ЭТОС И РИТОРИКА

Риторика в классической античности понималась как «философия речи» и с самого начала противопоставлялась «софистической риторике». Слово «софист» поначалу обозначало человека, который учит, обладает знаниями для того, чтобы учить. Затем его смысл изменился: оно стало обозначать человека, обучающего за плату, за деньги. Софисты впервые фиксировали критерии ораторского искусства: грамматическую правильность и стилистическую своевременность, перенеся их из критериев поэзии как высшей формы словесного искусства. В противовес софистике начала развиваться педагогика, которая была ориентирована на практические цели и на полисные ценности, среди которых главными были справедливость, мужество, благочестие, благоразумие. Первым среди представителей такой педагогики был Сократ, а его преемниками были Исократ (436-338) и Платон (427-347).

Словесное творчество отождествлялось с творчеством вообще. И то, и другое называлось одним словом ло(т|оід, которое имеет различные значения: 'произведение', 'стихотворное сочинение', 'создание'.

Живое слово свободнорожденных составляло основу политической жизни — основу обсуждения и принятия государственных решений в народном собрании. Именно это содержание вкладывает Фукидид в уста Перикла . Итак, первым «топосом» речи было народное собрание, речи в котором были торжественные и совещательные. Исократ понимал риторику как «философию речи» или «философию риторики», включая в нее как изучение риторических приемов, так и средств принесения пользы и выражения разумности и добропорядочности оратора. По его мнению, «слово истинное, законное и справедливое есть образ души хорошей и верной»Подчеркивая многообразие форм речей, Исократ обратил особое внимание на политические речи, а в них — на этос оратора. Он отметил особый — вероятный — статус знания в контексте риторики, в частности, в своей биографической энкомии «Бусирис», где он противопоставляет «вероятное» и «должное». Алкидамант — ритор, упоминаемый Аристотелем в «Риторике», — называл риторику диалогикой.

Другим «топосом» речи был суд. Если для софистов главное в судебных речах достичь «должного» (по их мнению) эффекта — принятия соответствующего решения, используя при этом все возможные средства, то для тех мыслителей, которые подчеркивали важность аргументативности речей во имя поиска истины далеко не все аргументы могут быть использованы в судебных речах.

Аристотель, обобщив риторскую практику (ссылок на ораторов в «Риторике», написанной в 329-323 гг., много: на Горгия — 4 раза, Исократа — 5 раз, упомянуты Продик, Ификрат, Каллистрат, Перикл и др.'), выдвинул новые критерии ораторского искусства — прежде всего уместность слова целям речи, удовольствие, получаемое от знания, и ясность речи.

В интерпретации логико-методологической специфики риторики Аристотеля, понимания им статуса знания аподиктического и диалектически вероятного в настоящее время существуют три принципиально различные точки зрения. Первая позиция представлена немецким историком философии В. Гримальди, для которого предметом «Риторики» Аристотеля является природа дискурса и выявление его принципов, причем язык рассматривается как средство коммуникации. Риторика, подобно диалектике, является методологией — методологией дискурса оратора с другими людьми и ставит перед собой цель достичь убеждения. Для Гримальди энтимемы образуют центральное методологическое средство аристотелевской риторики. Он подчеркивает логический характер энтимемы, ее связь с дедукцией и связь примеров с процедурой индукции. Энтимему он называет структурным элементом риторического дискурса.

Вторая позиция выражена в разведении логики аподиктического силлогизма и вероятностной логики риторического дискурса, которое характерно для работ X. Перельмана .

И, наконец, третья и более перспективная позиция выражена Зубовым, который еще в 1926 г. не только провел разграничение между тремя видами речей — аподиктической, диалектической и риторической и соответственно между раз-личными видами логик, но и наметил интерпретацию аподиктической логики как частного случая топической логики, представленной в «Топике».

