "не" и употребляется в выражении "то, что не" или "не существует", используемом элеатами. Если бы категорическое "не" использовалось в выражении "то, что не — не существует", получилась бы тарабарщина. В английском языке это различение теряется, и это отступление, следовательно, было неизбежным.

Часто задавался вопрос, была ли атомистическая теория греков основана на наблюдении, или это было просто озарение, не имеющее иного основа-ния, нежели философское рассуждение. Ответить на этот вопрос совсем не так просто, как можно бы подумать. С одной стороны, из сказанного выше ясно, что атомизм — зто единственный жизнеспособный компромисс между обыденными ощущениями и элейским учением. Элейская теория — это после-довательная критика более раннего ма-териалистического учения. С другой стороны, Левкипп был милетцем и хорошо сведущ в теориях своих великих соотечественников и предшественников. Его космология свидетельствует об этом, поскольку он вернулся к более ранним взглядам Анаксимандра вместо того, чтобы следовать пифагорейским.

Теория Анаксимена о конденсации и разрежении, очевидно, в какой-то мере основана на наблюдении такого явления, как конденсация влаги на гладкой поверхности. Проблема была только в применении элейских критических за-мечаний к теории частиц. О том, что атомы должны были постоянно двигаться, легко можно догадаться посредством того же наблюдения, например, глядя на танцующие в луче света пылинки. В любом случае теория Анаксимена не работает по-настоящему до тех пор, пока мы не будем думать о более или менее плотно соединенных группах ча-стиц. Таким образом, это, конечно, не правда, что атомизм греков был просто счастливой догадкой. Когда Дальтон воскресил атомистическую теорию в наше время, он был хорошо знаком со взглядами греков по этому вопросу и обнаружил, что это, судя по его наблюдению, показывает постоянные соотношения, в которых соединяются химические вещества. Однако есть и более глубокая причина, почему атомистическая теория не была случайным открытием. Это связано с логической струк-турой самого объяснения. Что значит "дать отчет о чем-нибудь"? Это показать, что то, что происходит, — последствие изменяющейся формы вещей. Так, если мы хотим объяснить изменение в материальном объекте, мы должны сделать это путем ссылки на изменение порядка гипотетических составляющих его частей, которые сами остаются необъясненными. Объяснительная сила атома остается таковой до тех пор, пока сам атом не подвергнется изучению. Как только это происходит, атом становится объектом эмпирического исследования, и объяснительной сущностью становятся субатомные частицы, которые, в свою очередь, остаются необъясненными. Этот аспект атомистической теории очень долго обсуждался французским философом Е. Мейерсоном. Таким образом, атомизм, как таковой, соответствует структуре причинного объяснения.

Далее атомистическая теория была развита Демокритом, уроженцем Аб- дер, расцвет деятельности которого приходится примерно на 420 г. до н. э. Он предложил проводить различие между вещами, каковы они в действительности, и вещами, как они представляются нам. Так, на взгляд атомистов, мир вокруг нас в действительности состоит просто из атомов в движении, в то время как мы представляем его по-другому. Этот взгляд дал толчок проведению различия между тем, что значительно позднее было названо первичными и вторичными качествами. С одной стороны, это — форма, размер и материя, а с другой — цвет, звук, вкус и тому подобное. Вторичные качества объясняются в терминах первичных, которые относятся к самим атомам.

В нашем исследовании мы не раз встретимся с учениями об атомах. Что может быть их предельными случаями,

Демокрит из Абдер

мы будем обсуждать в соответствующем месте. Здесь мы просто отметим, что атомизм — это не результат причудливых размышлений, а серьезный, потребовавший полтора века усилий ответ на вопрос, поставленный милет- цами.

Атомизм имеет значение не для одних естественных наук, он породил и новую теорию о душе. Как и все остальное, душа составлена из атомов. Эти составляющие душу атомы — более легкие и чистые, чем другие атомы; они распределены по всему телу. В соответствии с этим взглядом смерть означает разъединение атомов, и личное бессмертие невозможно. Таково следствие, выведенное позднее Эпикуром и его последователями из учения Демокрита. Уравновешенное состояние души — лучший способ существования для человека.

Вместе с появлением философских школ в V в. до н. э. появился и класс людей, которые были в некотором смысле носителями философии. Это были люди, которых, как правило, относили к софистам. Это к ним Сократ относился с презрением, как к людям, которые свои прихоти любят больше, чем разум. Важно понять, как это движение появилось и какова была его функция в обществе. Постоянно изменяющаяся арена философских баталий сделала затруд-нительной возможность увидеть, на чьей стороне может быть истина. Если есть какое-то дело, на которое у человека, занимающегося практическими делами, нет времени, этот вопрос ос- ДОС

тается открытым. Для тех, кто хочет, чтобы дела были сделаны, нерешенный вопрос — это проклятие. Это было, в общем, тем затруднением, в котором софисты нашли себя. Противоречивые теории философов не давали надежды на то, что знание возможно вообще. Кроме того, расширяющийся опыт общения греков с другими народами показал, что существует непроходимая пропасть между обычаями разных народов. Геродот рассказывает об этом анекдот. При дворе Великого царя находились делегации от народов из разных земель Персидской империи. Каждая восклицала от ужаса, когда узнавала о похоронных обычаях других. Одни обычно сжигали мертвых, другие по-жирали их. Геродот ссылается на Пин- дара, делая заключение: обычай — царь всего.

