ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОСТЬ ПРАВДЫ ИЛИ ОБЪЕКТИВНОСТЬ ИСТИНЫ: КОНФЛИКТНОСТЬ УСТАНОВОК ТВОРЧЕСКОЙ ЛИЧНОСТИ

ачиная с С. Кьеркегора, в философской литературе различаются два рода

истин и два типа отношения к истине. Одно из них пронизывает личность,

и это отношение не может быть отделено от личностного сознания.

Кьеркегор, противопоставляя научно-объективную и экзистенциальную истину, подчеркивал, что научное мышление абстрагируется от мыслящего субъекта: «Путь объективной рефлексии превращает субъекта в нечто безразличное, исчезающее. Путь к объективной истине уводит от субъекта, и по мере того как субъект и субъективность становятся безразличными, истина тоже становится безразличной. <...> Путь объективной рефлексии постоянно уводит от субъекта...» Объективный, научно общезначимый путь переноса личностной истины в объективное бытие интерпретируется здесь как опустошение, самоуничтожение подлинного сознания, как его самоубийство.

Это же различие научно-объективной и экзистенциальной истин приводит и Ясперс, противопоставляя два типа отношения к истине — экзистенциальное и объективное.

Эти два типа отношения к истине противопоставляет и А. Камю: «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь умирал за онтологический аргумент. Галилей, придававший значение только научной истине, тем более легко отрекся от нее публично, как только она поставила под угрозу его жизнь. В известном смысле он поступил правильно. Эта истина не стоила того, чтобы ради нее идти на костер. Вертится ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли — это с более глубокой точки зрения безразлично»

Само собой разумеется, что эти два типа отношения к истине ставят различные пределы гибкости мышления. В первом случае, когда истина касается самой личности ученого, его самосознания, веры и существования, мышление может пойти на компромиссы лишь до определенных пределов; если же речь зайдет об убеждениях личности, об «экзистенциальной основе» его взглядов, всякие сделки с совестью и власть предержащими кончаются. Во втором случае, когда существует уверенность в том, что истина все равно будет признана независимо от моего поведения, рассудок уговаривает замолчать совесть, отказаться от своей убежденности в истинности своих взглядов ради самосохранения, ради дальнейшей работы.

Границы гибкости мышления, калькулирующего поведение личности, взвешивающего на своих весах все доводы «за» и «против», здесь оказываются гораздо более широкими и могут привести и нередко приводили к предательству своих убеждений, своих взглядов, объективно-научной истины. Перенос истины в безличный, общезначимый план чреват обезличиванием своего отношения к истине, чреват предательством истины.

Эйнштейн писал о Галилее: «Что касается Галилея, я представлял себе его иным. <...> Он без особой нужды отправляется в Рим, чтобы драться с попами и прочими политиканами. Такая картина не отвечает моему представлению о внутренней независимости старого Галилея. Не могу себе представить, чтобы я, например, предпринял бы нечто подобное, чтобы отстаивать теорию относительности. Я бы подумал: истина куда сильнее меня, и мне бы показалось смешным донкихотством защищать ее мечом, оседлав Россинанта» Этой оценке Галилея созвучны и слова М. Лауэ, сказанные в год прихода к власти нацистов: «...Галилей в течение всего процесса должен был задавать себе вопрос: "Что все это должно означать? Ведь в фактах ничего не изменяется от того, что я или какой- нибудь другой человек что-либо утверждает или опровергает, от того, согласны с этим или против этого политические и церковные силы. Как бы познание этих фактов ни задерживалось какой-либо силой, все равно оно когда-нибудь про-бьет себе дорогу". И так действительно произошло, — продолжает Лауэ. — Не-возможно было задержать победное шествие учения Коперника» .

Иную интерпретацию личности и вклада Галилея в культуру, в том числе и в нравственную культуру, дает Б. Брехт. В пьесе «Жизнь Галилея» его интересует тема предательства истины, дегуманизации науки в условиях деспотического контроля над мыслью ученых, тех непоправимых последствий, которые имеет один неверный шаг ученого, и возрождение личности ученого, осознавшего в конце своей жизни необходимость борьбы за истину, выстрадавшего совершенно новый взгляд на научное творчество и смысл деятельности ученого.

Кто же прав в истолковании отношения ученого к истине? Те, кто усматривает в истине феномен, сам по себе уже значимый и способный пробить себе дорогу? Или те, кто подчеркивает необходимость личностного сопричастия истине? Те, кто считает истину объективной и говорящей за себя? Или же те, кто утверждает, что истина требует полноты человеческой личности и не может быть изъята из нее? А может быть, неправы и те, и другие?