Любовь к богатству и деньгам

Прекрасное описание этой разновидности любви, способной переходить во всепоглощающую страсть, дает А. С. Пушкин в драме «Скупой рыцарь». «Рыцарь» (без кавычек здесь трудно обойтись), спустившись в подвал к своим сокровищам, произносит в одиночестве монолог, раскрывающий и глубину гложущей его страсти, и ее истоки, и ее разрушительный характер:

Как молодой повеса ждет свиданья С какой-нибудь развратницей лукавой Иль дурой, им обманутой, так я Весь день минуты ждал, когда сойду В подвал мой тайный, к верным сундукам.

Счастливый день! могу сегодня я В шестой сундук (в сундук еще неполный)

Горсть золота накопленного всыпать.

Зблото — это безграничная, как кажется Скупому, власть.

Могу взирать на все, что мне подвластно.

Что не подвластно мне? как некий демон Отселе править миром я могу;

Лишь захочу — воздвигнутся чертоги;

В великолепные мои сады Сбегутся нимфы резвою толпою;

И музы дань свою мне принесут,

И вольный гений мне поработится,

И добродетель, и бессонный труд Смиренно будут ждать моей награды.

Золото представляет собой символ целой гаммы тяжких человеческих чувств и страданий, которые может представить и пережить, относясь к ним свысока, его владелец:

А скольких человеческих забот,

Обманов, слез, молений и проклятий Оно тяжеловесный представитель!..

Да! если бы все слезы, кровь и пот,

Пролитые за все, что здесь хранится,

Из недр земных все выступили вдруг,

То был бы вновь потоп — я захлебнулся б В моих подвалах верных.

Большое золото не может не быть связано со многи- 'ми преступлениями, и его владелец испытывает чувство, близкое чувству преступника, расправляющегося со своей жертвой:

Нас уверяют медики: есть люди,

В убийстве находящие приятность.

Когда я ключ в замок влагаю, то же Я чувствую, что чувствовать должны Они, вонзая в жертву нож: приятно И страшно вместе.

И наконец, золото дается нелегко, оно представляет собой овеществленные груд и жизнь его владельца, его многообразные желания, задушенные тяжкой страстью накопительства.

Кто знает, сколько горьких воздержаний,

Обузданных страстей, тяжелых дум,

Дневных забот, ночей бессонных мне Все это стоило? Иль скажет сын,

Что сердце у меня обросло мохом,

Что я не знал желаний, что меня И совесть никогда не грызла, совесть,

Когтистый зверь, скребущий сердце...

Но власть, даваемая Скупому накопленным золотом, иллюзорна, он не в силах расстаться даже с его частицей:

Нет, выстрадай сперва себе богатство,

А там посмотрим, станет ли несчастный То расточать, что кровью приобрел.

Вся жизнь Скупого направлена на одну цель: возведение «державы золота». Эта цель достигнута, но жизнь обрывается ничем: цель оказалась бессмысленной. Словами «Ужасный век, ужасные сердца!» заканчивает Пушкин свою трагедию.

Времена с тех пор изменились, но любовь к богатству и ее едва ли не непременная спутница — скупость не умерли вместе со своим верным «рыцарем».

Нужно, впрочем, отметить, что стремление ко все большему богатству хотя и провоцирует скупость, но эти две черты характера вполне могут расходиться. Ярким примером человека, отличавшегося непомерной любовью к почестям и богатству и одновременно транжирившим деньги безоглядно, является Александр Меньшиков, «Алексашка», как называли этого сподвижника Петра I современники за известную легкомысленность и непредсказуемость поступков. «Людей, которые любят деньги только за то, что их можно транжирить,— писал Л. Вовенарг,— никак не назовешь скупцами. Ску-пость — это величайшее недоверие к обстоятельствам жизни, это старание уберечься от прихотей судьбы чрезмерной осмотрительностью, и проявляется она в жадности, принуждающей все время оберегать, укреплять наше благосостояние. Низменная и плачевная мания, которая не требует ни знаний, ни здравого рассудка, ни молодости; именно поэтому, когда чувства начинают нам изменять, она одна занимает место всех прочих страстей» {.

Любовь к деньгам имеет определенную социальную предпосылку: неуверенность в будущем, желание обезопасить себя перед лицом превратностей судьбы.

