Народность и официальный национализм

X Ароблема национальной цивилизации, народности в литературе и философии, как мы уже видели, была как никогда актуальна. Киреевский был принужден к молчанию, а его мысли в то время не нашли отклика.

И все же он привнес в дискуссии новую идею, которая заполнила важную лакуну в историческом построении Киреевского и, будучи перенятой славянофилами, сделалась одной из излюбленных тем их последующих систем. Это была идея о роли автохтонного населения1 — славян России.

В 1832 г., в тот самый год, когда вышел «Европеец», На- деждин писал, ставя вопрос о наличии в русской литературе исторического жанра: «Но у нас, какая разительная противоположность, какое бесконечное различие! Наша национальная жизнь, наша история развивается совсем иначе, при дру- гих условиях, по другим законам! Русский народ отличается от всех новых европейских народов тем, что сотворил сам себя, из себя самого, не чрез воссоздание обветшавших элемен-тов приобщением новых, а самобытно и самозиждительно. В многосложной массе настоящего европейского населения это слой чисто первородный!»2. И наоборот, пока речь идет об истории России (как государства), это недавняя история, ибо русский народ как народ исторический еще очень молод . «Итак, где же начинается полная русская история?.. Не дальше Петра Великого! Мы живем ныне в первой главе нашей истории! И эта первая глава так свежа, так нова!.. История еще не давала себе права до ней касаться». Именно отсутствие исторического прошлого (воспоминаний и унаследованных от предков идей, как скажет Чаадаев4) объясняет, по мысли Надеждина, отсутствие важных произведений в настоя-щем и в недавнем прошлом, позволяет понять, почему при надеждах на славное будущее настоящее отнюдь не является славным.

7

от нее — только загнивание и смерть .

Мы видим, что, несмотря на существенные расхождения и заметную полемику, устремления Надеждина были примерно теми же, что у Киреевского, Одоевского и др. В этом нет ничего удивительного: одни и те же романтические порывы вдохновляли их всех, но при этом очевидно несомненное превосходство Киреевского над Надеждиным. Уже то, что Надеждин не понял роли и значения Пушкина — а мы видели, что представлял собой Пушкин для Киреевского, — обрекало его на повторение одних и тех же идей, на чрезмерный критицизм и неспособность замечать происходящее вокруг него.

Мы привели слова Надеждина8, одного из наиболее влиятельных литературных критиков того времени, к тому же самого образованного. Мы сделали это прежде всего потому, что он первым начал обсуждение проблем языка, которые так занимали второе поколение славянофилов. Но с точки зрения интересующей нас проблемы мы могли бы процитировать многих других писателей. По этому поводу удачно заметил Плетнев: «В числе главных принадлежностей, которых современники наши требуют от произведений словесности, господствует идея народности. Она представляет собою особенность, необходимо соединяющуюся с идеею каждого народа», но: «В звуках слова народность есть еще для слуха нашего что-то свежее и, так сказать, необносив- шееся; есть что-то, к чему не успели мы столько привыкнуть, как вообще к терминам средних веков»'.

10 '—'

Туманность и неопределенность этого термина , который всякий мог понимать на свой лад, способствовали его популярности и широкому хождению, и следует отметить немалые тонкость и тактичность нового товарища министра народного просвещения Уварова, который избрал его для выражения своей программы и воспользовался им, чтобы выковать знаменитую трехчленную формулу, на долгие годы сделавшуюся символом веры для политических ортодоксов".

все силы, дабы соделаться достойным орудием правительства

12

и заслужить полную доверенность оного» .

Уваров располагал обширной и сложной программой. Он честно хотел основать национальную цивилизацию, пользу- ясь опытом Европы и всем тем, что было наработано Западом'3. Было бы в высшей степени несправедливо уравнивать его идеологию с идеологией какого-нибудь Голицына или Магницкого. Он вовсе не был враждебен прогрессу. Он также хотел гармоничного синтеза новых идей с традицией. «Относительно к народности, — писал он в 1834 г., — все затруднение заключалось в соглашении древних и новых по-нятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях»14. Уваров видел свою задачу следующим образом: «Главная задача по министерству народного просвещения состояла в том, чтобы собрать и соединить в руках правительства все умственные силы, дотоле раздробленные, все средства общего и частного образования, оставшиеся без уважения и частию без надзора, все элементы, принявшие направление неблагонадежное или даже превратное, усвоить развитие умов потребностям государства (...) После десятилетнего периода можно безошибочно сказать, что начала, избранные Вашим Величеством и управлявшие безошибочно, под моим руководством, министерством народного просвещения, выдержали опыт времени и обстоятельств, явили в себе залог безопасности, оплот порядка». Как и лучшие представители своего времени, он желал «изгладить противоборство так называемого европейского образования с потребностями нашими: исцелить новейшее поколение от слепого, необдуманного пристрастия к поверхностному и иноземному, распространяя в юных ушах радушное уважение к отечественному и полное убеждение, что только приноровление общего, всемирного просвещения к нашему народному быту, к нашему народному духу может принесть истинные плоды всем и каждому».

