Белая мифология Метафора в философском тексте0

Это, в целом, требует книги — и философии — о применении и о правильном применении философии. Интересно, что вовлечение в этот вопрос дает больше, чем обещает. Поэтому мы удовлетворимся главой, а применение будет заменено износом . Мы будем в первую очередь интересоваться определенным износом метафорической силы в философском обмене. Износ не просто настигает некую энергию тропа, которая иначе оставалась бы нетронутой; напротив, он должен составлять саму историю и структуру философской метафоры.

Как сделать его ощутимым, если не за счет метафоры? Например, в данном случае, — за счет слова износ. В действительности нельзя приблизиться к износу определенного лингвистического феномена, не дав ему некоего фигурального представления. Чем мог бы быть износ в собственном смысле слова, высказывания, значения, текста?

Возьмем на себя весь риск откопать пример (но только пример, чтобы распознать в нем распространенный тип) этой мета-

Жак Деррида flB Поля философии форы износа (метафоры), удвоение этой фигуры в самой себе, в «Саду Эпикура».

Почти в самом конце «Сада Эпикура» небольшой диалог между Аристом и Полифилом несет подзаголовок «или метафизический язык». Два собеседника обсуждают как раз чувственную фигуру, которая скрывается и изнашивается, вплоть до того, что полностью теряется из виду, в каждом метафизическом поня- ю тии. Абстрактные понятия всегда скрывают определенную чувственную фигуру. А история метафизического языка как будто смешивается со стиранием его действенности и износом его изобразительности. Само это слово — износ — не произносится, однако мы можем расшифровать его двойное значение: конечно, is стирание посредством трения, исчерпание, распыление, но также дополнительный продукт капитала, обмен, который, никоим образом не теряя вложения, заставляет их первоначальную стоимость приносить плод, увеличивая их возврат в форме доходов, процента, добавленной лингвистической стоимости, так что две 20 эти истории смысла остаются неразделимыми. «Полифил: Это было лишь сновидение. Мне снилось, что метафизики, когда они делают для себя язык, похожи [образ, сравнение, фигура для обозначения фигуральности] на точильщиков, которые точат то-чильным камнем не ножи или ножницы, а медали и монеты, чтобы 25 стереть с них экзерг, год и изображение. Когда они сделают так, что на их монетах в сто су уже не будет видно ни Виктории, ни Вильяма, ни Республики, они скажут: “В этих монетах нет ничего ни английского, ни немецкого, ни французского; мы извлекли их из времени и из пространства; они больше не стоят пять фран- зо ков — теперь они неоценимой цены, и их курс вырос бесконечно”. ^

Они правы в этом. Благодаря этому точильному ремеслу слова §

переставляются из физики в метафизику. Сразу видно, что они ?

при этом теряют; но не сразу — что они приобретают». -е-

Речь идет не О ТОМ, чтобы получить барыши С ЭТОГО сна, НО О 35 §

ло

том, чтобы увидеть, как в его скрытой логике прорисовывается ~~

абрис нашей проблемы, теоретические и исторические условия ее возникновения.

зом, предполагает — в соответствии со вполне классическим мотивом, общим местом XVIII в., — что чистота чувственного языка могла иметь хождение в начале языка и что etymon пер-вичного смысла остается всегда определимым, хотя и скрытым;

5 2) этот этимологизм истолковывает вырождение как переход от физического к метафизическому. То есть он пользуется абсолютно философским противопоставлением, которое само имеет собственную историю, причем метафорическую историю, чтобы судить о том, что неосознанно делает философия с мета- 10 форами.

Продолжение диалога подтверждает это — оно как раз ставит вопрос относительно возможности восстановления или оживления под метафорой того, что одновременно скрывает и скрывается, «изначальной фигуры» монеты, затасканной, истертой, от- 15 полированной в обороте философского понятия. Не должно ли было бы стирание всегда относиться к изначальной фигуре, если бы оно не стирало само себя?

Жак Деррида СВ Поля философии

«Мы можем представить изначальную фигуру всех этих слов, обезображенных употреблением, отполированных или даже спе- 20 циально отлитых для какой-то умственной конструкции. Химики получают реактивы, которые проявляют на папирусе или пергаменте стертые чернила. При помощи таких реактивов читают палимпсесты. Если бы применили аналогичный метод к писаниям метафизиков, если бы выявили исходный и конкретный смысл, 25 который остается невидимым, присутствуя под абстрактным и новым смыслом, то обнаружили бы весьма странные и подчас поучительные идеи».

Исходный смысл, изначальная фигура, всегда чувственная и материальная («все слова человеческого языка были исходно за- зо тронуты материальной фигурой и... все представляют в своей новизне некий чувственный образ...

Таково правило экономии — чтобы уменьшить труд трения, метафизики должны большее предпочтение отдавать в естественном языке уже изношенным словам: «...для полировки они охот-

но отбирают слова, которые доходят до них уже достаточно выцветшими. Так что они избавляются сразу от половины забот. Иногда, что для них еще лучше, они заграбастывают слова, которые после долгого и повсеместного использования потеряли, по прошествии беспамятных времен, всякий след изображения». 5 И обратно, мы являемся, сами того не зная, метафизиками в соответствии с мерой износа наших слов. Не задавая специально такую тему или проблему, Полифил не может избежать перехода к пределу — абсолютному износу знака. Что это такое? И не является ли такая потеря — т. е. такая бесконечная прибавленная ю стоимость — как раз тем, что систематически предпочитает метафизик, выбирая, например, понятия в негативной форме — абсолют, бес-конечное, не-осязаемое, не-бытие? «На трех страницах Гегеля, наугад выбранных из “Феноменологии духа” [эта книга, как представляется, весьма редко цитировалась во французском is университете в 1900 г.], из двадцати шести слов, подлежащих важных фраз, как я выяснил, девятнадцать оказались негативными и только семь — утвердительными... “Ab”, “in” и “не” действу-ют еще более энергично, нежели точильный камень. Они вам разом сотрут самые выделяющиеся слова. Иногда они, по правде 20 говоря, только перевернут их для вас, поставив их с ног на голову». Если выйти за пределы этой шутки, следовало бы поставить вопрос об отношении между метафоризацией, которая сама собой устраняется, и понятиями в негативной форме.

тафоры.) «Таков, насколько я сумел понять, обиход метафизиков §

или, лучше сказать, “метатафизиков”, поскольку еще одно чудо ?

вдобавок к другим состоит в том, что ваша наука сама имеет нега- -©- тивное название, взятое вами и выведенное из порядка, в каком 35 §

были выстроены книги Аристотеля, — и теперь вы те, ЧТО идут |

после физиков. Я, конечно, понимаю, что вы думаете, что физики ;

сложены как монеты стопкой, так что идти за ними — значит подняться наверх. Но вы все равно должны признать, что вы вне природы». 40

Хотя метафизическая метафора перевернула все смыслы вверх ногами и стерла решки физического дискурса, следовало бы всегда иметь возможность оживить первичную надпись и восстановить палимпсест. Полифил предается этой игре. Из работы, которая «дает обзор систем, с древних элеатов до последних эк- 45

лектиков... чтобы в итоге прийти к г-ну Лашелье», он извлекает одну весьма абстрактную и спекулятивную по своему строению фразу: «Душа обладает Богом в той мере, в какой она причастна абсолюту». Затем он проделывает этимологическую или филоло- 5 гическую работу, которая должна разбудить все спящие в ней фигуры. Для этого он обращает внимание не на то, «содержит ли истину» фраза, но «только на вербальную форму». Уточнив же, что слова «Бог», «душа», «абсолют» и т. д. являются символами, а не знаками, так что символизируемое сохраняет натуральную ю родственную связь с символом и, таким образом, обеспечивает этимологическое пробуждение (произвольность, следовательно, как предполагает и Ницше, оказывается лишь определенной степенью износа символического), Полифил представляет результаты своей химической операции: is «Поэтому я был прав, начав поиск смыслов, содержащихся в

словах “душа”, “Бог”, “абсолют”, которые являются символами, а не знаками.

“Душа обладает Богом в той мере, в какой она причастна аб-солюту”.

20 Что это, если не собрание небольших символов, которые, я

Жак Деррида СНВ Поля философии

соглашусь, сильно стерлись, потеряли свой блеск и свою красочность, но все еще остаются символами в силу своей природы? Образ в них сведен к схеме.

“Дыхание сидит на том, кто блестит в пуде дара, который он получает в том, что совсем отвязано (или возвышенно)”, из чего мы без труда извлекаем: “Тот, чье дыхание является символом жизни, человек, займет место (несомненно, после того, как зо дыхание затухнет) в божественном огне, источнике и очаге жизни, и это место будет ему отмеряно по силе, которая была ему дана (демонами, я полагаю), расширить это горячее дыхание, эту невидимую малую душу, на свободное пространство (вероятно, голубизну небес)”.

35 Обратите внимание, что это вам напоминает какой-нибудь отрывок из ведического гимна, что в этом чувствуется древняя восточная мифология. Я не говорю, что восстановил этот первичный миф во всей строгости законов, которые управляют языком. Неважно. Достаточно видеть, что мы нашли символы и миф во фра- 40 зе, которая по своему существу была символической и мифической, поскольку она являлась метафизической.

Я думаю, вы достаточно хорошо это почувствовали, Арист, — любое выражение абстрактной идеи может быть только аллегорией. Какой-то странной судьбой эти метафизики, считающие, 45 будто они бегут от мира кажимостей, принуждены постоянно

жить в аллегории. Мрачные поэты, они обесцвечивают античные басни и оказываются лишь собирателями басен. Они занимаются белой мифологией*».

Определенная формулировка — краткая, сгущенная, экономная, поскольку немая — была развернута в бесконечно длинную 5 объяснительную речь, выдающуюся вперед с видом педагога и постоянно производящую смехотворный эффект, который присущ болтливому и жестикулирующему переводу восточной идеограммы. Пародия переводчика, наивность метафизика, жалкого перипатетика, который не признает своей фигуры и не знает, что ю она двигала им.

Метафизика — белая мифология, которая собирает и отражает культуру Запада: белый человек принимает свою собственную, индоевропейскую, мифологию, свой логос, т. е. mythos своей идиомы, за всеобщую форму того, что он должен все еще желать is называть Разумом. Но это не обходится без войны. Арист, защитник метафизики (как будто в заглавие вкралась опечатка — «Артист»), в конечном счете уходит, решив более не вести диалог с плохим игроком: «Я ухожу неубежденным. Если бы вы рассуждали по правилам, мне было бы легко опровергнуть ваши аргумен- 20 ты».

Белая мифология — метафизика — стерла в самой себе баснословную сцену, которая ее произвела и которая все равно остается действующей, тревожащей, вписанной белыми чернилами, как невидимый рисунок, прикрытый в палимпсесте. 25

Белая мифология.