«...Деньги и власть,— пишет Г. Гессе,— изобретены недоверием. Кто не доверяет жизненной силе в себе самом, у кого нет этой силы, тот восполняет ее таким заменителем, как деньги. А кто верит в себя, кто не желает ничего другого, кроме как свободно и чисто изжить собственную судьбу, испить свою чашу, для того эти тысячекратно превознесенные и переоцененные вещи (деньги и власть) становятся второстепенными, вспомогательными инструментами жизни, обладание и пользование которыми может быть приятным, но никогда не бывает решающим» ‘.

Если это и верно, далеко не каждый рискнет положиться только на свой талант, везение и упорство, на ту таинственную силу в себе самом, что «призывает жить и помогает расти», о которой так хорошо говорит Гессе. Плохо, когда корыстолюбие, алчность доводится до багрово-красного жара, испепеляющего сердце. Но желание минимальной устойчивости в жизни, особенно у пожилого человека, вполне понятно.

Христос призывал уподобиться лилиям, не пекущимся о завтрашнем дне. Через тысячу с лишним лет Франциск Ассизский, основавший орден францисканцев, не владеющий никакой собственностью, наставлял: «Прошу вас, братцы, будьте мудры, как брат наш одуванчик и сестра маргаритка, ибо они не пекутся о завтрашнем дне, а у них короны, как у королей и властителей, и у Карла Великого во всей его славе» . Франциск напутствовал желающего вступить в его братство: не стоит бежать за разбойником, чтобы отобрать свои башмаки, а лучше побежать за ним и подарить ему чулки. В этих наставлениях и осуждение своекорыстия, и даже кроткая насмешка над самой идеей собственности. Но сохранить в реальной жизни верность евангельскому идеалу беззаботной лишенности всякой собственности, очевидно, невозможно. Идеал высок, как Эверест, вершины его достигают лишь единицы, да и то опираясь на тех, кто остался на равнине.

Страсть к деньгам и богатству является наиболее примитивной формой воли к власти.

В стремлении к накоплению все большего богатства определенную роль может играть также экзистенциальный вакуум — утрата человеком ясного ощущения смысла своей жизни, явление, достаточно распространенное в наши дни. В основном такой вакуум проявляется в потере интереса к прежним целям и в состоянии скуки. А. Шопенгауэр когда-то говорил, что человечество, по-видимому, обречено вечно колебаться между двумя крайностями — нуждой и скукой. Действительно, в наше время с прогрессом производительных сил скука обретает способность ставить проблемы едва ли не с той же остротой, что раньше нужда. Глубинная человеческая потребность в осмысленности жизни может ком-пенсироваться стремлением к власти, включая наиболее простую форму такого стремления — желание богатства.

Жизнь со смыслом предполагает включенность индивида в систему социальных взаимосвязей, прямую или косвенную «задейственность» его в ней. Никому не нужный и никем не «востребуемый» человек лишает свое существование даже субъективного, эгоцентрического смысла. Без той или иной формы отождествления себя с миром, без возможности «отдавать», «жертвовать», «дарить» и вместе с тем «отбирать», «за-имствовать», «принимать» человеческая жизнь превращается в подобие растительного существования. «...Каждый из моих поступков,— пишет Ж.-П. Сартр,— призван указать на максимальную толщу «возможного мира» и должен представить меня связанным с наиболее обширными сферами этого мира независимо от того, дарю ли я мир любимому и пытаюсь выступить в качестве необходимого посредника между ним и миром или просто манифестирую своими действиями свою бесконечно разнообразную власть над миром (деньги, влияние, связи и т.

Любовь к богатству имеет определенный психологический аспект, существенность которого отмечает и Пушкин в «Скупом рыцаре».

Психологи с помощью термина «мое» обозначают все то, что субъект считает относящимся к его «я», и прежде всего, разумеется, свое тело. Границы «моего» включают, помимо тела, некоторые объекты, близких нам людей, воспоминания, мысли и т. д., относительно которых верно, что при их утрате мы реально чувствуем себя «лишенными чего-то». «Мое» можно сравнить с территорией, которую защищает животное и на которой оно атакует постороннего. Американский психолог У. Джемс пишет о нашей «физической личности», границы которой не совпадают с поверхностью нашего тела. «Старая поговорка, что человеческая личность состоит из трех частей: души, тела и платья,— нечто большее, нежели простая шутка. Мы в такой степени присваиваем платье нашей личности, до того отождествляем одно с другим, что немногие из нас дадут, не колеблясь ни минуты, решительный ответ на вопрос, какую бы из двух альтернатив они выбрали: иметь прекрасное тело, облеченное в вечно грязные и рваные лохмотья, или под вечно новым костюмом с иголочки скрывать безобразное, уродливое тело. Затем ближайшей частью нас самих является наше семейство, наши отец и мать, жена и дети — плоть от плоти и кость от кости нашей.