Поскольку софисты чувствовали, что знанием обладать нельзя, они объявили, что это и не так уж важно. Значение имеет лишь полезное мнение. В этом есть некоторая правда. При осуществлении практических дел успех обычно не принимается во внимание. Взгляд Сократа совершенно противоположен. Там, где софисты были заинтересованы в разговорной практике, Сократ считал, что этого недостаточно, надо знать, что такое жизнь, а неизученной жизнью не стоит и жить.

В то время когда в Греции почти не было, если не сказать — не было совсем, систематического обучения, софисты выполняли роль учителей. Они были странствующими учителями, которые давали знание или воспитание на профессиональной основе. Сократу не нравилось в них то, что они брали плату. Можно догадаться, что Сократ был здесь немного несправедлив, так как даже говорящий должен иногда есть. Стоит заметить, что академическая традиция считает заработок видом предварительной оплаты, которая должна дать возможность профессору забыть о материальных проблемах.

Софисты учили за деньги, как добиться успеха в практических делах

Обучая, софисты выделили не-сколько предметов. Самой уважаемой их деятельностью было предоставление литературного образования, многие софисты обучали предметам, связанным с более непосредственными практическими потребностями. С распространением в V в. демократических институтов особое значение приобрело умение произносить речи. Эта потребность удовлетворялась учителями риторики. Подобно этому, были учителя политики, которые наставляли своих учеников, как вести дела в Народном собрании. И наконец, были учителя ис-кусства спора, или эристики, люди, которые могли сделать так, что плохое выглядело предпочтительнее хорошего. Ясно, что это искусство применялось в судах, где обвиняемый должен был защищать себя сам, и учителя учили его, как манипулировать доводами и использовать парадоксы.

Важно различать эристику и диалектику. Те, кто использует первую, преследуют цепь победить, в то время как диалектики пытаются обнаружить истину. Это на самом деле различие между спором и дискуссией.

В то время как в области образования софисты осуществляли ценную функцию, их философская точка зрения была враждебна поискам истины, так как для них был характерен скептицизм, отрицательное отношение к проблеме знания. Итог этой позиции выражен в известном высказывании Протагора, что "человек — это мера всех вещей, существующих, поскольку они существуют, и не существующих, поскольку они не существуют". Таким образом, мнение каждого человека истинно только для него, и разногласия между людьми не могут быть разрешены на основе признания истины. Неудивительно, что софист Фрази- мах определяет справедливость как преимущество более сильного. В то время как Протагор отказывается от поисков истины, он все же, кажется, допускает, что одно мнение может быть лучше другого в прагматичном смысле, хотя эта позиция доступна общей логической критике прагматизма. Если мы спрашиваем, какое из двух мнений лучше, то мы сразу должны вернуться к идее абсолютной истины. Во всяком случае Протагор — зто родоначальник прагматизма.

Забавная история показывает, как стали относиться к софистам. Протагор, убежденный, что его обучение было совсем несложным, велел бедному ученику заплатить за обучение из доходов от его первого дела в суде. Однако после обучения молодой человек не начал практиковать. Протагор обратился в суд, чтобы получить свой гонорар, доказывая перед судьями, что ученик должен был заплатить из полученного, если он выиграет, либо по предписанию суда, если он проиграет. Обвиняемый, не выигравший и не проигравший, дал столько, сколько у него было в наличии. Плата была судом конфискована.

Слово "софист" означает что-то вроде мудреца. Поскольку Сократ то-же был учителем, неудивительно, что в народе его называли софистом. То, что эта классификация была неправильной, мы уже показали. Однако до времени Платона это различие как следует не осознавалось. Философы и софисты вызывали сходную реакцию толпы.

Те, кто имел нефилософский склад ума, с незапамятных времен проявляли довольно любопытное и противоречивое отношение к философии. С одной стороны, у них была тенденция отно-ситься к философам с мягким и добро-желательным снисхождением, как к безобидным глупцам, витающим в облаках и задающим нелепые вопросы, которые не касаются реальных забот людей, как к чудакам, не раздумывающим над теми вещами, которые должны волновать честных граждан. С другой стороны, философское учение может иметь глубоко разрушительное влияние на установленные порядки и обычаи. На философа смотрят в данном случае с подозрением, как на диссидента, который покушается на традиции и обычаи и не одобряет привычки и взгляды, которые кажутся достаточно хорошими всем остальным. Если общепринятое верование подвергают сомнению, это заставляет тех, кто не привык к такому обращению, беспокоиться о своей безопасности. Они реагируют на

Сократ учил неформально, подводя людей к мысли о необходимости познания самих себя

таких людей с ненавистью, враждебно. Так, Сократ был обвинен в злочестивом обучении, так же как и софисты в целом, и учителя эристики в особенности.