13

преданий церкви» .

Поначалу казалось, что идеал Уварова лишь незначительными оттенками отличается от идеала, сформулированного славянофилами, и все же эти две идеологии были по сути своей несовместимы. Уваров был классическим представителем государственного или даже правительственного просвещения. Для него нет ничего более несносного, чем свободная и независимая активность «общества»; наука, литература, вся цивилизация должны «выражать взгляды правительства», приспосабливаться к его желаниям, планам и решениям.

Одно лишь правительство имеет право мыслить, оно одно способно знать, что хорошо для России и что таковым не является. Что может лучше характеризовать взгляды министра, чем эта надежда обрести в своих подчиненных, ученых и профессорах, «достойные орудия правительства»?

Киреевские и Хомяковы и им подобные возлагали надежды на свободную и творческую деятельность духа; Уваров тоже ищет творческой духовной деятельности, но он отрекается от свободы16. И все же не следует забывать, что эта государст- венническая утопия — последняя версия идеологии просвещенного абсолютизма (впрочем, обновленная Гегелем) — в известной мере отвечала фактическому положению вещей; в России правительство, по крайней мере до того времени, было более «просвещенным», чем «народ», «общество» или «нация». Напомним, что для того же Одоевского всякое ведущее к просвещению движение доселе приносилось действиями правительства. Разве наличие правительства не есть характерный признак цивилизации, разве не естественно возлагать на направляющий и руководящий всей жизнью страны орган решающую роль в формировании и развитии цивилизации?

«Если выход из грубой тьмы невежества и беспрерывное дальнейшее движение к свету необходимы для человека, — писал Уваров, — то попечительное в этом деле участие пра- вительств необходимо для народов.

17

витию просвещения» .

Правительство «блюдет истинные выгоды народа и предохраняет его от (... ) нравственно-политических язв», — вот цель его деятельности. Язв, которые «подобно физическим, только в общем плане Провидения могут быть не бесполезны, но коих и любовь к родине и даже здравый смысл велят

нам избегать как незавидной, печальной доли — страдать

18

в поучение другим» .

«Когда Россия, вследствие тяжких превратностей счастия, постигших ее во младенчестве, отстала от Европы в успехах образованности, Промысл даровал ей Царя, Им же вдохновенного, умевшего почти внезапно поставить ее на место, ей свойственное, но в то же время вынужденного для достижения сей великой цели жертвовать не только народным самолюбием, но и частию народного ее характера. Ныне другое время: Россия стоит на высокой чреде славы и величия; имеет внутреннее сознание своего достоинства и видит на троне другого, тем же Провидением ниспосланного Царя — хранителя и веры ее и народности. Отжив период безусловного подражания, она лучше своих иноземных наставников умеет применять плоды образования к своим собственным потребностям; ясно различает в остальной Европе добро от зла: пользуется первым и не страшится последнего; ибо носит в сердце сии два залога своего благоденствия, с коими нераз-рывно соединен третий — самодержавие». «Россия имеет счастие верить Промыслу, который проявляет себя в великих Царях ее. Тогда, как другие народы не ведают покоя и слабеют от разномыслия, она крепка единодушием беспримерным».

«Для такой державы в наш обильный повременными изданиями век журналы официальные — сии отголоски правительства — необходимы, и особенно по той части", по коей некогда оно, ранее нежели по прочим, начало объявлять во всеобщее сведение все виды, все действия свои». Именно для выполнения этой выдающейся роли посредника и руководителя министерство народного просвещения издает журнал, в задачи которого входит руководство всей духовной жизнью народа, ибо именно через него до чиновников, ректоров, профессоров и всех прочих доводятся «намерения и предположения правительства», каковым и нужно следовать. Таково, по Уварову, единственное средство для того, чтобы Россия избегла потрясений и беспорядков, которые опустошили жизнь западных народов.