Конечно, никто из вышеупомянутых авторов не отрицает того, что в «Риторике» Аристотель использует топическую методологию как логику изобретения и как логику вывода. «Метод в ней скорее динамичен, чем статичен. <...> Для Аристотеля топосы являются методологией диалектики, местом вероятного знания, тогда как в "Аналитиках" мы имеем методологию определенного знания, scientia» . Аристотель исходит из органического характера риторического дискурса, интегрирующим компонентом которого является энтимема, или сокращенный силлогизм. Способы убеждения, согласно Аристотелю, разделяются на технические и нетехнические, первые еще надо изобрести по определенному методу, а вторые — уже даны как нечто само собой разумеющееся. Но принципиальная черта аристотелевской риторики — отказ от ориентации на истинность или ложность вероятного знания, выраженного в риторических речах, и направленность на выработку убеждения в аудитории оратора. Поскольку риторика направлена на выработку убеждений, постольку она непосредственно касается таких моментов, которые в аподиктике не столь важны, — прежде всего этоса и пафоса слушающей аудитории.

Убеждение, по Аристотелю, является, во-первых, состоянием сознания — убеждением человека, являющееся результатом доказательства; во-вторых, логическим инструментом дедуктивного или индуктивного рассуждения; в-третьих, источником убеждения, которое движимо анализом объекта речи, изучением аудитории, оратора и всего эмоционального контекста. Убеждение оказывается прежде всего источником дискурса и состоит из обращения к сути дела, из этоса и пафоса, кроме того из дедуктивного и индуктивного рассуждений (убеждение как методологический инструмент, как средство организации аргументов), создающих убежденное сознание аудитории.

Стиль речи (lexis) интегрирует в себе этос, пафос и предметное содержание. Говоря об этосе совещательных речей, соответствующих способам государственного устройства, Аристотель обсуждает вопрос о том, как «сделать речи этическими» . Анализируя части энтимемы, Аристотель обращает внимание на изречения (максимы), которые, будучи средством для осуществления этического дискурса, свидетельствуют об определенном этосе говорящего и его аудитории.

Неотъемлемыми чертами всех речей, кроме научно-доказательных, являются этос и пафос. Научные же речи не отражают ни этоса, ни намерений, потому что не отображают целей . Это означает, что аподиктическую логику Аристотель выводит за пределы этически и эмоционально нагруженных речей. Она сугубо теоретична, связана с дедукцией из общих посылок или с индукцией партикуля- рий и отвлечена от контекста делаемых выводов.

Этос античными риторами рассматривался как нравственный облик человека, как совокупность устойчивых черт его характера, которому соответствуют не только его поступки, но и особенности его речи, стилистика, интонации и пр. Та-кая трактовка этоса нашла свое выражение в речах Лисия, Исократа, Демосфена и др. Наиболее ярким примером такой трактовки этоса являются, например, «Ха-рактеры» Феофраста. ВIV в. получила распространение «этопея» — литературный жанр, который стремится воспроизвести нравы или характеры в ораторской и повествовательной прозе . Аристотель существенным образом трансформирует все характеристики речей. «Этос» для него не ограничивается нравственным обликом выступающего: «...с помощью одних и тех же средств мы можем представить себя и других людьми, внушающими доверие в нравственном отношении» . Риторика и мыслится им как часть науки о нравах, или этики и политики. Аристотель составляет список добродетелей, наиболее полезных для других — справедливость, мужество, благоразумие, бескорыстие, великодушие, щедрость, рассудительность. Он указывает на «три причины, вызывающие доверие к говорящему, в силу которых мы верим без доказательств, — это рассудительность, добродетельность и доброжелательность» .

