d) ПРИНЦИП ИСТОРИИ ВОЗДЕЙСТВИЙ

Разумеется, такое требование не является герменев&тическим в смысле традиционного понятия герменевти&ки; речь идет не о том, что исследование должно поставить подобный действенно-исторический вопрос, который разрабатывался бы параллельно с вопросом, направленным непосредственно на понимание произве&дения. Это требование носит скорее теоретический ха- рактер. Историческое сознание должно отдавать себе отчет в том, что в той мнимой непосредственности, с которой оно обращается к произведению или преда&нию, постоянно присутствует также и этот другой вопрос, даже если историческое сознание о нем не не знает и соответственно не контролирует его поста&новку. Когда мы, находясь на той исторической ди&станции, которая обусловливает для нас герменевтиче&скую ситуацию в целом, стремимся понять какое-либо историческое явление, мы всегда и тотчас же оказы&ваемся под влиянием истории воздействий.

В мнимой наивности нашего понимания, с которой мы следуем масштабу понятности, «другое» до такой степени предстает перед нами с точки зрения «свое&го», что ни «свое», ни «другое» вообще уже не об&ретает голоса. Исторический объективизм, апеллируя к своей критической методике, затеняет то действен&но-историческое переплетение, в котором пребывает само историческое сознание. Методы его критики ли&шают почвы произвол и случайность актуализирующе&го панибратства с прошлым, однако при этом он соз&дает себе возможность со спокойной совестью отрицать не произвольные и не случайные, но основополагающие для целого предпосылки, направляющие его собствен&ное понимание, и соответственно, упускать ту истину, которая могла бы быть достигнута вопреки всей ко&нечности этого понимания. В этом смысле историче&ский объективизм подобен статистике, которая являет&ся столь удобным средством пропаганды именно пото&му, что говорит языком фактов и тем самым создает видимость объективности, каковая на самом деле за&висит от оправданности ее постановок вопроса.

Речь, следовательно, идет вовсе не о том, чтобы разработать историю воздействий в качестве самостоя&тельной вспомогательной дисциплины наук о духе,— требуется другое: научиться лучше понимать самих себя и осознавать, что во всяком понимании, отдаем мы себе в том отчет или нет, сказывается влияние этой истории воздействий. Впрочем, там, где наивная вера в метод ее отрицает, следствием может быть также и фактическое искажение познания. Из истории науки мы знаем это искажение как возможность неоп&ровержимого доказательства очевидно ложного. В це&лом, однако, власть истории воздействий не зависит от ее признания. Власть истории над конечным чело&веческим сознанием в том и состоит, что она прояв&ляется даже там, где человек, уверовав в свой метод, отрицает собственную историчность.

Действенно-историческое сознание есть прежде всего осознание герменевтической ситуации. Однако задача осознания какой-либо ситуации всегда влечет за собой совершенно особенные трудности. Ведь понятие ситуа&ции характеризуется тем, что мы ей не противопо&ставлены и потому не можем иметь о ней предметного знания31. Мы пребывем в ней, мы всегда гхреднаходим себя в какой-либо ситуации, высветление которой является для нас задачей, не знающей завершения. Это распространяется также и на герменевтическую ситуацию, на ситуацию, где мы стоим перед преданием, которое нам следует понять. Также и высветление этой ситуации, то есть действенно-историческая реф&лексия, не может быть завершено, однако эта неза&вершенность не свидетельствует о недостаточности реф&лексии, но заложена в самом существе того истори&ческого бытия, которое есть мы сами. Историческое бытие никогда не исчерпывается знанием себя. Всякое знание-себя вырастает из исторической пред-данности, которую мы можем назвать вместе с Гегелем субстан&цией, поскольку она служит основой для всех субъек&тивных мнений и отношений, а следовательно, предука&зывает и ограничивает также и все возможности по&нимания какого-либо предания в его исторической ина- ковости. С этой точки зрения задача философской гер&меневтики может быть определена так: она должна пройти путь гегелевской феноменологии духа в обрат&ном направлении, поскольку во всякой субъективности должна быть показана определяющая ее субстанциаль&ность.

Любое конечное настоящее имеет свои границы.

Правда, в сфере исторического понимания мы тоже нередко говорим о горизонтах, в особенности когда речь идет о притязаниях исторического сознания на то, чтобы видеть прошедшее в его собственном бытии: не через призму наших современных масштабов и предрас&судков, но в его собственных исторических горизонтах. Задача исторического понимания всякий раз включает в себя требование найти такой исторический горизонт, дабы то, что мы хотим понять, предстало перед нами в своих истинных пропорциях. Тот, кто пренебрегает историческим горизонтом предания, не может понять в его действительном значении содержание этого послед&него. Поэтому требование поставить себя на место другого, чтобы понять его, кажется вполне оправданным герменевтическим требованием. Спрашивается, однако, не забывает .