Этот асимметричный — ложный — диалог заслуживает помещения в экзерге не только по той причине, что он поражает, или потому, что, поражая не только разум, но и воображение, он придает нашей проблеме театральную фигуру. У него и другие пре-имущества. Если схематично: зо

1. Тезис Полифила, кажется, принадлежит конфигурации, историческое и теоретическое распределение, внутренние разделы и разломы которой еще ждут иной интерпретации. Ведомая вопросом риторики, подобная интерпретация должна была бы также поставить вопросы как текстам Ренана и Ниц- 35 ше (которые оба как филологи напомнили о том, что они считали метафорическим началом понятий и особенно того понятия, которое, как кажется, поддерживает собственный смысл, собственность собственного, т. е. бытия), так и текстам Фрей-

да , Бергсона , Ленина , которые, проявляя внимание к метафорической активности в теоретическом или философском дискурсе, предложили или практиковали умножение антагонистических метафор, чтобы лучше нейтрализовать или про- 5 контролировать их воздействие. Подъем исторической лингвистики в XIX в. далеко не объясняет интерес к метафорической седиментации понятий. Само собой разумеется, что конфигурация этих мотивов не имеет линейной хронологической или исторической границы. Только что связанные нами ю имена хорошо это показывают, а разломы, которые следует определить или поддержать, проходят к тому же внутри дискурсов, подписанных одним-единственным именем. Новое определение единства корпусов должно было бы предшествовать разработке этих вопросов или сопровождать ее. is 2. Прочитывать в понятии скрытую историю метафоры — значит отдавать привилегию диахронии в ущерб системе и делать ставку на ту символистскую концепцию языка, которую мы по ходу дела выявили: связь означающего с означаемым должна была быть и оставаться, пусть и в скрытом виде, связью естест- 20 венной необходимости, аналогического причастия, сходства. Ме-тафора всегда определялась как троп сходства; не только между означающим и означаемым, но уже между двумя знаками, один из которых обозначает другой. Это ее наиболее общая черта, и она-то позволила нам собрать под этим именем все так называе- 25 мые символистские или аналогические фигуры, упомянутые Полифилом (фигура, миф, басня, аллегория). В этой критике философского языка интересоваться метафорой — частной фигурой — значит уже занимать символистскую позицию. И главное, это значит интересоваться не синтаксическим и не систематическим полюсом, а семантической «глубиной», скорее, притяжением подобного, чем позиционной комбинацией — назовем ее «метонимической» в смысле, определенном Якобсоном, который 5 подчеркивает как раз родство преобладания метафорики, символизма (мы бы сказали — как литературной школы, так и лингвистической концепции) и романтизма (более исторического, даже историцистского и более склонного к герменевтике). Само собой разумеется, что вопрос метафоры в том виде, в каком мы ю его здесь повторяем, ни в коей мере не принадлежа этой проблематике и не разделяя ее предпосылок, должен был бы, напротив, задать их границу. Однако речь не идет о том, чтобы, наоборот, утвердить то, что Полифил выбирает предметом своей критики; скорее о том, чтобы деконструировать метафизические и ритори- is ческие схемы, которые задействованы в его критике, — не для того, чтобы отвергнуть их или выбросить, а чтобы выписать их иначе и, главное, чтобы начать определять историко-проблема-тическую почву, на которой было возможно в систематическом порядке спрашивать философию о метафорических качествах ее 20 понятий.

Интерпретации следует подвергнуть также это значение «износа». Оно, кажется, обладает системной связью с метафорической перспективой. Оно будет обнаруживаться повсюду, где теме метафоры будет отдана привилегия. Метафора также вле- 25 чет за собой предпосылку непрерывности — история определенной метафоры по существу может иметь форму не некоего сме-щения, перемежающегося разрывами, форму не вписывания в гетерогенную систему, мутаций, беспричинного расхождения, а форму постепенного размывания, постоянной семантической зо утери, постоянного исчерпания исходного смысла. Эмпирическое абстрагирование без извлечения из родной почвы. Не то чтобы намерение процитированных авторов было полностью вовлечено в это движение, однако оно обращается к нему всякий раз, когда позволяет метафорической точке зрения взять верх. 35 Эта черта — понятие износа — принадлежит, несомненно, не узкой историко-теоретической конфигурации, но с большей достоверностью — самому понятию метафоры и длинной метафизической цепочке, которую оно определяет или которая его определяет. Именно ею мы для начала и заинтересуемся. 40

При обозначении процесса метафоризации с замечательной устойчивостью использовались парадигмы монеты, металла, денег и золота. Нужно было, чтобы более общая аналогия орга-

низовада обмены между двумя «регионами», прежде чем метафора — как эффект языка — нашла свою метафору в некоем экономическом эффекте. Аналогия внутри языка оказывается представленной аналогией между языком и чем-то отличным от него. 5 Но то, что здесь, как кажется, «представляет», фигурирует, также открывает более широкое пространство дискурса о фигуре и более не может удерживаться в какой-то одной определенной или региональной науке — в лингвистике или философии.

Фиксация в виде денежных средств чаще всего является мес- 10 том пересечения, сценой обмена между лингвистикой и экономикой. Два типа означающих дополняют друг друга в проблематике фетишизма — как у Ницше, так и у Маркса . «К критике политической экономии» организует в систему мотивы износа , «денег, которые говорят на разных языках», конверсии денеж- 15 ных средств в «безгласное золото» и обратно, идеализации золота, которое «становится символом самого себя и... не может служить символом самого себя » («ни одна вещь не может быть своим собственным символом» ). Референция представляется скорее

экономической, а метафора — лингвистической. То, что Ницше — по крайней мере, внешне — изменяет направление аналогии на противоположное, несомненно, немаловажно, однако это не должно скрывать общей возможности обмена и терминов: «Что же такое истина? Движущееся множество метафор, метонимий, 5 антропоморфизмов — короче говоря, сумма человеческих отношений, которые были риторически и поэтически возвышены, перенесены, приукрашены и которые после долгого использования походят на упорный, богобоязненный и настырный народец: истины — это иллюзии, о которых забыли, что они суть иллюзии; ю метафоры, которые были затасканы и которые потеряли свою чувственную силу (die abgenutzt und sinnlich kraftlos geworden sind); монеты, которые потеряли профиль (Bild) и которые после этого рассматриваются уже не как монеты, а как металл»1.

Следовательно, можно сказать, что вопрос метафоры соотно- 15 сится здесь с теорией ценности, а не только с теорией значения, если принять это соссюровское различение. Именно тогда, когда Соссюр обосновывает это различение, он постулирует необходимость скрещения диахронической и синхронической осей во всех науках о ценности, но только в них (Cours, р. 114 sq.). Здесь он 20 развивает аналогию между экономикой и лингвистикой: «...дуальность, о которой мы говорим [синхрония/диахрония], оказывается необходимым элементом уже в экономических науках.

В них, в отличие от предшествующих случаев, политическая экономия и экономическая история составляют две дисциплины, 25 строго отделенные одна от другой внутри одной и той же науки...

Таким образом, мы подчиняемся, не ведая об этом, внутренней необходимости — и эта необходимость абсолютно сходна с той, которая заставляет нас разбивать лингвистику на две части, каждая из которых обладает своим собственным основанием. Дело в зо том, что здесь, как и в политической экономии, мы сталкиваемся 5Г

Q

«абстракции» и понятия (но не общей реальности) собственного — продолжается, используя замечательные примеры: «Например, propriete означает одновременно ^

Eigentum (собственность) и Eigenschaft (свойство), property — Eigentum (собствен- -©-

ность) и Eigentiimlichkeit (особенность); “собственное” может использо- §

ваться в коммерческом и индивидуальном смысле; ценность, value, Wert, торговля, О

Verkehr (оборот), обмен, Austaush (обмен) и т. д. — термины, используемые для выражения как коммерческих отношений, так и качеств или отношений индивидуумов как таковых. В других современных языках ситуация та же самая. Если святой Макс хочет заняться серьезной эксплуатацией этой амфиболии, он в конечном счете сможет прийти ко множеству блестящих открытий в области экономики, не зная ни одного термина из политической экономии; так же, впрочем, и его новые экономические факты, которые мы отметим позже, все ограничены рамками этой синонимии» (р. 263).

1 «Introduction theoretique sur la verite et le mensonge au sens extra-moral» (ete 1873) in le Livre du philosophe, tr. fr. A.K. Marietti, Aubier-Flammarion, p. 181-182. Этот мотив стирания, полировки образа и профиля также обнаруживается в Traumdeutung (tr. fr. p. 302), но у Фрейда, так же как и у Ницше, он вовсе не определяет однозначно или однобоко теорию метафоры. Последняя включена в более общую агонистическую систему.

с понятием ценности; в обоих науках речь идет о системе эквивалентности между двумя вещами разных порядков: в одной это труд и оплата труда, в другой — означаемое и означающее». Чтобы определить понятие ценности, которое предшествова- 5 ло бы экономической ценности или лингвистической, Соссюр описывает общие черты, которые в итоге будут обеспечивать метафорический или аналогический переход — посредством уподобления или пропорциональности — от одного порядка к другому. То есть, повторим еще раз, метафоричность по аналогии ока- 10 зывается конститутивной для каждого из двух порядков, также как и для их отношения.

И снова расходы на доказательство берет на себя монета в сто

су:

«...Необходимо прояснить этот вопрос [отношений значения is и ценности], иначе язык может быть сведен к простой номенкла-туре... Чтобы ответить на этот вопрос, сначала отметим, что даже вне языка все ценности, похоже, управляются этим парадоксальным принципом. Они всегда задаются:

непохожей вещью, способной обмениваться на ту, чью го стоимость необходимо определить;

схожими вещами, которые могут сравниваться с той, стоимость которой под вопросом.

с;

х

Оч

О

IZ

Два этих фактора необходимы для существования ценности. Так, чтобы определить, чего стоит монета в пять франков, необхо- 25 димо знать: 1) что ее можно обменять на определенное количество иной вещи — например, на хлеб; 2) что ее можно сравнить со схожей стоимостью в той же самой системе, например с монетой в франк, или с монетой другой системы (долларом и т. д.). Точно так же [курсив мой. — Ж. Д.] слово может быть обменено на не- зо что непохожее — на идею; кроме того, оно может сравниваться с 8: некой вещью той же природы — с другим словом. Следовательно,

g его стоимость не определена, пока мы ограничиваемся констата- ^ цией, что оно может быть “обменено” на то или иное понятие, т. е. g что оно имеет то или иное значение; нужно еще сравнить его с по- 35 добными ему стоимостями, с другими словами, которые могут быть ему противопоставлены. Его содержание на самом деле определяется только содействием того, что существует вне его. Составляя часть системы, оно облекается не только значением, но также, что главное, ценностью, а это совсем другое» (р. 158-160). 40 Ценность, золото, глаз, солнце и т. д. вовлечены, как давно известно, в одно и то же движение тропов. Их обмен преобладает в поле риторики и философии. Так, примечание Соссюра на той же странице может быть сближено с позицией Полифила («дыхание сидит», «божественный огонь, источник и очаг жизни» и т. д.). 45 Оно напоминает нам, что самая естественная, самая универсаль- нал, самая реальная, самая ясная вещь в мире, самый внешний по видимости референт — солнце — с того момента, как оно вступает в процесс аксиологического или семантического обмена (а оно это делает всегда), вовсе не уклоняется от общего закона метафорической стоимости: «Так, стоимость любого термина определи- 5 ется тем, что его окружает; даже и для означающего “солнце” нельзя непосредственно определить его стоимость, если не рассмотреть то, что существует вокруг него; существуют языки, в которых невозможно сказать “сесть на солнце”».