Поскольку речь всегда обращена к слушающим, необходимо иметь в виду и нравственный облик участников речевой коммуникации, прежде всего слушателей: участников Народного собрания, судебного разбирательства и др. Аристотель отмечает, «чтобы сделаться достойным слушателем [рассуждений] о прекрасном и правосудном и вообще о предметах государственной науки, нужно быть уже хорошо воспитанным в нравственном смысле» . Нрав говорящего имеет определенное значение, но решающее значение имеет сама речь и то, как она воспринимается слушателями. В соответствии с тремя видами слушателей, Аристотель различает три вида речей — совещательные, судебные и эпидейктиче- ские. Эти виды различаются и по своему отношению ко времени: совещательные речи обсуждают то, что может произойти, судебные — то, что уже произошло, эпидейктические — то, что происходит в настоящем времени. Обсуждая проблему блага, Аристотель проводит мысль, что благо — это то, чему рассудок отдает предпочтение и из чего он черпает способы убеждения. При этом «каждый ищет не блага вообще, а того, что для него представляется благом» . Обсуждая формы правления, он особо подчеркивает, что необходимо знание этоса, присущего каждой из форм государственного устройства — демократии, олигархии, аристократии и монархии. Анализируя несправедливые и справедливые поступки, Аристотель подчеркивает, что необходимо иметь в виду «не только сам поступок, но и намерение его совершившего, не только часть, но и целое» . Этос определяется намерением, а намерение — целью.

Особое внимание Аристотель уделяет страстям, или тому пафосу — эмоциональному началу, которое оказывает речь на слушателя. Среди негативных страстей он отмечает гнев, вражду, ненависть, страх, зависть, негодование, а среди альтернативных позитивных страстей — милость, любовь, дружба, сострадание и др. Речь должна обладать определенными аффективными характеристиками для того, чтобы привести слушателей в соответствующее настроение. Иными словами, страсти — это одновременно и характеристика самой речи, и того соответствующего настроения, которое она должна вызвать. Аристотель специально обсуждает вопрос о соотношении страстей души и нравственного склада человека, подразделяемого им на этос людей различных возрастов — юношей, зрелых и старых, богатых и жаждущих власти.

Анализируя способы убеждения, Аристотель обращается к анализу примеров и энтимем, их свойств и элементов, особо подчеркивая то обстоятельство, что и в показывающих, и в изобличающих энтимемах важно признание или непризнание посылок силлогизма противником . Иными словами, у Аристотеля всегда предполагается и артикулируется коммуникативная направленность речей, особенно судебных. Это заметно, например, в третьей книге «Риторики» об ораторском стиле (из чего и выросла вся позднейшая риторика, ставшая наставлением оратора), где Аристотель особо подчеркивает значение ясности различных видов речи и соответствие ее стиля страсти, этосу и предмету речи. Подчеркивая доказательность способов убеждения, он акцентирует внимание на цели речей: если в суде разгорелся спор о справедливости поступка и в таком споре один из противников оказывается лживым, то это может служить аргументом для неприятия его позиции, поскольку, если противник лжет в чем-либо, что не относится к делу, это может служить доказательством, что он лжет и в других случаях . Аристотель дает советы о том, как построить речь на суде: «сначала изложить собственные доводы, а затем выступить против доводов противника, опровергая их и разбивая заранее» . Иначе говоря, и стилистика, и композиция судебных речей должны быть движимы коммуникацией с другой стороной, должны быть ориентированы на опровержение доводов противной стороны.

Обратив внимание на коммуникативную природу и совещательных, и судебных речей, на то, что Аристотель назвал «общением при совместной жизни» \ он связывал этос с воспитанием и с приобретенными навыками, хотя и сохранил убеждение в том, что существует устойчивый нравственный облик человека (оратора, слушателя) — его характер. Вместе с тем его трактовка этоса была далека и от римской, и от современной риторик . Если Аристотель, разграничив два вида знаний — аподиктического и вероятного, смог указать на два различных способа существования и функционирования знания: с одной стороны, всеобщего, необходимого и доказательного знания в контексте силлогистики, и, с другой стороны, знания вероятного, правдоподобного в контексте риторики и комму-никации оратора со слушателями, то неориторика XX в. превратила этос в субъ-ективные, аффективные впечатления слушателя, которые зависят от приемов оратора. Иными словами, она не только ограничила этос осмыслением одной стороны во всей коммуникации — восприятием реципиента, но и превратила этос в пафос, в состояние его аффективных впечатлений и рецепций. Но уже в прошлом веке начался поворот философии к риторике, к анализу коммуникаций, коммуникативного сообщества, коммуникативного действия, психолингвистического изучения речевого сообщества.