По существу, концепция Уварова имеет педагогический характер: на него возложена миссия обучать и воспитывать Россию, которая еще слишком молода20 и слишком невежественна, чтобы самой знать, что полезно или вредно для ее развития. А потому ему нужно следить за тем, что она читает, что изучает, с кем общается; потому он не должен допускать преждевременных попыток духовной деятельности, до которой она еще не дозрела, дозировать пропорции тех элементов, из которых состоит — или должен состоять — ее духовный режим. Для этого бывает полезно не торопиться, даже отступать, сдерживать развитие. Никитенко приводит разговор, в котором Уваров так определял свою роль: «Мы, то есть люди девятнадцатого века, в затруднительном положении: мы живем среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, волнуются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее. Вот моя политическая система. Я знаю, что хотят наши либералы, наши журналисты и их клевреты: Греч, Полевой, Сенков- ский21 и проч. Но им не удастся бросить своих семян на ни-ву, на которой я сею и которой я состою стражем, — нет, не удастся. Мое дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно. Вот моя теория; я надеюсь, что это исполню. Я имею на то добрую волю и политические средства. Я знаю, что против меня кричат: я не

слушаю этих криков. Пусть называют меня обскурантом: го-

22

сударственный человек должен стоять выше толпы» .

Программа Уварова, как уже было сказано выше, была прекрасной и обширной, но ей недоставало точности. Ко-нечно, хорошо было провозглашать, что просвещение России должно покоиться на фундаменте священной троицы самодержавия, православия и народности; легко было основать журнал для выражения взглядов и директив правительства относительно науки и философии; но следовало все-таки определить, в чем заключается третий член этой триады, знаменитая народность, суть которой оставалась неясной и требовала разъяснения23. Также следовало определить, какую философскую систему правительство считает желательной для приспособления и развития, а заодно и показать, что философия вообще может представлять какой-то интерес для правительства. А это было нелегко24.

Действительно, нужно было во что бы то ни стало утверждать независимость и самобытность русской народности — хотя бы по политическим причинам. Нельзя было считать ее, вместе с Киреевским, одним лишь идеалом или хуже того — вместе с Надеждиным говорить о ней как о возможности, не имеющей действительного содержания. Императорская цензура была куда проницательнее и тоньше, чем сам Кире- евский, ибо если просто смешно было искать в его статье политические намеки, то все же верно было, что он желал нового синтеза, стремился к новой гармоничной цивилизации, выдвигал идею органического единства социального существования, равно как задачу проникновения в Россию западных идей и оплодотворения с их помощью неподвижного основания русского национального бытия, а это с необходимостью предполагало отрицание национальной традиции и желание изменений. Заглавным словом политического правоверия было охранительство, поддержка традиции самодержавия и противостояние всяким реформам. Позиция Киреевского была очевидным образом несовместима со «взглядами и предположениями» правительства; более того, Киреевский позволял себе судить и мыслить по-своему; он притязал как раз на ту независимость, в которой Уваров видел величайшую опасность. Любопытно, что в первом выпуске «Журнала Министерства народного просвещения» содержится полемика, явно направленная против Киреевского, против его оценки плодотворности классицизма, — и эта критика позволяет нам понять, почему власть обнаружила у него политические намеки. В цитированной нами статье Плетнева мы находим отрывок, который кажется вдохновленным чуть ли не самим Магницким; в нем нашла выражение своеобразная идея о несовместимости классицизма с самодержавием — родившись на Западе, эта идея имела большое будущее в России23.

Вот что пишет Плетнев, набрасывая широкую картину философского развития Запада. «В одно и то же время с одной стороны христианская религия утишала порывы страстей, поселяла человеколюбие, кротость, проповедовала смиренномудрие, уважение к законным властям, связывала сердца всех святынею взаимного вспомоществования и сострадательности; с другой стороны в то же общество прокрадывались древние законы, системы языческих теологов и политиков, исступленные чувствования полудиких республиканцев»26. Забавно здесь то, что в качестве достоинства христианства берется почитание им законных властей (языческих). Но это вовсе не казус27. Плетнев, по существу, разоблачает истинный смысл формулы Уварова, которая была тройственной лишь по форме. Первый ее член, самодержавие, явно господствовал над двумя другими, в особенности над народностью, которая обладала значимостью лишь в зависимости от перво- го28. Но уже само упоминание народности ставило проблему, и усилия по ее решению, в конце концов, приводили либо к тому, что она мыслилась как нечто независимое от власти, как это было в учении славянофилов — по сути своей анти-правительственном, вопреки их явному и искреннему кон-серватизму, — либо к противостоянию с властями, как это произошло у Герцена и в народничестве.