В том же самом созвездии, но в другом его, не менее неустра- ю нимом, месте следовало бы прочесть также1 все работы Малларме о лингвистике, эстетике и политической экономии, все его письмо знака «золото» <ог>, которое подсчитывает текстуальные эффекты, разыгрывающие противопоставления собственного и фигурального, метафорического и метонимического, фигу- 15 ры и фона, синтаксического и семантического, классической речи и классического письма, большего и меньшего. Особенно на той странице, которая рассеивает свое заглавие «Золото» <Ог> через все «фантасмагорические закаты Солнца».

20

Больше (нет) метафоры

Когда экзерг стерт, как расшифровать фигуру, особенно метафору, в философском тексте? На этот вопрос никто не ответил систематическим трактатом, и это, несомненно, немаловажно. Не рис- 25 куя здесь с выдвижением пролегомен к некой будущей метафорике, попробуем скорее распознать принципиальное условие невозможности такого проекта. Его ограничение в наиболее бедной и наиболее абстрактной форме выглядело бы так: во всех своих существенных чертах метафора остается классической философемой, мета- зо физическим понятием. Поэтому она включена в поле, управлять которым хотела бы общая метафорология философии. Она вышла из ткани философем, которые сами соответствуют фигурам или тропам, синхронны с ними или систематически связаны. Эта страта «ОСНОВНЫХ» Тропов — ЭТОТ СЛОЙ «первых» философем (если ТОЛЬКО 35 предположить, что кавычки являются здесь достаточной предосторожностью) — не управляет сама собой. Она не может управляться сама собой, т. е. тем, что сама она произвела и вырастила на своей почве, поддерживая своим основанием. Следовательно, она выходит из себя всякий раз, когда один из ее продуктов — в данном слу- 40 чае понятие метафоры — тщетно пытается охватить своим законом всю совокупность поля, которому он принадлежит. Если бы мы за-

хотели определить и классифицировать все метафорические возможности философии, по крайней мере одна метафора осталась бы исключенной, осталась бы вне системы, — а именно та, без которой не могло бы сформироваться понятие метафоры, или, если свести 5 всю цепочку рассуждения к итогу, метафора метафоры. Эта дополнительная метафора, остающаяся вне поля, которое она позволяет описывать, изымается из этого поля или абстрагируется от него, т. е. высвобождается из него как недостающая метафора. В силу того что экономии ради мы могли бы назвать дополняемостью тропов, в ю которой дополнительный оборот становится отсутствующим <1е tour de plus devenant le tour de moins>, таксономия или история философских метафор никогда не смогла бы извлечь из нее прибыль. Неопределенно долгому растрескиванию дополнения (если нам будет позволено насадить здесь еще одну ботаническую метафору) is всегда будет отказано в положении или статусе восполнения. Поле никогда не будет насыщено.

Жак Деррида ЯШ Поля философии

Чтобы доказать это, представим, чем мог бы быть некий одновременно исторический и систематический перечень философских метафор. Во-первых, он должен был бы согласовываться со 20 строгим понятием метафоры, точно отличенной внутри некой общей тропологии от всех остальных оборотов, с которыми ее слишком часто смешивают. Предположим пока, что такое определение достигнуто. Тогда было бы необходимо признать импорт в философию инородных метафор или, скорее, значений, которые ста- 25 новятся метафорическими при переносе за пределы своего собственного ареала. Таким образом, классификации подвергались бы именно места происхождения — мы нашли бы биологические метафоры, органические, механические, технические, экономические, исторические, математические — геометрические, тополо- зо гические, арифметические (если только предполагать, что могут существовать математические метафоры в строгом смысле этого слова — это проблема, которую пока нужно отложить). Эта классификация, которая разделяет туземный статус и миграцию, обычно принимается теми немногими, кто изучали метафорику 35 определенного философа или некоего частного корпуса.

Классифицируя метафоры по региону их происхождения, следовало бы обязательно — так обычно и получалось — свести все дискурсы-заимодавцы, противопоставленные дискурсам-должни- кам, к двум большим типам, выделив те дискурсы, которые более 40 изначальны сами по себе, и те, чей предмет перестал быть изначальным , естественным, первичным. Первые поставляют физические,

животные, биологические метафоры, вторые — технические, искусственные, экономические, культурные, социальные и другие метафоры. Это производное противопоставление (physis и techni, physis и nomos) постоянно задействуется. Иногда такая путеводная нить не выявляется. Но результат остается тем же. Эти таксономи- 5 ческие принципы не относятся к некой частной методологической проблеме. Они управляются понятием метафоры и его системой (например, противопоставлением места происхождения, etymon1 а, собственного и их противоположностей), и пока это понятие не расшатано, методологическая реформа остается малозначимой, ю Например, в своей диссертации «Метафоры Платона »(Pierre Louis, Les metaphores de Platon, Rennes, 1945) Пьер Луи заявляет, что он не будет следовать методу «генеалогической» или «миграционной» классификации. Поэтому внешнему критерию области происхождения он будет предпочитать, по его словам, принцип внутренней is организации метафор. Речь о том, что теперь следует сверяться с намерениями автора, с тем, что он хочет сказать, с тем, что означает игра фигур. Тезис внешне кажется тем более законным, что здесь мы имеем дело с дискурсом философским или рассматриваемым в качестве философского, — а в этом случае, как каждый знает, важ- 20 ны означаемое содержание, смысл, интенция истины и т. д. Учитывать платоновскую мысль, ее смысл и ее внутреннюю артикуляцию — здесь это практически бесспорное требование для того, кто стремится восстановить систему метафор Платона. Но очень быстро мы замечаем, что внутренняя артикуляция — это артикуляция 25 не самих метафор, а «философских» идей, так что метафора, что бы об этом ни думал автор, играет роль исключительно педагогического украшения. Что касается собственно философской конфигурации платоновской мысли, она оказывается всего лишь анахронической проекцией. Рассмотрим сначала определение метода: зо «Традиционный метод в исследованиях такого рода состоит в группировке образов по той области, откуда автор их заимствует. Строго говоря, этот метод может подойти тогда, когда речь идет о поэте, у которого образы являются лишь украшениями, красота которых свидетельствует об исключительном богатстве воображения. В ЭТОМ 35 случае очень мало внимания уделяется глубокому смыслу метафоры или сравнения, поскольку весь интерес перенесен на ее оригинальный блеск. Но платоновские метафоры характеризуются не только своими блестящими качествами. Любой, кто их изучает, быстро замечает, что они не являются простыми украшениями, что 40 все они предназначены выражать идеи лучше, чем это сделало бы длинное рассуждение» (р. 13-14).

Белая мифология.

Тезисы одновременно парадоксальные и традиционные. Поэтическую метафору редко считают внешним украшением, особенно С ЦеЛЬЮ ЄЄ ПрОТИВОПОСТаВЛеНИЯ фиЛОСОфсКОЙ Метафоре. 45

И из этого редко выводится то, что в этом качестве она сама заслуживает изучения и что ее собственное тождество обосновано только внешностью означающего. Зато ничто не является более классическим, нежели «экономистская» теория метафоры, со- 5 гласно которой метафора предназначается для того, чтобы избавиться от «длинного» рассуждения»1 и, первоначально, от сравнения. Луи, однако, утверждал, что он отказывается от этой традиции: «Если нужен критерий, позволяющий отличить метафору от сравнения, я скажу, что сравнение всегда проявляется как ю вполне отделимая добавка, тогда как метафора абсолютно необходима для смысла фразы»2. Экономическая процедура сокращения, следовательно, должна выполняться не на другой фигуре, но непосредственно на выражении «идеи», смысла, с которыми в та-

Таким образом, метафора и другие фигуры оказываются однородными; они должны различаться только по степени развития. Самая краткая из фигур речи, метафора поэтому оказывается наиболее общей, позволяя избежать всех остальных. Эта экономистская теория может сослаться на Аристотеля: «Сравнение (или образ — eikdn) также является метафорой; различие минимально (diapherei gar mikron): когда Гомер, рассказывая об Ахилле, говорит, что он бросается как (bos) лев, он делает сравнение (eikdn); когда же он говорит “и вот бросается лев”, это метафора » (Риторика, III, 4. 1406b 20-26). Тот же самый мотив обнаруживается у Цицерона (De oratore III, 38.156; 39; 157, Orator XXVII 92-94), Квинтилиана (Institutio oratoria VIII, 6, § 4), у Кондильяка (De Г art d'ecrire, II, 4), у Гегеля («Образ располагается между метафорой и сравнением (Gleichnis). С первой он сближается так, что его можно рассмат-

О ривать в качестве подробной (ausfiibrlicbe) метафоры, что, с другой стороны, сбли-

О жает его со сравнением (Vergleichung)» — «Эстетика» II, гл. III В 3, Das Bild). И он

~~ по-прежнему жив (Вандриес: «Метафора — это сравнение вкратце» — Vendryes, Le

-0- I an gage у 1921, p. 209). Здесь же, как кажется, рассмотрения заслуживает не столько

g сама экономическая трактовка, сколько механический характер объяснений, кото-

С

О рым она дает место (сокращение, гомогенное количественное уменьшение, сжатие

О

времени и пространства и т. д.). С другой стороны, действие экономического закона в данном случае опознается при переходе от одной заданной фигуры к другой, а не в самом производстве фигуры. Экономия же производства не могла бы быть столь механической. Заметим, что дополнительное украшение никогда не является бесполезным, а бесполезное всегда может послужить. У нас нет здесь ни места, ни времени для ^ комментирования той страницы из «Сообщающихся сосудов» (Vases communicants,

Q_ 1932), где Бретон, обращая внимание на риторические эквиваленты сгущения и сме-

g щения, как и на их экономию, анализирует одно украшение: «Нет никакого сомне-

^ ния, что у меня “комплекс”, относящийся к галстукам. Я ненавижу это непонятное

^ украшение мужского костюма. Время от времени я упрекаю себя за то, что приношу

чх дань столь убогой привычке — каждое утро перед зеркалом (я пытаюсь объяснить

это психоаналитикам) завязывать этот кусок материи, который должен своим весьма крикливым ничтожеством усилить уже вполне идиотское выражение пиджака с отворотами. Это совершенно выводит из себя. Впрочем, я понимаю и не могу от себя скрыть, что так же, как аппараты для автоматической продажи, сестры динамометра, на котором победоносно упражняется Сверхсамец Жарри (“Подходите, Мадам”) символизируют сексуально — в исчезновении монеты через щель (и метонимически — принимая часть за целое) — женщину, галстук, и это полностью соответствует Фрейду, изображает пенис “не только потому, что он висит, и потому, что он относится к мужчине, но и потому, что его можно выбрать по своему желанию, сделав тот выбор, которого природа, к несчастью, мужчину лишила” (“Толкование сновидений”)» (р. 53; о «работе сгущения» и «этом законе крайнего сокращения, который придал современной поэзии одно из ее наиболее заметных качеств» см. р. 66 sq.).

