ФИЛОСОФИЯ НАУКИ В РОССИИ: МАРАФОН С БАРЬЕРАМИ

илософия, если она не хочет впасть в скептицизм и в нигилизм, всегда

притязала на универсальность, на тотализацию частичного жизненного

и научного опыта. Не близка ли она в этом идеологии вообще и тотальной идеологии в частности? Не послужила ли философия уже одним этим истоком тоталитаризма? Не были ли импульсы ее движения тоталитаристскими по своему существу? И чем же отличается стремление к универсальности, присущее философии, от такого же стремления науки, которое также универсализирует свой подход к объекту и выбранный метод исследования?

Вопросы, которые здесь поставлены отнюдь не безобидны, поскольку они касаются не только истории философии в России, но и тех тоталитарных соблазнов, которые присущи философии и исток которых — поиск универсальной позиции, стремление представить свою позицию (или позицию исследовательской группы) в качестве универсальной.

Вопрос заключается в том, можно ли ограничить дискурсивную практику философии лишь попытками создать унифицированную теоретическую систему, в которых бы угасли не только все импульсы движения, но и вся разноголосица мнений? Не отождествляем ли мы специфический конкретно-исторический образ философии — ее системный образ — с историческим многообразием философских позиций, в том числе и относительно науки? Не высекаем ли мы в поле философских размышлений о науке лишь одну просеку — просеку унифицированной философии, построенной по образу и подобию аксиоматико-дедуктивных систем? Дискурсивная практика философии не только воспринимала критерии научности, принимаемые научным сообществом, но и артикулировала, формировала и выявляла их пределы.

• Идея тотализации приводила к деформациям и внутри философии, и внутри науки.

Противостояние различных философских концепций науки во многом объясняется альтернативностью тех методов науки, которые универсализируются в философии науки. Многообразие научных методов и принципов гомогенизируется, редуцируясь лишь к одному из методов или к ряду принципов, которые считаются наиболее значимыми и представительными для всего научного знания. Таким методом долгое время выступал аксиоматико-дедуктивный метод Евклида, который служил идеалом построения методологии, построения даже корпуса теологического и метафизического знания (например, у Алана Лилльского в XII в., Вейгеля и Спинозы в XVII в.) и в настоящее время служит такого рода эталоном (например, для фон Неймана при построении квантовой механики), затем гипо- тетико-дедуктивный метод, развитый Ньютоном в методе принципов механи-ки, принятый Дарвиным в биологии и ставший методом построения новых ис-следовательских областей на рубеже XIX-XX вв. Можно напомнить полемику между сторонниками эксперимента в биологии (К.

Сразу же отметим те особенности философии и науки, которые по своей сути представляли собой вызов идее тотализации и идеологии тоталитаризма. Если отождествить дискурсивную практику философской и научной мысли с идеей тотализации, то из дискурсивной практики элиминируются мотивы, свидетельствующие о многообразии оснований научного поиска и научных исследований. Уже в первой половине XX в. были известны логицизм Фреге и Рассела, интуиционизм Я. Брауэра и А. Гейтинга, формализм Гильберта и фон Неймана. Во второй половине XX в. к ним добавились структурализм Н. Бурбаки, номинализм X. Филда, платонизм Гёделя, эмпирический реализм П. Мэдди. И это перечисление далеко не закончено. Плюрализм взглядов даже в такой науке, как математика, всегда претендовавшей и претендующей на однозначность и точность, касается не только математических объектов, но и стандартов доказательства и трактовки математического дискурса. Именно это многообразие было истоком построения различных (нередко альтернативных) философских концепций научного знания и, в частности, философии математики. О какой тотализации может идти речь, когда и реальная практика математика движется в контексте многообразия подходов? Сама идея тотализации, выраженная в форме универсализации какого-то единого подхода — будь то структуры, будь то значимость математической логики, противоречит плюрализму оснований математики и тем более плюрализму концепций, артикулирующих это многообразие оснований — концепций философии науки.

Кроме того, идея научности исходила и исходит из неявного или явного допущения непрерывности опыта. Тоталитаризм же основывался на принципиально ином допущении — допущении разрыва в научном опыте, дискретности опыта. Поэтому любой тоталитаризм притязает на создание нового человека, новой культуры, новой науки и проч. С этим связана идея научной революции, т.

Ориентация на новое, на свободный поиск — один из «скрытых параметров» творческого мышления. Эйнштейн писал о необходимости внутренней свободы для ученого, под которой он понимал «свободу разума, заключающуюся в независимости мышления от ограничений, налагаемых авторитетами и социальными предрассудками, а также от шаблонных рассуждений и привычек вообще» . Но это — свобода, вынуждаемая приверженностью определенным принципам, «свобода в рамках принятых оснований», которая не должна перерастать в научный догматизм и фанатизм. Позиция ученых, артикулирующих свою деятельность, состоит в том, чтобы, подчеркивая инновационность научного предприятия, одновременно настаивать на продолжении исследовательских традиций в научном поиске. Можно сказать, что установки ученых амбивалентны — и свободны, и консервативны, и раскрепощены, и «закрепощены» определенными принципами . Инновации в контексте определенных традиций, трансформация категориального и методологического аппарата на базе определенной догмы (не догмата!) — такова суть исследовательских усилий.

Жизнь науки протекала и протекает в постоянной критике полученных результатов, выбранных путей исследований и методов исследования. Критицизм науки и соответственно философии науки — важнейшая характеристика любой исследовательской программы — и научной, и метафизической. Критицизм можно назвать ядром любой программы. Он представлен не только в антино- мичности теоретической механики Лейбница и Ньютона, оптики Ньютона и Френеля, противостояния Эйнштейна квантовой механике Бора, но и в обыденной научной практике: в ощущении незаконченности научного поиска, в выявлении слабых мест в позициях своих оппонентов, в их экспериментах и теоретических конструкциях.