Столь же трудно определить роль философии в концепции Уварова — не проще ли было бы вообще обойтись без философии? Гармония между мыслью и «взглядами и предположениями» правительства, о которой мечтал Уваров, вряд ли могла быть надежной и прочной. Нужно было брать под защиту философию, одно имя которой вызывало недоверие. Эта задача, для исполнения которой явно не годился Плетнев, выпала на долю Фишера, произнесшего по сему поводу долгую речь, опубликованную в «Журнале Министерства народного просвещения». Обычные для националистической реакции идеи искусно представлены здесь во всей совокупности в духе Уварова, украшены личными размышлениями и исполнены омерзительного раболепия — редкого даже в сравнении с официальной литературой того времени29.

«Россия — это единственное по многим другим отношениям государство — представляет в ходе образования своего одно из тех резких, характеристических отличий, которые делают физиономию ее столь оригинальною, и которых тщетно стали бы мы искать в истории веков минувших или в настоящем бытии народов современных. Действительно, тогда как в других странах семена образования, возникшие самодеятельно, от причин разнообразных, и развивающиеся часто

18 — 9277 вдруг на многих пунктах с весьма различных сторон, по боль-шей части требуют от правительства только отрицательных пособий — покровительства и защиты против бессмысленных нападений невежества и грубости, — у нас напротив правительство само предносит подданным светильниц образования и в течение уже целого века делает успехи его предметом отеческих попечений своих. Если у других народов просвещение, исходя из среды их, идет, по центростремительному движению, к правительству, и отражается в нем, как в общем фокусе: у нас мудрый Монарх, окруженный знаменитейшими мужами, русскими по сердцу и европейцами по обширности своих познаний, представляется в величественном образе, как умственное солнце, которое, стоя выше управляемой им системы, устремляет к одним и тем же идеям пятьдесят миллионов умов, озаряет своими лучами и оживляет своею жизнию все, что подчинено закону его притяжения».

Нет ничего удивительного в том, что подобное развитие народного образования и просвещения в России, столь непохожее на все, что было известно за ее пределами, вызвало

30

критику со стороны некоторых западных авторов ; они даже утверждали, что это образование развивалось одним лишь государством, поскольку оно отвечало его нуждам, но не имело никаких корней в народе, что Петр Великий тяжко заблуждался со своими методами и строил свое здание на песке и «возращал плоды в оранжерее и думал, что усвоивает их стране своей: или лучше — привязал чужеземные плоды к деревьям, не могущим производить их».

«Правительство подобное русскому (... ) не нуждается в похвалах, хотя бы и самых красноречивых: слово безмолвно там, где говорят дела. К чести нашего правительства, оно в своем покойном, величественном шествии пренебрегает нелепыми клеветами этих писателей и говорит им в ответ: придите в Россию, взгляните и судите»31. «Будущность, открывающаяся для России во всех этих от-ношениях, несравненно утешительнее будущности многих других народов, которые хотя и предводительствуют ныне образование, но, утратив единство побудительных причин, волнуемые продолжительными судорожными движениями, и мучась болезненным вторичным зачатием образованности, внушают справедливое опасение, что они весьма далеко отклонились от возвышеннейшей точки образования, которое по теперешним формам своего бытия могли бы достигнуть»'2.

Совершенно иначе обстоит дело в России. «Ибо неоспоримое достоинство и вечную славу Монархов русских составляет то, что они не только покровительствовали и поощряли образование, подобно всякому благонамеренному правительству, но совершенно во всех частях создавали его и никогда не решались предоставлять народное просвещение слепому случаю, произволу, беспечности и злонамеренности, столь опасным для всякого народа вообще и преимущественно для народа русского в первые времена его развития33. Мощное притяжение, которое правительство оказывает даже на философские идеи, не только не препятствует надлежащему ходу ума человеческого, но напротив служит благотворным щитом, предохраняющим нас от гибельных следствий лжеобразования — этого чудовищного порождения нашего века, которое, подобно нравственной язве, заражает и повреждает более и более общественное тело дряхлеющей Европы»34.