Р. 4. Луи опирается здесь на работы: Stanfort W.B. Greek Metaphor. Oxford, 1936, и Konrad H. Etude sur la metaphore. Paris, 1939.

ком случае метафора как будто поддерживает естественную и необходимую связь. Поэтому она перестает быть украшением — по крайней мере, «излишним украшением» (в экзерге этого тезиса прочитывается следующая сентенция Фенелона: «Любое украшение, которое является только украшением, излишне»). Ничего 5 лишнего в том ценном украшении, коим является метафора; ничто в ней не перегружает необходимое раскрытие идеи, естественное развертывание смысла. Отсюда в соответствии с несокрушимой логикой следует, что метафора окажется как нельзя более «избыточной » — отождествляясь со своим наставником, с руко- ю водством означаемой идеи, она, получается, может от нее отли-чаться, отличать саму себя только при условии повторного отпадения в качестве избыточного и потому тотчас выцветающего знака. Вне мысли, как эффект воображения: «...все они предназначены выражать идеи лучше, чем это сделало бы длинное рас- is суждение. Учитывая это, мне показалось интересным выяснить, какие же это были идеи. А это заставило меня предпочесть традиционной классификации иной метод, которым уже пользовался Ф. Дорнзайфф в своем исследовании о Пиндаре (Dornseiff F. Pindars Stil. Berlin, 1921). Этот метод, который состоит в группи- 20 ровании метафор по идеям, которые они выражают, имеет то серьезное преимущество, что он позволяет схватить манеру мышления писателя, а не интересоваться только его воображением.

Он также позволяет, уточняя смысл каждого образа, определить в некоторых диалогах доминирующую метафору, которую автор 25 “проводит” через все свои тексты. Наконец, его заслуга в том, что он делает явно ощутимой определенную эволюцию в использовании метафор, демонстрируя новые образы, которые могут обнаружиться в выражении одной и той же идеи при переходе от одного диалога к другому. Одним словом, он не только удовлетво- зо ряет потребности классификации, но и помогает лучше проникать &

в роль и ценность образов» (р. 14). §

Итак, чтобы не рассматривать метафору в качестве украше- ?

ния риторической или имагинативной природы, чтобы вернуть- -е-

СЯ К внутренней артикуляции философского дискурса, фигуры 35 ^

сводят к модусам «выражения» идеи. В лучшем случае, это могло бы дать место имманентному структурному исследованию, переносящему на риторику (но возможно ли это в принципе?) метод М. Геру или, если более точно, программу В. Гольдшмидта, изложенную в работе «Парадигма в Платонов- 40 ской диалектике»1 (цитируя определение парадигмы из «Политика» 278с, Луи опрометчиво восклицает: «Достаточно было бы заменить paradeigma метафорой, и мы получили бы платоновское

определение метафоры!», р. 5). Но в данном случае методологическое оправдание поддерживается некой неявной философией, качества которой никогда сами по себе не исследуются, — метафора как будто имеет задачу выражать идею, выставлять наружу 5 и представлять содержание мысли, которое естественно было бы назвать «идеей», словно бы каждое из этих слов или понятий не обладало бы целой историей (которой не чужд и сам Платон) и словно бы большая метафорика или, если говорить более обще, тропика не оставили бы в них нескольких мет. В первой классифи- 10 кации предполагаемое уважение к платоновским артикуляциям порождает следующие заглавия: две большие части — «Исследование» и «Учение» и девять глав — «Интеллектуальная деятельность (рефлексия и творение)», «Диалектика», «Дискурс», «Человек», «Душа», «Теория познания», «Мораль», «Общественная is жизнь», «Бог и универсум». Сколько анахронических категорий и архитектонических нарушений — под предлогом верности — навязано здесь мысли того, кто рекомендовал уважать связки живого организма и, соответственно, дискурса. То, что эти различия не могли приобрести смысл вне того или иного платонизма, го не позволяет безо всякого опосредования прилагать их обратно к платоновской системе. Наконец, они не избавили автора от необходимости присоединить в дополнении сводку, выстроенную в соответствии с противопоставлением, которое мы недавно уже отметили (physis/nomos, physis/techne). Заглавия «Дополнения»: 25 «Сводка метафор и сравнений, классифицируемых по областям, из которых Платон их заимствует. 1. Природа; 2. Человек; 3. Об-щество; 4. Мифологические, исторические и литературные вос-поминания».

Жак Деррида ЛВ Поля философии

Итак, у производного философского дискурса будут заимст- зо воваться критерии классификаций философских метафор. Это, возможно, было бы вполне законным, если бы эти фигуры управлялись с сознательным расчетом вполне определимым автором системы или если бы нам нужно было описать философскую риторику, подчиненную определенной автономной теории, задан- 35 ной до и вне языка и манипулирующей своими тропами как инс-трументами. Несомненно, это философский идеал — конечно, «платоновский», — производящийся в том зазоре (и порядке), который Платон требовал установить между философией или диалектикой, с одной стороны, и риторикой (софистикой) — с 40 другой. Именно этот зазор и эту иерархию мы должны здесь прямо или косвенно допросить.

Сложности, которые мы только что обозначили, еще больше усугубляются, когда речь заходит об «архаических» тропах, которые дали «основополагающим» понятиям (thedria, eidos, logos 45 и т. д.) определения «естественного» языка. Но уже знаки (ело- ва/ понятия), из которых составлено это предложение, начиная со слов «троп» и агкЬё, имеют определенный метафорический заряд. Значения понятия, основания, теории остаются метафорическими, они сопротивляются любой метаметафорике. Не будем особо останавливаться на оптической метафоре, открывающей 5 под солнцем любую теоретическую точку зрения. «Фундаментальное» отвечает стремлению к предельной твердой почве, к почве под сооружением, к земле как поддержке искусственной структуры. Его значение обладает определенной историей, является историей, интерпретацию которой предложил Хайдеггер , ю Наконец, понятие понятия не может не удерживать схему жеста обладания, держания-теперь-в-руке, понимания и схватывания вещи как объекта, хотя оно и не сводится к ней. Это получается как в латыни, так и в немецком. Отмечая это, Гегель мимоходом Определяет Нашу Проблему ИЛИ, СКОрее, Определяет ЄЄ ОТВеТОМ, 15 который смешивается с полаганием его собственной спекулятивной и диалектической логики:

«Метафорика находит свое главное применение в устном выражении, которое мы в этой связи можем рассмотреть в следующих аспектах: А) Во-первых, каждый язык уже обладает в себе 20 множеством метафор. Последние рождаются из того, что определенное слово, сначала означающее только нечто совершенно чувственное (nur etwas ganz sinnliches bedeutet), переносится (іUbertragen wird) в порядок духовного (auf Geistiges). иFassen”,

Белая мифология.

“begreifen” (схватывать, постигать) и вообще множество слов, 25 относящихся к знанию, в своем собственном значении (eigentli- cbe Bedeutung) обладают абсолютно чувственным содержанием, которое затем оставляется и заменяется духовным значением; первый смысл является чувственным (der erste Sinn ist sinnlich), второй — духовным. Б) Но постепенно при использовании (іт зо Gebrauche) стирается метафорический характер такого слова, которое благодаря привычке (durch die Gewohnheit) преобразу-

ется, становясь из несобственного (uneigentlich) выражения собственным выражением (eigentlichen Ausdruck), тогда как затем, благодаря возрастающей легкости схватывания одного в другом, образ и значение перестают отличаться друг от друга, и об- 5 раз начинает нам давать уже не конкретное созерцание, а непосредственно абстрактное значение. Когда, например, мы должны использовать слово ubegreifenyy в духовном смысле, мы никогда не думаем о чувственном захвате (das sinnlichen Anfassen) рукой. В живых языках это различие между действительными метафо- 10 рами (wirklicher Metaphem) и теми, которые из-за износа (durch die Abnutzung) разрушились и пали в разряд собственных выражений (eigentliche Ausdrucken), установить легко; и, напротив, в мертвых языках сделать это сложно, поскольку здесь только этимология может предоставить нам последний критерий разде- 15 ления — в той мере, в какой речь идет не о возвращении к начальному происхождению и к лингвистическому развитию, но скорее об исследовании того, не потеряло ли слово, которое, как кажется, приукрашивает и дает иллюстрацию, совершенно уподобляясь живописной картине, это свое первое чувственное значение го и воспоминание о нем в жизни языка и в своем использовании в духовном смысле и не СНЯЛО (AUFGEHOBEN НАТТЕ) ли оно его в духовном значении» .

Значению износа (Abnutzung), импликации которого мы уже распознали, здесь соответствует противопоставление действи- 25 тельных метафор и стершихся. Это достаточно постоянная черта в рассуждениях о философской метафоре — существуют, как утверждается, неактивные метафоры, которым не стоит уделять интерес, поскольку автор не думал о них, а метафорический эффект исследуется в поле сознания. Различию действительных зо метафор и потухших соответствует традиционное противопоставление живых метафор и мертвых . Главное, движение ме- тафоризации (рождение, затем стирание метафоры, переход от собственного чувственного смысла к собственному духовному смыслу через обходной путь фигур) является не чем иным, как 35 движением идеализации. Оно схватывается при посредстве главной категории диалектического идеализма, а именно снятия (.Aufhebung), т. е. памяти, которая производит знаки, их интерио- ризирует (Erinnerung), поднимая, подавляя и сохраняя чувственную внешность. Эта схема задействует, чтобы продумать его и

разрешить, противопоставление природа/дух, природа/история или природа /свобода, генеалогически связанное с противопоставлением physis а его иным и одновременно с противопоставлением чувственного/духовного, чувственного/интеллектуального, чувственного/смысла (sinnlich/Sinn). Нигде эта система не 5 развита полнее, чем у Гегеля. То есть эта схема описывает пространство возможности метафизики, и понятие метафоры, определенное в таком виде, принадлежит ему1.