Денежные знаки в их современном виде — бумага, испещренная краской и вряд ли на что еще пригодная, кроме своей прямой функции — служить всеобщим эквивалентом обмена. Один миллиард рублей — это пачка плотно сжатых сторублевых ассигнаций длиной в один километр. Такие утилитарные, прозаические вещи, как денежные знаки (особенно при большом их количестве), гораздо труднее относить к своей «физической» личности, чем легко обозримое золото, с давних пор окруженное ореолом почитания, тайны, а нередко и преступления. В еще большей мере это относится к лишен-ному осязаемой конкретности счету в банке, который, пожалуй, только скупец без колебаний включит в «продолжение собственного тела», в психологическое «мое». В этом плане пушкинский Скупой, оглядывающий и ощупывающий свои богатства, получал большее эмоциональное удовлетворение, чем современный богач.

Можно сказать, что психологические предпосылки любви к деньгам с отказом от золота как средства обращения в какой-то мере ослабли.

Корыстолюбие осуждалось всегда. Еще в Писании недвусмысленно сказано: «Корень бо всех зол есть сребролюбие» (I Тим., 6, 10). Хотя последнее прямо не фигурирует в ряду смертных грехов, еще с конца средних веков стало укрепляться убеждение, что именно необузданная алчность ведет к гибели мира. «Ни одно зло этого времени,— пишет Й. Хёйзинга в книге «Осень средневековья»,— не поминается чаще корыстолюбия. Гордыню и корыстолюбие можно противопоставить друг другу как грехи прежнего и нового времени». Гордыня считалась главным грехом в феодальную, иерархическую эпоху, истоком и причиной всякого зла: возгордившись, Люцифер положил начало всяческой гибели; из гордыни, говорил блаженный Августин, грехи вырастают, как растение из семени. С началом разложения феодального общества и усилением власти богатства «прежнее богословское подчеркивание Гордыни заглушается,— говорит Хёйзинга,— постоянно увеличивающимся хором голосов тех, кто всевозможные бедствия этого времени выводит из бесстыдно возрастающей алчности,— как ни проклинал ее Данте: «Слепая алчность!»

Позднее средневековье было, судя по всему, лучшим периодом для тех, кто одержим страстью к деньгам и богатству. Хёйзинга раскрывает социальные предпосылки этой страсти: «Алчность — порок того периода, когда денежное обращение перемещает, высвобождает предпосылки обретения власти. Человеческое достоинство оценивается теперь путем простого расчета. Открываются доселе невиданные возможности накопления сокровищ и удовлетворения неукротимых желаний. Причем сокровища эти еще не обрели той призрачной неосязаемости, которую придало капиталу современное развитие финансов; это все еще то самое желтое золото, которое прежде всего и возникает в воображении. Обращение с богатством еще не превратилось в автоматический или механический процесс из-за долгосрочных капиталовложений: удовлетворение ищут в неистовых крайностях скупости — и расточительства. В расточительстве алчность вступает в союз с прежней гордыней» ’.

В капиталистическом обществе, не только сохраняющем, но и увеличивающем влияние денег, корыстолюбие тем не менее изменяет свою форму. Оно утрачивает свою, так сказать, непосредственность и чистоту, эмоциональную насыщенность и напряженность. Это особенно заметно в современный период, когда капитализм развернул свои потенции и стабилизировался.

Сейчас уже не принято выставлять свои богатства напоказ и самодовольно гордиться ими. Они дают власть — возможно, большую, чем раньше,— но эта власть является по преимуществу непрямой. Можно вспомнить, что один из самых богатых людей Америки, Н. Рокфеллер, вложивший в свою избирательную кампанию больше средств, чем любой другой претендент, так и не стал президентом Соединенных Штатов. Разница между богатством и сверхбогатством внешне становится не особенно заметной, она уже не дает очевидных преимуществ. В статье «Американские миллионеры: кто они?» А. Зайченко пишет, например,