«Если неоспоримо, что нет начал, коих сосредоточенное действие оказывало бы такое могущество на судьбы народов, как религия и законодательство, то должно сознаться, что Россия не могла утвердить народное просвещение свое на основаниях, которые были бы прочнее этих двух начал внутренно соединенных и, так сказать, тожественных между собою. Впрочем, как бы ни были они сильны, существенное могущество их всегда опирается на деятельной помощи третьего — воспитания. Воспитание, собственно говоря, есть то живительное начало, без которого наставления веры и законы общественные остаются мертвыми формулами, не имеющими никакой власти над сердцем и нравами наро- г

да. Заставить эту силу содействовать осуществлению высоких намерений, основанных на вере и законах государственных, было всегда одною из священнейших обязанностей

33

русского правительства» .

Реформа Уварова должна была, по мнению Фишера, покончить с таким злом, как домашнее образование и воспитание. Не контролируемое государством, осуществляемое репетиторами, наставниками, гувернерами, это образование оказывалось источником всех подрывных и ложных идей, которые «в какой-то момент» поставили под угрозу интеллектуальное и моральное воспитание юношества. Сам прибывший в Россию в качестве домашнего учителя, Фишер всячески прославляет Уварова за то, что он переписал всех наставников и приравнял их к государственным чиновникам — они были поставлены под контроль университетских властей, включены в категорию государственных служащих и обязаны носить соответствующую единообразную одежду36. Более того, под руководством нового министра народного просвещения «Россия относительно будущности своей может иметь самые лестные надежды: ибо правительство ее действительно обладает существенною силою, которая зависит не только от преданности бесчисленного народа, но в особенности от обширности его просвещения. Оно господствует над системою, которой постоянно следует, — господствует, ибо точка зрения его вне и выше этой системы, — постоянно следует ей, потому что, зная все другие системы, действует с твердым убеждением, что принятая ею единственно может сохранить общественную безопасность и благосостояние государства»37.

Все это еще никак не доказывает пользу от философии, и Фишер старается найти ее в практических применениях и в воспитательной роли философии. Знание психологии будет в высшей степени полезно для чиновников и государственных мужей, которые должны направлять толпу и окружать себя подчиненными; дипломатам явно нужно знание человеческой натуры. К тому же педагогика есть лишь при- менение философии к воспитанию, а воспитание юношества есть фундамент процветания государства. История метафизики может сыграть важную роль в таком воспитании, ибо она показывает все те заблуждения, в которые способен впасть человеческий разум, когда он слишком доверяет своим силам и оставляет спасительный принцип авторитета. Эти заблуждения порождают ложную философию, к которой Фишер не менее суров, чем Магницкий; но если ложная философия должна быть побеждена и заменена истинной38, каковая не имеет с нею ничего общего, то эту борьбу можно вести лишь с помощью философии. Вот почему столь разумно «мудрое правительство наше не только не стесняло изучения философии, которую столь ужасные злоупотребления долженствовали бы сделать ему подозрительною, но всегда предписывало и одобряло его, если оно следовало по пути благому. Но кто дерзнет упрекнуть наше правительство тем, что оно смотрит за публичным преподаванием философии с большею строго- стию, чем другое? Не философия ли, не выходя из пределов своего владычества, приводит перед судилище ума порядок общественный и религию, законодательство и политику, рассуждает о правах и обязанностях человека, рассматривает основание всякой установленной власти? Не философия ли преимущественно перед прочими науками должна разделить с религиею благородное дело приготовления роду человеческому людей честных и добродетельных, христианству— верующих просвещенных и чистых сердцем, граждан верных, преданных Монарху и Отечеству?»3''. 31 «Итак, лучше возблагодарим Провидение за то, что оно по-ставило нас под отеческую защиту просвещенного и твердого правительства, которое, предупреждая распространение ложных учений и подавляя в зародыше преступные покушения людей злонамеренных, сохраняло нас доселе от бедствий, тяготеющих над лучшими странами Европы! Его попечительная предусмотрительность не ограничилась даже и этими предва-рительными и понудительными мерами (...) Распространена ем только здравой философии правительство надеется разоблачить и привести в смущение отвратительное чудовище, псевдофилософию, прежде чем успеет она осквернить Россию своим ядовитым дыханием и вонзит кровавые когти свои в не-дра ее — в сердце этого блестящего дарованиями юношества, на которое опираются надежда и гордость отечества».