Предположим на время, что возможно принять эти противопоставления и доверить им программу общей метафорики фило- ю софии. Классифицируя исходные (естественные) метафоры, пришлось бы достаточно скоро обратиться к мифологии четырех элементов. И на этот раз речь шла бы не о некоем психоанализе материального воображения, относящемся к достаточно неопределенному корпусу, но о риторическом анализе философского is текста, если только предположить, что у нас есть достоверные критерии для его определения в качестве такового. Затем, нельзя было бы избежать наложения на последнюю классификацию по зонам происхождения общей решетки, заданной на это раз не элементарными регионами феноменов (того, что является), а зо- 20 нами восприимчивости, регионами чувственности. Вне математического текста, который вряд ли способен предоставлять метафоры в строгом смысле слова (он не привязан ни к какому определенному онтическому региону, он не обладает эмпирическим чувственным содержанием), все региональные дискурсы, если 25 только они не являются чисто формальными, предоставляют философскому дискурсу метафорические содержания чувственного типа. Следовательно, можно попытаться проанализировать

эти содержания в соответствии с классическими понятиями чувственности. Так, обычно говорят о зрительных метафорах, слуховых, тактильных (проблематика познания относится ко всем этим областям), а также, хотя и более редко, что немаловажно, — 5 об обонятельных1 метафорах или вкусовых.

Жак Деррида flB Поля философии

Но этой эмпирической эстетике чувственных содержаний должна была бы соответствовать в качестве условия ее возможности трансцендентальная и формальная эстетика метафор. А она снова привела бы нас к априорным формам пространства ю и времени. В самом деле, разве обычно не говорят о темпора- лизующих метафорах, метафорах, которые упоминают слух не только в музыкальной парадигме, что встречается от Платона до Гуссерля, но также с целью напомнить о слушании, рассудке ? Ницше настолько расширяет границы метафо- 15 рического, что приписывает любому звуковому высказыванию метафорическую силу: разве не переносят внутрь времени речи то, что само по себе ему чужеродно?2 И наоборот, разве не говорят часто, что любое метафорическое высказывание является спациализирующим , поскольку оно позволяет во- 20 ображать, видеть и трогать? Бергсон — далеко не единственный, кто не доверял пространственным метафорам.

Как выполнить это последнее отступление назад? Как обращаться к этому последнему противопоставлению пространства и времени, не исследуя эту традиционную философскую проблему 25 во всей ее сложности (именно в отношении к этой трансцендентальной эстетике и к формам чистой и априорной чувственности могла бы найти себе место проблема математических метафор)? Как узнать, что означает темпорализация и спациализация опре-

деленного смысла, идеального объекта, интеллигибельного содержания, если не было прояснено, что означают «пространство» и «время»? Но как прояснить это, если мы еще не знаем, что такое логос или желание-сказать, которое спацио-темпорализу- ет из себя самого все то, что высказывает? И что такое логос как 5 метафора?

Уже противопоставление смысла (вневременного или непространственного означаемого как смысла, как содержания) и его метафорического означающего (противопоставление, которое само играет внутри стихии смысла, которому принадлежит ме- ю тафора целиком) седиментировано (еще одна метафора) всей историей философии. Не говоря уже о том, что этот зазор между смыслом <1е sens> (означаемым) и чувствами (чувственным означающим) высказывается через один и тот же корень (Sensus, Sinn). Можно вместе с Гегелем восхищаться щедростью is этого корня и спекулятивно, диалектически интерпретировать его тайное снятие; но следует, прежде чем использовать диалектическое понятие метафоры, задать себе вопрос относительно двойного оборота, который открыл и метафору, и диалектику, позволяя назвать «смыслом» то, что должно было бы быть чуж- 20 дым чувствам.

Общая таксономия метафор — в частности, так называемых философских метафор, — следовательно, предполагала бы ре-шенными важные проблемы и прежде всего — проблемы, которые задают философию на протяжении всей ее истории. Так что 25 метафорология была бы производной от того дискурса, управлять которым она собиралась, — независимо от того, ориентировать ли ее по явному сознанию философа или же по систематической и объективной структуре его текста, независимо от того, восстанавливает ли она некое желание-сказать или же расшиф- зо ровывает симптом, связывает или нет идиоматическую метафо- її

рику (свойственную определенному философу, системе или от- g

дельному корпусу) с более общей, более принудительной, более ?

длительной метафорикой. Понятие метафоры со всеми предика- -9-

тами, которые позволяют упорядочивать его расширение и объ- 35 §

ем, является философемой. 3

Следствие оказывается двойным и противоречивым. С одной j стороны, невозможно управлять философской метафорикой как таковой извне, пользуясь понятием метафоры, которое остается философским Продуктом. Кажется, ЧТО ТОЛЬКО философия МОГ- 40

да бы обладать некоторой властью над своими метафорическими производствами. Но, с другой стороны, и по той же причине, философия лишается того, что себе дает. Поскольку ее инструменты принадлежат ее полю, она неспособна управлять своей общей 5 тропологией и общей метафорикой. Она могла бы воспринимать ее только вокруг некоего слепого пятна или очага глухоты. Понятие метафоры описывало бы этот контур, но нет никакой уверенности в том, что оно очерчивало бы при этом некий организующий центр; этот формальный закон действует для каждой фило- 10 софемы. По двум причинам, которые складываются друг с другом: 1. Философ всегда будет находить в этом понятии только то, что он заложил в него, или — по крайней мере — то, что он как философ думал в него заложить. 2. Конституция фундаментальных противопоставлений метафизики (physis/techne, physis/nomos, is чувственное/интеллигибельное, пространство/время, означающее/означаемое и т. д.) производится на протяжении истории философского языка или, скорее, на протяжении движений «тропов», которые, не имея уже возможности называться философским именем, т. е. метафорами, не составляют, однако, и по той 20 же самой причине, «собственного» языка. Именно из того, что по ту сторону различия собственного и не-собственного, следует объяснить эффекты собственного значения и не-собственного. По определению не существует поэтому собственно философской категории для квалификации некоего числа тропов, которые 25 обусловили структурацию так называемых «фундаментальных», «структурирующих», «исходных» философских противопоставлений, — все это лишь множество «метафор», которые определили бы рубрики подобной тропологии, поскольку слова «оборот», «троп» или «метафора» не избегают этого правила. Чтобы поз- зо волить себе игнорировать этот канун философии, следовало бы постулировать, что смысл, полагаемый этими фигурами, является сущностью, строго независимой от того, что ее переносит, что уже является философским тезисом — можно было бы даже сказать, единственным тезисом философии, тем, что задает понятие 35 метафоры, противопоставление собственного и не-собственного, сущности и привходящего свойства, созерцания и дискурса, мысли и языка, интеллигибельного и чувственного.

Такой была бы ставка. Если предположить, что этого дофи- лософского ресурса тропов вообще можно достичь (коснуться, 40 увидеть, понять?), он не может обладать археологической простотой подлинного происхождения, девственностью историй о началах. И мы уже знаем, что он не относился бы ни к риторике философии, ни к метафилософии, аналогичной той, что Башляр, рассуждая о психоанализе материального воображения, называл 45 метапоэтикой. Мы уже знаем это из закона дополняемости (по-

нятия и поля), рассматриваемого как совершенно формальный закон. Примем на какое-то время этот закон в качестве гипотезы. Стараясь подтвердить его при помощи «примеров», мы, быть может, сможем одновременно наполнить понятие метафоры, проследить определенную его традицию — как философскую, так и 5 риторическую — и распознать вместе с правилом его трансформаций предел его пластичности.

ЭЛЛИПС Солнца: загадка, непонятное,

10

неотъемлемое

Возможно, с другой стороны, что герои совершают проступок, но так, что не знают об этом, как Эдип Софокла. Здесь герой совершает действие вне произведения (ехд tou dramatos) (Поэтика, 1453b 29, фр. пер. — Bud6).

f 15

Ничего неразумного (alogon) в поступках (en tois

pragmasin) быть не может, а если и встречается, то это должно быть вне трагедии, как в случае Эдипа Софокла (1454b 6).

Следует предпочитать невозможное, являющееся правдоподобным (adunata eikota), возможному невероят- 20 ному (dunata apithana); и сюжеты (logous) не должны составляться из неразумных частей (ek тегдп alogdn); напротив, в них не может быть ничего неразумного, если только это неразумное не находится вне произведения (ехд tou mutheumatos), как Эдип, который не знает (to me eidenai), как умер Лай... (1460 а 26). 25

Ни какая-нибудь риторика философии, ни метафилософия не кажутся здесь значимыми — такова наша гипотеза. Но почему, во-первых, не риторика как таковая? зо

Каждый раз, когда некая риторика определяет метафору, она її

предполагает не только ту или иную философию, но и понятий- §

ную сеть, в которой была сформирована философия как тако- ?

вая. Каждая нить в этой сети, кроме того, создает оборот, можно -©

было бы сказать, — метафору, если бы это понятие не было че- 35 g ресчур производным. Следовательно, определяемое включено в 3

определяющую часть определения. ;

Само собой разумеется, что здесь нет какого-то повторения гомогенного континуума, который беспрестанно соотносил бы традицию с нею самой — как традицию метафизики, так и тради- 40 цию риторики. Тем не менее, если в начале не обратить внимание на подобные более длительные ограничения, налагаемые длинной систематической цепочкой, если не постараться определить ее функционирование и действительные пределы, можно легко принять наиболее производные следствия за оригинальные черты 45

определенного исторического подмножества, поспешно выделенной конфигурации, воображаемого или маргинального изменения. В эмпиристском или импрессионистском увлечении предполагаемыми различиями, а на деле — по существу, линейными и 5 хронологическими разбивками — мы шли бы от открытия к открытию. Разрыв на каждом шагу! Например, можно было бы представить в качестве собственного лица риторики «XVIII столетия» набор черт (в их числе — привилегия имени), унаследованных, хотя и не по прямой линии, через всевозможные разрывы ю и неравновесные преобразования, от Аристотеля и из Средневековья. Мы, таким образом, приходим к необходимости полной переработки программы нового отграничения корпуса и новой проблематики подписей.

Жак Деррида ЛВВ Поля философии

Существует определенный код или программа — определен- 15 ная риторика, если угодно — для любого рассуждения о метафоре: в соответствии с обычаем в первую очередь следует напомнить аристотелевское определение, по крайней мере, — то, что приво-дится в «Поэтике» (1457b). Мы так и сделаем. Аристотель, конечно, не изобрел ни название «метафора», ни ее понятие. Однако го кажется, что он первым предложил его первое систематическое оформление — то, которое, во всяком случае, было принято, создав как нельзя более сильные исторические последствия. Изучение почвы, на которой могло быть сконструировано аристотелевское определение, совершенно необходимо. Но оно потеряло бы 25 всякое значение, если не предварялось бы и в любом случае не контролировалось бы внутренним систематическим воссозданием текста, который требуется заново вписать. Эта задача, оставаясь частичной и предварительной, не ограничивается комментарием текстуальной поверхности. Никакая прозрачность ей не зо обеспечена. Речь уже идет об активной интерпретации, задействующей целую систему правил и ожиданий.