В обоих случаях понимающий как бы выводит се&бя на ситуации взаимопонимания. Он сам уже неуяз&вим. Вводя с самого начала точку зрения другого в контекст того, что он собирается ему сказать, он сообщает своей собственой точке зрения неколебимость и недосягаемость. Прослеживая процесс возникновения исторического мышления, мы видели, что оно и в са&мом деле совершает этот двусмысленный переход от средства к цели, то есть превращает в цель то, что является всего лишь средством. Текст, понятый историче&ски, лишается всяких притязаний на истину. Рассмат&ривая предание с исторической точки зрения, то есть погружаясь в ту или иную историческую ситуацию и пытаясь реконструировать ее исторический гори&зонт, мы думаем, что понимаем. В действительности мы принципиально отказываемся от всех попыток най&ти в предании обязательную и понятную для нас самих истину. Подобное признание инаковости другого, превращающее эту инаковость в предмет объективного познания, есть, таким образом, принципиальная при&остановка его притязания на истину.

Встает, однако, вопрос, соответствует ли это описа&ние действительному герменевтическому феномену.

Или же это рефлекс романтизма, своего рода ро&бинзонада исторического Просвещения, фикция необи&таемого острова, столь же надуманного, как и сам Ро&бинзон, этот якобы прафеномеи так называемого so&lus ipse? Подобно тому как любой одиночка никогда на самом деле не является одиночкой, поскольку он понимает других, а другие его, точно так же и замк&нутый горизонт, якобы охватывающий ту или иную культуру,— всего лишь абстракция. Историческая под&вижность человеческого бытия состоит в том, что оно никогда не привязано исключительно к какому-то од&ному месту и потому никогда не обладает действитель&но замкнутым горизонтом. Горизонт скорее есть некое пространство, куда мы попадаем, странствуя, и которое следует за нами в наших странствиях. Горизонты сме&щаются вместе с движущимся. Так и горизонт про&шедшего, которым живет всякая человеческая жизнь и который постоянно наличествует в качестве предания* всегда находится в движении. И приводит его в дви&жение отнюдь не историческое сознание. В историче&ском сознании это движение лишь осознает само себя.

Когда наше историческое сознание переносится в исторические горизонты, то речь идет не об удалении в какие-то чуждые миры, никак не связанные с нашим собственным, но все они, вместе взятые, образуют один большой, внутренне подвижный горизонт, который, выходя за рамки современности, охватывает историче&ские глубины нашего самосознания. В действительности, следовательно, есть только один-единственный горизонт, обнимающий собой все то, что содержит в себе исто&рическое сознание. Наше собственное и чуждое нам прошлое, к которому обращено наше историческое со&знание, участвует в построении этого подвижного го&ризонта, в котором и из которого всегда живет чело- веческая жизнь и который определяет ее в качестве предания и истоков.

Чтобы понять какое-либо предание, нужен, разумеет&ся, исторический горизонт. Однако не может быть и речи о том, что мы обретаем этот горизонт путем пе- ренесения-себя в ту или иную историческую ситуацию. Напротив, мы должны уже обладать горизонтом, чтобы иметь возможность подобного перенесения. Ведь что значит: перенесение-себя? Конечно же, не просто: отрешеиие-от-себя. Разумеется, это тоже необходимо, поскольку мы должны действительно представить себе иную ситуацию. Однако мы должны как раз привнести себя самих в эту ситуацию. Лишь таким образом осуществляется перенесение-себя. Если мы ставим себя, к примеру, на место другого человека, то мы понимаем его, то есть осознаем его инаковость, его неразложимую индивидуальность именно благодаря то&му, что мы ставим себя на его место.

Подобное перенесение-себя не есть ни вчувствова- ние одной индивидуальности в другую, ни приложение к другому наших собственных масштабов — оно всегда означает достижение более высокой общности, преодо&левающей не только нашу собственную партикулярность, но и партикулярность другого. Понятие горизонта напрашивается здесь потому, что оно дает выражение той возвышенной дальновидности, которой должен обла&дать понимающий. Обрести горизонт всегда означает: научиться видеть дальше, за пределы близкого и бли&жайшего,— не затем, чтобы потерять его из виду, но затем, чтобы в рамках более значительного целого и в более верных пропорциях видеть его лучше. Гово&рить вместе с Ницше о многочисленных сменяющихся горизонтах, в которые историческое сознание учит нас переноситься,— значит неправильно описывать это созна&ние. Тот, кто подобным образом теряет из виду самого себя, как раз лишен исторического горизонта, и рас&суждения Ницше о вреде истории для жизни относят&ся в действительности не к историческому сознанию как таковому, но к тому самоотчуждению, которое претерпевает это сознание, когда оно принимает мето&дику современной исторической науки за свою подлинную сущность. Мы уже подчеркивали: подлинное историче&ское сознание всегда имеет в виду также и свое соб&ственное настоящее, причем так, что оно видит как себя самое, так и историческое другое в правильных пропорциях. Для обретения исторического горизонта требуется, конечно, определенное усилие. Мы всегда захвачены ближайшим с его надеждами и страхами и всегда подходим к свидетельствам прошедшего с этим пристрастием к настоящему. Поэтому мы должны всегда заботиться о том, чтобы предотвратить чересчур по&спешное уподобление прошедшего нашим смыслоожидани- ям. Лишь в этом случае мы расслышим тот собственный, иной по отношению к нам смысл предания, который оно действительно сумело высказать.