«Думаю, что не нужно теперь показывать основания, на коих должна утверждаться наша система преподавания Философии; после сказанного мною, думаю, нельзя уже сомневаться, чтоб основания эти не были: священное уважение к Религии, неколебимая верность Монарху и безусловное

40

повиновение существующим законам» .

Бедный Фишер! Воистину нелегко доказывать необходимость и ценность философии, отрицая за положительной философией всякое применение и допуская ее разве лишь как средство внушения верности императору в России эпохи Николая I. Несколько лет спустя Давыдов41 вернулся к этой задаче, но преуспел не более Фишера и Уварова, не найдя в народности иного содержания, кроме «верности самодержавию и утвердившемуся порядку».

Идея правительственной философии разваливается, поскольку содержит внутреннее противоречие. В попытке приостановить этот распад Уваров был не более удачлив, нежели Магницкий. После их неудачных попыток государству оставалось лишь вновь объявить философии войну.

Примечания

Погодин ранее уже отмечал, что население России было автохтонным (см. выше: С. 213). Надеждин — а затем и славянофилы — настаивали на особом характере этого населения.

Надеждин И. И. Летописи отечественной литературы. Отчет за 1831 год//Телескоп. 1832. № 14. С. 240.

Хорошо видны преимущества такой концепции, позволяющей, так сказать, сидеть сразу на двух стульях, указывая в одно и то же время на древность расы и юность народа.

Чаадаев П. Я. Соч. и письма. Т. 1 / Под ред., с предисл. и прим. М. О. Гершензона. М., 1913. Т. I. С. 18.

О Каченовском и его чрезмерной критичности и скептицизме см.: Милюков П. И. Главные течения русской исторической мысли. 2-е изд. М., 1898. С. 266 ел.; Иконников В. С. История русской историографии. Т. 1. Киев, 1891. С. 160 ел.

' Надеждин Н. И. Европеизм и народность в отношении к русской словесности // Телескоп. 1836. № 1. С. 5.

Как мы видим, идеи Чаадаева и Киреевского не прошли мимо На- деждина.

О Надеждине см. статьи Н. К. Козмина (Журнал Министерства народного просвещения. 1907. № 3, 6, 7).

Плетнев П. А. О народности в литературе // Журнал Министерства народного просвещения. 1834. № 1. С. 2 (паг. 2-я).

1(1 Любопытно, что Плетнев не испытывает ни малейших сомнений относительно происхождения термина: народность, как мы уже отмечали выше, есть калька с немецкого Volkstum, введенного Яном. См.: Grimm J. и. W. Deutsches Worterbuch. S. V.

Об Уварове см. введение к его «Melanges» (автор L. Leonzon le Due: Р., 1856). Формула Уварова не была простым воспроизведением националистического и ксенофобного оптимизма правительства, выражением которого в литературе служили писания Булгариных и Гречей. Те ограничивались противопоставлением России с ее «патриархальными до-бродетелями, ее верой и нравами», ее непоколебимой верностью трону (в этом — вершина ее морального совершенства) распадающемуся, извращенному, безнравственному и неверующему Западу, сотрясаемому революциями и т. д. Тут уже намечена тема «дряхлеющей Европы», подхваченная Шевыревым в 1841 г. Уваров хотел совсем другого, он желал национальной цивилизации. Он знал, что она пока отсутствует, и стремился развить ее «в согласии с взглядами и предположениями прави-тельства».

См.: Циркулярное предложение г. управляющего Министерством народного просвещения начальствам учебных округов, о вступлении в управление Министерством // Журнал Министерства народного просвещения. 1834. № 1.С. XLVIX-L.

Уваров хотел сделать Россию посредницей между Европой и Востоком. Он настаивал на необходимости изучения восточных языков. См. в этой связи его брошюру: Ober das Studium des Orients. Breslau, 1819.

Десятилетие Министерства народного просвещения: 1833—1843. СПб., 1864. С. 3. (Вступление министра народного просвещения С. С. Уварова.)

Там же. С. 106, 107.

В этом глубокое различие между Уваровым и его владыкой, Николаем I. Уваров мечтал о творческой деятельности, «согласной с взглядами и предположениями правительства». Николай то ли полагал ее утопией, то ли вообще не особенно думал о науке и просвещении, помимо их чисто материальной стороны, и потому довольствовался «согласием с взглядами правительства» и покорным ему подчинением. Уваров хотел творчества по приказу, тогда как Николаю I было довольно подчинения приказам.