«Метафора (metaphora) является переносом (epiphora) на вещь имени (onomatos), которое указывает на другую (allotriou), переносом рода на вид (аро tou genous ері eidos), вида на род (аро 35 tou eidous ері to genos), вида на вид (аро tou eidous ері eidos) или по аналогии (ё kata to analogon)» (1457b, фр. пер. — Bude).

Это определение, несомненно наиболее развернутое, наиболее точное и в любом случае наиболее общее , можно было бы

анализировать по двум мотивам. Это определенный философский тезис о метафоре. Это также философский дискурс, вся по-верхность которого проработана определенной метафорикой.

Философский тезис принадлежит системе интерпретации, увязывающей metaphora, mimesis, logos, physis, phone, sdmainein, s onoma. Чтобы восстановить движение этой цепочки, следует быть внимательным к месту разверток, относящихся к метафоре, — как в «Поэтике», так и в книге III «Риторики» . Место, закрепленное за метафорой, уже значимо. В обоих произведениях оно относится к теории lexis. «Теперь, когда мы сказали о других со- ю ставляющих частях трагедии, нам осталось сказать о речи и мысли (peri lexeds kai dianoias)» (1456a; аналогичный ход в начале книги III «Риторики»). Хотя «мысль» (здесь — dianoia) и приходит к высказанности, она покрывает область того, что дано языку или дано мышлению, осуществляющемуся через язык, как причи- 15 на, следствие или содержание языка, но не как действие самого языка (высказывание, речь, сказание, lexis). Следовательно, риторика занимается так определенной dianoia, во всяком случае — в этих двух первых книгах. Различие между dianoia и lexis связано с тем, что первая не проявляется сама по себе. А это проявле- 20 ние, действие речи составляет сущность и само осуществление трагедии. Если бы не было различия между dianoia и lexis, не было бы пространства для трагедии, «поскольку каково было бы собственное дело (ergon) говорящего (tou legontos) героя, если бы мысль была явной и не следовала бы из его речи (ei phanoito nei is dianoia kai me dia ton logon)». Это различие связано не только с

тем, что герой должен иметь возможность говорить не то, что он думает. Он существует и действует в трагедии только при условии, что он говорит.

Итак, рассуждение о метафоре принадлежит трактату peri 5 lexeos. Существует лексис, а в нем — метафора, в той мере, в какой мысль не проявляется сама собой, т. е. в той мере, в какой смысл того, что сказано или подумано, не является феноменом самого себя. Dianoia как таковая еще не имеет отношения к метафоре. Метафора существует только в той мере, в какой предпола- 10 гается, что тот или иной человек показывает в высказывании такую мысль, которая сама по себе остается неявной, скрытой или латентной. Мысль падает на метафору, или же метафора выпадает на долю мысли в тот самый момент, когда смысл пытается выйти из себя, чтобы себя высказать, выразиться, вынести себя на is свет языка. Но в то же время — и это наша проблема — теория метафоры остается теорией смысла, и она предполагает некую исходную естественность этой фигуры. Как это возможно?

Жак Деррида flB Поля философии

Аристотель сначала отстраняет dianoia, отсылая ее к риторике. Потом он определяет части lexis. И среди них — имя. Метафо- 20 ру он рассматривает именно в этой рубрике (epiphora onomatos). В этом контексте опота имеет, конечно, два значения. Иногда имя противопоставляется глаголу (гЬёта), который предполагает определенную идею времени. Иногда же оно охватывает и область глаголов, поскольку метафора, смещение имен, если следо- 25 вать примерам из «Поэтики», работает также и с глаголами. Это смешение возможно по причине глубинного тождества имени существительного и глагола — они схожи в том, что понятны сами по себе, что имеют непосредственное отношение к объекту или, скорее, к некоему единству смысла. Они формируют порядок зо phone sdmantikd, из которого, как мы увидим, исключены артикли, союзы, предлоги и вообще все элементы языка, которые, по Аристотелю, сами по себе не обладают смыслом; т. е. те, что сами по себе не указывают на ту или иную вещь. Прилагательное может быть субстантивировано или номинализировано. И только в 35 этой мере оно может принадлежать семантическому порядку. Таким образом, кажется, что поле опота — и, следовательно, поле метафоры как переноса имени — является не столько полем имени в строгом смысле слова (который был достигнут в риторике достаточно поздно), сколько полем номинализируемого. Лю- 40 бое слово, противящееся этой номинализации, должно оставаться внешним риторике. А номинализировать можно только то, что претендует — или начинает с этого момента претендовать — на полное и независимое значение, которое понятно само по себе, вне всякого синтаксического отношения. Если взять традицион- 45 ное противопоставление, которое будет по-прежнему использо-

ваться еще и у Гуссерля, метафора оказывается переносом кате- горем, а не синкатегорем как таковых. Нужно подчеркнуть это «как таковых», поскольку синкатегорема также сможет дать место для определенной операции номинализации .

Дюмарсе попробовал следовать за Аристотелем совершенно 5 буквально, когда определил метафору как «фигуру, посредством которой переносят собственное значение определенного имени». Хотя он ко второму изданию сменил «имя» на «слово», когда первое было подвергнуто критике Лагарпом и Фонта- нье, хотя последний систематически расширяет поле метафоры ю на всю совокупность слов, — все это, кажется, по существу не прерывает (по крайней мере, в этом пункте) аристотелевской традиции. В самом деле, только тропы «в одном-единственном слове» являются тропами «как таковыми», согласно Фонтанье.

С другой стороны, — и как следствие — заявив, что слова всех is типов могут дать место метафорам, Фонтанье, конечно же, дол-

жен исключить из последующего перечисления синкатегоремы, так называемые неполные значения или связки речи: «Тропы по подобию, или метафоры . Тропы по подобию заключаются в представлении определенной идеи под знаком другой идеи, более 5 впечатляющей и более знакомой, которая, впрочем, связана с первой только лишь связью определенного соответствия или аналогии. Все они сводятся к одному-единственному роду, к Метафоре, чье всем известное имя (причем имя, возможно, более известно, нежели вещь) утеряло, как замечает Лагарп, всю свою ю схоластическую весомость. Обычно Метафору не различают на виды — такие как Метонимия и Синекдоха; однако нельзя думать, будто она имеет только одну форму, один вид, и что она одна и та же во всех случаях. Напротив, она весьма разнообразна и, несомненно, простирается дальше, чем Метонимия или Сине- 15 кдоха, поскольку не только имя, но также прилагательное, причастие, глагол и, наконец, все виды слов относятся к ее области. Следовательно, все виды слов могут использоваться или на самом деле используются метафорически, если не в качестве фигуры, то, по крайней мере, в качестве катахрезы. Виды слов, способных го использоваться метафорически в качестве фигуры, — это имя <существительное>, прилагательное, причастие, глагол и, возможно также, наречие, хотя и редко».

Жак Деррида шшВ Поля философии

Итак, с одной стороны, все, что исключено из этого списка слов, сохранено для метафорической катахрезы, «не-настоящей 25 фигуры», которая «включает в свой объем даже междометия». («В каждом виде существует весьма незначительное количество слов, которые она себе не подчинила» — р. 215. Мы столкнемся с этой проблемой далее.) Следовательно, подлинная метафора удерживается в пределах аристотелевского «имени». Что, с друзо гой стороны, как представляется, подтверждается всей системой

различений, предложенной Фонтанье в его общем определении слов. К словам, соответствующим «идеям предмета», — которые подвергаются естественной номинализации, — причислены имена, все слова, «употребляемые субстантивно» (красивое <1е beau>, истинное <1е vrai>, справедливое <1е juste>; поедание <1е 5 manger>, выпивание <1е boire>, спание <1е dormir>; для <1е pour>, против <1е contre>, перед <1е devant>, сзади <1е derriere>; почему <1е pourquoi>, как <1е comment>, внутри <1е dedans>, снаружи ; но , если , ибо , когда ) , а также активные и пассивные причастия, ю Первые соответствуют субстантивным идеям предмета, вторые — конкретным идеям предмета. К словам, соответствующим «идеям отношения», причисляют глагол («Но под глаголом я здесь имею в виду только единственный глагол в собственном смысле — глагол быть, который называют абстрактным глаго- is лом или субстантивным глаголом, а не ненастоящие глаголы, т. е. конкретные глаголы, образованные соединением глагола быть с причастием: так, говорят “Я люблю”, “Я читаю”, “Я прихожу” вместо “Я есть любящий”, “Я есть читающий”, “Я есть приходящий”»), предлог, наречие и союз. Асимметрия этих противо- 20 поставлений представляется достаточно выраженной — превосходство идей объекта над идеями отношения («утонченные идеи, которые мы не захотели отделить от их знаков из страха, что они исчезнут»), соответствующее превосходство субстантива. Последнее проявляется не только в случае глагола быть. Из всех ви- 25 дов слов те, что подчинены изменениям («в их форме, в их флексиях»), сообразовываются с субстантивной идеей («Но легко видеть, что все они более или менее непосредственно участвуют в выражении субстантивной идеи, которая их принуждает к этому...»). Другие виды (предлог, союз, наречие, междометие) «ВО- 30 обще не изменяются, поскольку они непосредственно не связаны &1

с субстантивной идеей и полностью отделены, независимы от нее, §

так что в конечном счете они, как кажется, обусловлены только ?

точкой зрения разума и являются лишь присущими ему способа- -©МИ видеть» (р. 46). 35 §

Все то, что в теории метафоры согласуется с этой системой 3

различий или, по крайней мере, с ее принципом, как кажется, от- ;

носится к большой неподвижной цепочке аристотелевской онтологии — вместе с ее теорией аналогии бытия, ее логикой, ее эпистемологией и, если говорить более точно, с фундаментальной 40 организацией ее поэтики и ее риторики. Действительно, рассмот-

рим повнимательнее аристотелевское определение имени, т. е. элемента метафоры. Имя является первой семантической единицей. Это наименьший значащий элемент. Это составное phone semantiki, каждый элемент которого в себе является незначащим 5 (asimos). Имя разделяет это свойство с глаголом, от которого оно отличается только своей нетемпоральностью.