о «сверхбогачах» (их личное состояние оценивается выше 1 миллиарда долларов): «О реальных размерах их текущих доходов имеются лишь отрывочные сведения... С точки зрения размеров и качества личного потребления «сверхбогачи» не отличаются от «магнатов» (от 100 миллионов до 1 миллиарда долларов) и даже «баронов» (100 миллионов долларов). Более того, им нет нужды особо демонстрировать свое богатство и значимость. Скорее наоборот, они избегают гласности, перенимают нормы этикета аристократии и соблюдают чаще всего умеренность в быту, сдержанность в поведении, отличаются щедрой благотворительностью. Их список изменчив, в нем постоянно происходит движение, появляются новые имена» *. Как замечает Й. Хёйзинга, «именно сочетание с примитивной гордостью придает алчности в период позднего средневековья нечто непосредственное, пылкое и неистовое, что в более поздние времена, по-видимому, безвозвратно утрачивается» .

В условиях социализма социальная значимость денег, даваемые ими преимущества, воздействие богатства на воображение и поведение окружающих суживаются. Деньги, взятые сами по себе, перестают быть непосредственным символом власти и влияния и вызывают зачастую не зависть, а плохо прикрытое недоброжелательство.

Р. Декарт, как уже говорилось, различал три вида влечений: любовь как желание добра тому, кого любят (таково, к примеру, отношение родителей к своим детям); любовь-вожделение, связанную с желанием обладания (как в случае с любимой женщиной); пожирающую страсть, только напоминающую любовь, но не более. Честолюбец, скупец, пьяница или насильник «стремятся к обладанию предметами их страстей, но они совершенно не питают любви к самим предметам».

Вряд ли Декарт прав, сближая честолюбие и страстное стремление к богатству с алкоголизмом и ему подобными явлениями, которые трудно даже назвать «страстями». Выражения «любовь к чести», «любовь к деньгам» обычны в нашем языке, но в нем нет ни «любви», ни «страсти к алкоголю», а есть только «пристрастие» к нему.

Влечение к деньгам скорее напоминает все-таки любовь, чем болезненное пристрастие, подобное влечению алкоголика к вину или наркомана к наркотику. Алкоголизм и наркомания — болезни, влечение к деньгам — социальное явление, которым не интересуются ни медицина, ни психиатрия. Как и всякая любовь, это влечение представляет собой стремление к опре-деленным социально значимым ценностям, обладанию ими и их использованию. Оно является глубоко эмоциональным чувством, а не интеллектуальной склонностью или болезненным пристрастием, и зависит оно как от внешних, общепринятых ценностей, так и от внутрен-них ценностей самого индивида.

Другое дело, что влечение к деньгам не является «чистым металлом». В нем сплавлены самые разнородные компоненты, подобные стремлению к власти, исключительному положению, почету, уважению, роскоши, комфорту, независимости, возможности делать благодеяния и т. д. И вместе с тем это влечение не сводится, как кажется, к какой-то другой страсти, более простой и, так сказать, более фундаментальной. Вопреки широко распространенному представлению, оно не является только формой обнаружения любви к власти, более глубоко укорененной в человеческой сущности. По сравнению со стремлением к власти влечение к деньгам более поверхностно. Через него зачастую выража-ются другие виды любви, оно усиливается и ослабляется в зависимости от сочетания с ними. Но оно тем не менее выглядит вполне самостоятельным. Без его упоминания перечень возможных видов любви является явно неполным.

Влечение к богатству, к деньгам (как и любовь к чести) представляет особый интерес для философского анализа. Оно с особой наглядностью показывает не только то, что формы проявления каждого из видов любви меняются от эпохи к эпохе, но и то, что по меньшей мере некоторые из этих видов исторически преходящи.

Влечение к богатству и деньгам начало зарождаться еще в период распада первобытного общества. Оно окрепло в сословном феодальном обществе и достигло своего эмоционального пика в период его разложения, когда вступило в союз с гордыней и тесно переплелось со стремлением к власти, чести и т. д. «Золотой век» этой любви, можно полагать, уже позади, причем характерно, что он пришелся не на сформировавшийся капитализм, а на период перехода от феодализма к капитализму.

Богатство и деньги существовали не всегда, и, можно думать, когда-то их не будет. Исчезнет само представление о «богатстве» как о том, что различает, разъединяет и противопоставляет людей друг другу, дает одним решающие преимущества перед другими. Тем самым потеряет свой предмет и любовь к нему. Вряд ли кто об этом пожалеет: для человеческой

любви всегда найдутся более достойные предметы.

Совершенствование общества — это, как кажется, одновременно и совершенствование возможных в нем видов и форм любви.