Выше мы показали, что это происходит как процесс выделения. Рассмотрим теперь существо самого поня&тия выделения. Выделение всегда есть некое взаимо&отношение. Чтобы нечто было выделено, оно должно отделиться от чего-то другого, что в свою очередь должно отделиться от него. Поэтому всякое выделе&ние позволяет увидеть также и то, от чего отделяется нечто. Выше мы описали это как введение-в-игру на&ших собственных предрассудков. Мы исходили из того, что всякая герменевтическая ситуация определяется теми предрассудками, которые мы в нее привносим. Они образуют горизонт настоящего, поскольку они есть то, за пределами чего мы не способны видеть. Здесь же речь идет о том, чтобы предотвратить за&блуждение, будто бы существует жесткий набор мнений и оценок, определяющих и ограничивающих горизонт настоящего, и будто бы инаковость прошедшего отде&ляется от него как от некоего неколебимого основа&ния.

В действительности горизонт настоящего вовлечен в процесс непрерывного формирования, поскольку мы должны подвергать постоянной проверке все наши пред&рассудки. К подобной проверке не в последнюю оче&редь относится встреча с прошлым и понимание того предания, из которого исходим мы сами. Таким обра&зом, горизонт настоящего формируется отнюдь не без участия прошедшего. Не существует никакого гори&зонта настоящего в себе и для себя, точно так же как не существует исторических горизонтов, которые нужно было бы обретать. Напротив, понимание всег&да есть процесс слияния этих якобы для себя сущих горизонтов. Мы знаем, с какой силой осуществлялось это слияние в былые эпохи, с их наивным отноше&нием к себе самим и к своим истокам. При господ&стве традиции всегда имеет место такое слияние; Ведь там, где царит традиция, старое и новое всегда вновь срастаются в живое единство, причем ни то, ни другое вообще не отделяется друг от друга с полной определенностью.

Но если этих отделенных друг от друга горизонтов просто не существует, зачем мы вообще говорим о слиянии горизонтов, а не просто о формировании еди&ного горизонта, отодвигающего свои границы все даль&ше в глубь предания? Поставить этот вопрос — зна&чит осознать своеобразие той ситуации, когда понима&ние становится научной задачей,— осознать и то, что эта ситуация еще только должна быть разработана в качестве ситуации герменевтической. Всякая встреча с преданием, осуществляемая с исторической осознан&ностью, испытывает на себе напряжение, существую&щее между текстом и современностью. Герменевтиче&ская задача состоит в том, чтобы не прикрывать это напряжение с помощью наивного уподобления, но созна&тельно развернуть его. В силу этого герменевтическое отношение необходимо включает набросок исторического горизонта, отличающегося от горизонта настоящего. Историческое сознание осознает свою собственную ина- ковость и потому отделяет горизонт предания от свое&го собственного горизонта. С другой стороны, однако, оно само, как мы пытались показать, подобно наслое&нию над неизменно продолжающим свою деятельность преданием и потому тут же объединяет отделенное друг от друга, чтобы опосредовать себя самое с са&мим собою в единстве достигнутого им таким образом исторического горизонта.

Набросок исторического горизонта является, следова&тельно, лишь моментом в осуществлении понимания — он не окаменевает в самоотчуждении некоего прошедшего сознания, но настигается настоящим, которое вновь вклю&чает его в свой собственный горизонт понимания. При осуществлении понимания происходит действительно сли&яние горизонтов, которое вместе с набрасыванием истори&ческого горизонта туг же производит и его снятие. Мы обозначили контролируемое осуществление этого слияния как задачу действенно-исторического сознания. Эстетико- историчеекий позитивизм, следуя романтической герме&невтике, затемнял эту задачу — в действительности, одна&ко, именно здесь лежит центральная проблема герменевти&ки вообще. Это и есть проблема применения, присутству&ющего во всяком понимании.