Жак Деррида шШЩ Поля философии

Прежде чем прийти к имени, Аристотель перечислил все части lexis, которые составлены из звука без значения (phone asimos). Например, буква, stoikheion, предельный элемент, входит в lexis, ю но сама по себе не имеет никакого смысла. Под буквой здесь имеется в виду не графическая форма, а фонический элемент, атом голоса (phone adiairetori). Ее незначимость не является неопределенной. Буква — это не произвольное испускание голоса, лишенное смысла. Это огласовка, которая, не обладая смыслом, is должна тем не менее иметь возможность «естественным обра-зом» входить в образование или сложение phone semantiki (ex his pephuke suntheti guinesthai phone), открывать возможность имени или глагола, участвовать в сказании того, что есть. В этом заключается различие между животным и человеком — оба, по го Аристотелю, могут издавать неделимые звуки, но только человек может сделать из них букву: «Буква является неделимым звуком, но не каким угодно, а тем, что по своей природе входит в образование составного звука; поскольку животные также издают неде-лимые звуки, но ни один из них я не называю буквой» (1456b). 25 Аристотель не анализирует это различие, он интерпретирует его в телеологической ретроспекции. Никакая внутренняя черта не отличает атом животного звука от буквы. Следовательно, только исходя из значащего фонического образования, из смысла и референции следует отличать голос человека от крика животного, зо Смысл и референция, т. е. возможность означивать именем. Собственное свойство имен — это означивание той или иной вещи (Та de onomata simainei ti. Rhetorique III, chap. X, tr. fr. Garnier, p. 349), независимого сущего, тождественного себе и рассматриваемого в качестве такового. Именно в этом пункте теория име- 35 ни — в той форме, в какой она предполагается понятием метафоры, сочленяется с онтологией. Помимо вполне классической и догматически утверждаемой границы между животным, лишенным logos, и человеком как zoon logon ikon, здесь обнаруживается именно некоторая системная неразделимость значения мета- 40 форы и метафизической цепочки, удерживающей вместе значения речи, голоса, имени, значения, смысла, подражательного представления, подобия — или, чтобы уменьшить то, что эти переводы привносят, или то, чего они лишают, значения logos, phone semantiki, simainein, onoma, mimesis, homoiosis. Определение 45 метафоры занимает свое место в «Поэтике», которая открывает-

ся как трактат о mimesis. Mimesis никогда не обходится без теоретического восприятия сходства или подобия, т. е. того, что всегда будет полагаться в качестве условия метафоры. Homoiosis <подобие> не только конститутивно для значения истины (aletheia), которое управляет всей цепочкой, оно является тем, 5 без чего невозможна операция метафоры: «Хорошо составлять метафоры — значит видеть подобное» (to gar ей metapherein to to homoion theorem estin, 1459a). Условие метафоры (хорошей и подлинной метафоры) — это условие истины. Поэтому ясно, что животное, лишенное logos, phone semantiki, stoikheion и т. д., также ю не способно на mimesis. Так определенный mimesis принадлежит logos, это не животное обезьянничание, мимика жестов; mimesis связан с возможностью смысла и истины в речи. В начале «Поэтики» mimesis полагается как некоторая возможность, свойственная в каком-то отношении physis. Physis открывается в is mimesis или в поэзии, которая является его разновидностью, в силу той не очень отчетливой структуры, которая определяет то, что mimesis вносит складку своего удвоения не извне. Он принадлежит physis, или, если угодно, physis включает в себя свое собственное внешнее и своего двойника. Следовательно, mimesis яв- 20 ляется в этом смысле «естественным» движением. Эта естественность сводится Аристотелем к слову человека и доверяется ему.

Этот конститутивный жест метафизики и гуманизма является не столько сведением, сколько телеологическим определением — естественность вообще высказывается, собирается, познается, 25 проявляется, отражается и «миметирует» себя главным образом и по истине в человеческой природе. Mimesis является собственным качеством человека. Только человек подражает в собственном смысле . Только он получает удовольствие от подражания, только он учится подражать, только он учится подражая. Сила зо истины как развертывания природы (physis) в mimesis является §Г

врожденным качеством физики человека, антропофизики. Тако- §

во естественное происхождение поэзии и таково естественное ?

происхождение метафоры: «Кажется, поэзия вообще обязана -©своим происхождением двум естественным (physikai) причинам. 35 §

Подражать (mimeisthai) естественно (symphyton — врождено, 3

прирождено) людям и подражание проявляется с детства — че- ;

ловек отличается от других животных тем, что он весьма способен к подражанию (mimetikotaton), и именно при его помощи он приобретает свои первые знания (mathdseis protas), — а во-вто- 40 рых, все люди получают удовольствие от подражаний» (1448b).

Эти два источника поэзии подтверждают следующее: logos, mimesis, aldtheia являются здесь одной и той же возможностью. И /ogoj ближе всего к себе именно в phone. Там ему лучше, чем где бы то ни было еще. Все в том же соответствии телеологиче- 5 скому определению: так же как природа в своем предназначении лучше всего подражает себе в человеческой природе, так же как человек более любого иного животного склонен к подражанию (mimetikotaton), так и голос является органом, наиболее способным к подражанию. Это призвание обозначается тем же самым ю словом (mimetikotaton) в третьей книге «Риторики»: «...слова (onomata) являются подражаниями (mimdmata), а голос из всех органов является тем, что лучше всего подходит для подражания (hdi phone panton mimetikotaton ton morion)» (гл. I, tr. fr. Garnier, p. 309).

Жак Деррида Д| Поля философии

is Метафора как эффект mimesis и homoiosis, проявление аналогии будет, следовательно, средством познания. Подчиненным, но вполне достоверным. О ней можно сказать то, что говорится о поэзии: она более философична и серьезна (philosophoteron kai spoudaioteron), чем история («Поэтика», 145lb), поскольку она 20 рассказывает не только частное, но и высказывает общее, правдоподобное и необходимое . Однако она не настолько серьезна, как сама философия, и этот промежуточный статус сохранится за ней, похоже, на протяжении всей истории философии. Скорее даже статус служанки — если ее хорошо построить, метафора 25 должна работать на истину, но учитель не может довольствоваться ею и должен предпочитать ей речь полной истины. Аристотель, например, упрекает Платона в том, что тот довольствовался «по-этическими метафорами» (metaphoras legein poietikas), и в том, что он говорил впустую (kenologein), когда утверждал, что Идеи зо являются парадигмами, которым причастны другие вещи («Метафизика», А9, 991а 20, М5,1079b 25).

По той же самой причине удовольствие, вторая «причина» mimesis и метафоры, является удовольствием от знания, от узна-вания через подобие, от распознавания тождественного. Фило- 35 соф окажется более способен на него, чем кто-либо другой. Это главный человек: «Причина тому еще в том, что узнавать — очень приятно, не только философам, но подобным образом всем людям; только последние занимаются этим лишь в незначительной степени. Удовольствие получают при виде образов (eikonas), по- 40 тому что, глядя на них, познают и выводят (syllogizesthai) то, что

представляет каждая вещь» («Поэтика», 1448b). Третья книга «Риторики» уточняет это — между стерней и цветком: «Узна-вать без затруднений — естественно (physei) приятно для всех; а слова (onomata) обладают значением (semainei ti); следовательно, именно слова, которые нам приносят определенное знание, 5 наиболее приятны... Метафора совершенно особым образом производит это действие. Когда нам говорят, что старость — это как стерня (kalamen), нам предоставляют знание и понятие через род: старость и стерня обе потеряли свой цвет. Образы (eikones) поэтому производят то же действие... Образ является, как мы ю ранее сказали, метафорой, который отличается от нее только потому, что предваряется словом (prothesei). Поэтому он менее приятен, поскольку является немного более развернутым. Он не говорит то, чем является вещь...» (гл. X, tr. fr., p. 349). Таким образом, метафора ставит перед глазами, с определенной живо- is стью, то, что сравнение, более развернутое, лишь косвенно восстанавливает. Ставить перед глазами, составлять картину, вы-полнять живое действие — вот добродетели, приписываемые Аристотелем хорошей метафоре, которые постоянно связываются им со значением energeia, чья решающая роль в его метафи- 20 зике, да и в метафизике вообще, хорошо известна. «Теперь нам нужно сказать, что мы имеем в виду под составлением картины и какими средствами достигают такой цели. Я говорю, что определенное выражение ставит предмет перед глазами, когда оно по-казывает вещи актуально (energounta semainei). Например, ска- 25 зать, что честный человек — прямой как квадрат, — значит составить метафору. Два термина включают идею совершенства, но не показывают акт (ои semainei energeian). Напротив, выражение “он обладал силой в полном цвету” (anthousan) выражает акт» . Чаще всего такая метафорическая активация или актуали- зо зация состоит в одушевлении неодушевленного, в переносе в «психический» порядок (ibid.). (Противопоставление одушев- §

ленного и неодушевленного также управляет всей классифика- ?

цией метафор у Фонтанье.) -0-

Итак, приз в виде удовольствия вознаграждает экономиче- 35 g скую развертку силлогизма, скрытого в метафоре, теоретическое х

восприятие подобия. Однако энергия этой операции предполага- ;

ет, что сходство не является тождеством. Mimesis обеспечивает удовольствием только при том условии, что дает видеть в акте то, что тем не менее не дает себя в акте, а только в своем весьма похо- 40 жем двойнике, в мимеме. Оставим открытым вопрос этого энер-

гичного отсутствия, этого загадочного зазора, т. е. этого интервала, который создает истории и сцены1.

Семантическая система (порядок phorn semantike со всеми прилегающими к нему понятиями) не отделена от своего иного 5 простой и непрерывной линией. Граница проходит не между человеческим и животным. Другое разделение пронизывает весь «человеческий» язык. Последний не однороден, он не является «человеческим» от начала и до конца, в равной мере. Критерий имени все еще остается определяющим — среди буквенных эле- 10 ментов, среди асемических испусканий звука находятся не толь-

1 Здесь удовольствие является удовольствием от силлогизма — который нужно дополнить. Риторика должна учитывать его. «Поскольку узнавать и восхищаться приятно, вещи того же самого порядка по необходимости также приятны; например, подражания — в частности, живописи, скульптуры, поэзии и вообще все хорошие подражания, даже если само их подражаемое (auto to memimenon) и неприятно; поскольку нравится не само подражаемое, а если делается вывод (syllogismos): это есть то, и из этого следует, что нечто узнают. Приятны также злоключения и спасения после опасностей... Всегда любят себе подобное (homoion) и родственное (sungenes) ...А поскольку все люди обладают самолюбием (philatoi), все по необходимости считают приятными вещи, которые принадлежат им как собственное — например, свои произведения и речи (erga kai logous). Также больше всего любят своих поклонников [любовников], похвалы себе, своих детей, поскольку их дети являются их произведениями (autdn gar ergon ta tekna). Также нам приятно совершенствовать несовершенные вещи (ta ellipe); поскольку с того мгновения, как вещь становится нашим произведением... И подобным образом как игра или любое расслабление, а также смех чис- О лятся среди приятных вещей, так и смешные вещи по необходимости приятны, будь то

с;

люди, речи или поступки; смешные вещи были определены отдельно (choris) в нашем “Поэтическом искусстве”» («Риторика» 1,1371b—1372а, tr. Bud6).