Журнал Министерства народного просвещения. 1834. № 1. С. ГУ

Не имел ли здесь министр в виду Чаадаева?

Там же. С. V, VI.

См. выше о молодости России.

Греч и Сенковский — пособники либерализма!

НикитенкоА. В. Записки. Т. 2. СПб., 1881. С. 191. (Запись 1835 г.)

Пыпин говорит, что для Уварова народность сводилась к защите крепостного права. См.: Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. 3. СПб., 1891. С. 232.

Известно, что Уваров закончил осознанием того, что польза от философии спорна, тогда как вред от нее возможен. Вследствие этого кафедры философии в российских университетах были упразднены.

Классическое образование было признано опасным в 1848 г. Ныне евразийцы твердят о его вредности и недалеки от того, чтобы объяснять падение русской монархии разлагающим воздействием классического образования.

№ Плетнев П. А. О народности в литературе. С. 14.

См.: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 2. 2-е изд. СПб., 1899. С. 322 ел.

См. в дневнике Никитенко запись от 1 июня 1847 г.: «Вчера, то есть 31 мая, состоялось чрезвычайное собрание совета в университете под председательством попечителя (...) Читали предписание министра, составленное по высочайшей воле и где объясняется, как надо понимать нам нашу народность (...) Народность наша состоит в беспредельной преданности и повиновению самодержавию».

-" Фишер А. А. О ходе образования в России и об участии, какое должна принимать в нем философия // Журнал Министерства народного просвещения. 1835. Ч. 5. С. 28—29.

'" Там же. С. 31. См.: АпсШоп /. Essai sur la philosophic de l'histoire. Vol. 6. 2 ed. P., 1809. P. 120; LerminierE. De l'influence de la philosophie au XVIIIе siecle sur la legislation et la sociabilite du XIXе. P., 1833. P. 177.

Фишер А. О ходе образования в России ... С. 30—31. Там же. С. 39. Состояние философии примерно в ту же эпоху совсем иначе и куда вернее оценивал Сидонский: «Слабо изучение философии в нашем отечестве; самостоятельных произведений по сей отрасли умственных изысканий почти и вовсе не видно (...) Умственные произведения народов, предваривших нас на поприще образования, не должны остаться бесплодными, перешел на нашу почву (... ) Гений славян должен со временем и на них положить печать своего величия»; «о философии мы знаем только по слухам или отголоскам чужеземным» (Си- донский Ф. Ф. Введение в науку философии. СПб., 1833. Предисловие; С. 314). За это он поплатился — Уваров никогда не простил ему скептицизма и независимости суждений. Помимо прочего, у Сидонского имелось свое мнение о судьбах и будущей роли России — и это была идея, которая получила в дальнейшем широкое распространение в России. Она вновь появляется у Соловьева. Соловьев полагает, что, расположенные между богатым внутренней жизнью, но бедным деятельностью Востоком и независимым, предприимчивым и активным Западом, представляющие долгое время некое начало неподвижности, мы, возможно, слишком подпали влиянию Запада. Нам нужно понять свою судьбу, а она заключается в том, чтобы сохранить это срединное положение, отведенное нам самой природой. Наше знание человеческой природы должно предостерегать нас и от преувеличенно высокой оценки разума, и от его принижения; нам не следует ни слишком сдерживать движение разума, ни сковывать полет нашего воображения.

Фишер А. О ходе образования в России... С. 35.

Там же. С. 31. Тема «дряхлеющей Европы» и «гниющего Запада» и сопровождении пророчеств о скором его упадке с утомительной монотонностью повторяется уже сотню лет. Мы уже говорили, что Untefgang des Abendlandes никак нельзя считать новой идеей.

-ъ Там же. Стоит напомнить, что в этом Уваров с Фишером сходились с Пушкиным, который в своей записке Николаю I также отмечал недостатки частного образования и считан необходимым его огосударствление.

Заметим, впрочем, что какой-то контроль был действительно необходим, поскольку домашние учителя и наставники часто были людьми без должной квалификации. От того времени дошло множество анекдотов о самозванных наставниках.

Там же. С. 43.

См. выше: С. 91. Уже Рунич упрекал Галича за то, что тот излагает философию без опровержения содержащихся в ней учений.

Фишер А. О ходе образования в России ... С. 65.

Там же. С. 67.

Москвитянин. 1840.