-О- Согласно эллиптическому силлогизму mimesis' а, удовольствие от знания всегда

[Б совмещается со значимым отсутствием своего предмета. Оно даже рождается из этого

О совмещения. Мимема не является ни самой вещью, ни совершенно другой вещью. Ничто

не может нарушить закона этого удовольствия, определенного экономией тождества и различия, — даже (и особенно) ужас, безобразие, невыносимая непристойность вещи, которой подражают, поскольку она остается вне поля зрения и вне досягаемости, за сценой. Следовало бы проследить за цепочкой примеров, которые навязчиво повторялись в этом классическом топосе от Аристотеля до Лессинга. Как всегда, если в игру с? вступает миметический эллипс, невдалеке располагаются Эдип, змея и отцеубийство.

Q_ «...Мы любим созерцать выполненный с наибольшей точностью образ вещей, на кото-

g' рые как таковые тяжело смотреть, — например, формы наиболее мерзких животных и

^ трупы... Нам нравится смотреть на образы, поскольку, глядя на них, мы узнаем и выво

О

*

дим (manthanein kai syllogizesthai), что представляет каждая вещь, например, что эта фигура является такой...» («Поэтика», 1448b). «Нет ни змея, ни мерзкого зверя / Что в подражании искусства не могли бы понравиться глазам / Тонкое прикосновение кисти / Самый отвратительный предмет превращает в приятный. / Так, чтобы нас очаровать, слезливая Трагедия / Заставила говорить страдания истекающего кровью Эдипа,/ Тревоги выразила Ореста-отцеубийцы, / И чтобы нас развлечь, исторгла у нас слезы». «Орест» Еврипида не хотел больше видеть во сне голову с колыхающимися на ней змеями. Лонгин процитировал и прокомментировал стихи этой сцены, а Буало их перевел. В том же самом пространстве, в той же самой системе можно также отказаться от непереносимого удовольствия подобного представления. Так действует «Поэтика» Жюля де ла Менардьера (1639): «Прекрасные описания, конечно, приятны... Но какие бы сильные черты не были у этих чудесных произведений живописи, они должны изображать только приятные вещи или, по крайней мере, терпимые. Необходимо, чтобы красивая окраска применялась для тем, которые не отвратительны, так что не следует работать, как те странные художники, которые все свое искусство прилагают к изображению какого-нибудь ужа или же мерзкого гада».

ко сами буквы. Слог принадлежит lexis, однако, конечно, сам по себе он не имеет никакого смысла. Главное же, существуют целые «слова», которые, играя незаменимую роль в организации речи, тем не менее, на взгляд Аристотеля, остаются полностью лишенными смысла. Союз (sundesmos) является phorte asemos. То 5 же самое относится к артиклю и к сочленению вообще (arthron), т. е. ко всему тому, что функционирует между значащими членами, между именами, субстантивами или глаголами («Поэтика»,

1457а). Сочленение не обладает смыслом, поскольку не отсылает к независимому единству, единству субстанции или сущего, ю посредством единства категоремы. Именно по этой причине оно исключается из метафорического поля, являющегося полем ономастическим. Следовательно, действуя при посредстве частей слов, разорванных слов, анаграмматизм чужд метафорическому полю в целом, так же как и синтаксическая игра сочленений. 15 Поскольку определением метафоры задается вся эта теория семантики, lexis и имени, понятно, почему оно следует за изложением этой теории. Таков порядок «Поэтики». То, что это определение появляется сразу после определения phone semantike и phone asemos, — признак не только необходимости, но и затруд- 20 нения. Метафора не только иллюстрирует общие, уже описанные возможности. Она может разорвать семантическую полноту, которой она должна была бы принадлежать. Отмечая момент обо-рота и отхода, во время которого смысл, как представляется, сам по себе пускается в приключения, будучи отвязанным от той 25 вещи, на которую он, однако, нацелен, от истины, которая согласует его с его референтом, метафора также открывает блуждание семантического. Смысл имени, вместо того чтобы указывать на вещь, которую имя обычно должно обозначать, переносится в другое место. Если я говорю, что вечер — это старость дня или зо что старость — это вечер жизни, «вечер », обладая одним и тем же S1

смыслом, перестает указывать на одни и те же вещи. Благодаря §

своей силе метафорического сдвига значение оказывается как бы ?

незанятым, между бессмыслицей, предшествующей языку (оно -©обладает смыслом), и истиной языка, который бы высказал вещь 35 §

х

л

так, как она есть, в акте, в собственном смысле. Эта истина не га- ~~ рантирована. Могут быть плохие метафоры. Но являются ли они метафорами? На этот вопрос может ответить только аксиология, поддерживаемая теорией истины; и эта аксиология принадлежит внутреннему содержанию риторики. Последняя не может быть 40 беспристрастной.

В бессмыслице язык еще не родился. В истине язык должен был бы выполниться, завершиться, актуализироваться вплоть до

того, что, исключая всякую возможную игру, стер бы себя перед (мыслимой) вещью, которая проявляет себя в нем в собственном виде. Сам lexis существует, если так можно сказать, только на том промежутке, где смысл уже появился, но истина еще может 5 быть пропущена, когда вещь еще не проявляет себя в нем актуально. Момент возможного смысла как возможность не-истины. Как момент обходного пути, на котором истина всегда может потеряться, метафора, конечно, принадлежит mimesis1 у, этой складке physisуа, этому мгновению, когда природа, скрываясь от самой ю себя, еще не обрела себя в своей собственной наготе, в акте своего собственного пребывания.

Жак Деррида шщЛ Поля философии

Метафора как удача и риск mimesis1 а всегда может пропустить истинное именно потому, что она должна считаться с определенным отсутствием. После общего определения Аристотель is выделяет четыре типа метафор. Внешне разорванная последовательность примеров могла бы, наверное, следовать наметке целого повествования. 1. Перенос от рода к виду (genos -> eidos): «И вот корабль остановился» («Одиссея» 1,185). На месте слова «остановиться», наиболее общего, должно было бы стоять выра- 20 жение «бросить якорь», как вид рода «останавливаться». (Традиционное обращение к кораблю, к движению, к его снастям и парусам для выражения транспортного средства, что уже является метафорической фигурой.) 2. Перенос от вида к роду: «Конечно, Одиссей совершил тысячи благих поступков» («Илиада» И, 272). 25 «Тысяча» является видом множества вообще. 3. Перенос от вида к виду: «Своим бронзовым мечом исчерпав его жизнь» и «Своей немеркнущей бронзой оборвав его жизнь» (несомненно, это Katharmoi <«Очищения»> Эмпедокла). «Исчерпать» и «оборвать» являются двумя видами общего действия, которое состоит зо в отнятии (aphelein). 4. Аналогия — она состоит в том, что при наличии двух пар терминов четвертый высказывается на месте второго, а второй — на месте четвертого. Кубок относится к Дионису так же, как меч к Аресу. «Меч Диониса» и «кубок Ареса» — это метафоры по аналогии. Старость и жизнь, вечер и день дают, 35 к примеру, у Эмпедокла «вечер жизни» (см. также «Риторику» III, гл. IV).

Аналогия является наиболее важной метафорой. Аристотель часто останавливается на этом в «Риторике». Выражения, пока-зывающие хороший вкус, «проистекают из метафор по аналогии 40 и... составляют картину» (гл. X, tr. fr. 355). «Из четырех видов метафор больше всего ценят те, что основаны на аналогии (kat'ana- logian). Так, Перикл говорил о молодых людях, погибших во время войны, что они исчезли из города, словно бы из года убрали весну. Лептин, говоря о лакедемонянах, сказал, что афиняне не 45 должны терпеть, если у Эллады будут вырывать один ее глаз»

и т. д. (гл. X, р. 351). Эта привилегия сочленяет всю метафороло- гию Аристотеля с его общей теорией аналогии бытия.

Во всех этих примерах речь часто идет об изъятии, отрезании, отрывании (жизни, глаза), но тем не менее термины остаются присутствующими или представимыми. Всегда можно со- 5 брать четыре термина, поставив их друг против друга, как некую семью, чьи отношения очевидны, а имена известны. Скрытый термин не является анонимным, его не нужно изобретать, а обмен не содержит ничего эллиптического или герменевтического. Это почти сравнение или двойное сравнение. Но есть случаи, ю отмечает Аристотель, когда один из терминов отсутствует.

И тогда его нужно изобретать. Что более удивительно, в этих случаях впечатление оказывается более сильным и иногда также более истинным, более поэтическим, а оборот — более бога-тым, плодотворным, гениальным. Такой случай Аристотель ил- is люстрирует одним примером — наиболее иллюстрирующим, наиболее просвещающим самым естественным светилом, какое только может быть. Вопрос отсутствующего имени возникает именно по поводу его порождающей силы, так что в квадрате аналогии оказывается необходимым восстановить один из его 20 терминов.

(В «Республике» (VI—VII) до и после Линии, представляющей онтологию в соответствии с аналогиями пропорциональности, возникает Солнце. Чтобы исчезнуть. Оно здесь, но как невидимый ИСТОЧНИК Света, В НеКОТОрОМ уПОрНОМ ЗаТМеНИИ, более ЧЄМ 25

существенном, но производящем сущность — бытие или явле-ние — того, что есть. Нельзя смотреть на него в упор, иначе ослепнешь и умрешь. Удерживаясь по ту сторону того, что есть, оно изображает Благо, сыном которого является чувственное солнце — источник жизни и видимости, семени и света.) 30

Вот случай Солнца, приведенный в «Поэтике» (1457b): «В оп- Ф1

ределенном числе случаев аналогии нет существующего имени, §

однако отношение выражают подобным же образом: например, ?

действие, заключающееся в бросании семян, называется “сеять” -©- (speirein), но нет слова для обозначения действия солнца, кото- 35 g рое бросает свой свет (to de tin phloga аро tou heliou anonymon)».

Чем же дополнить эту анонимность? «Однако отношение этого действия к свету солнца оказывается тем же (homoios), что и отношение “сеять” к зерну; вот почему сказано было “сея божественный свет” (speiron theoktistan phloga)». 40

Кто-нибудь видел ли когда-нибудь, что между солнцем и его лучами существует то же отношение, что и между высеванием и семенами? Эта аналогия навязывается — а она делает именно это — только потому, что в языке она проходит через длинную И С Трудом обозримую цепочку, первое звено которой выделить 45

весьма сложно, и не только Аристотелю. Не идет ли здесь речь не столько о метафоре, сколько о «загадке», о тайном повествовании, сложенном из многих метафор, о могущественном асиндетоне или скрытом союзе, главное в котором то, что он «свя- 5 зывает вместе непримиримые термины, высказывая то, что есть» (Ainigmatos gar idea hautd esti, to legonta uparkhonta adunata sunapsai, 1458a)?

Если любая метафора является эллиптическим сравнением или эллиптической аналогией, тогда в этом случае мы имеем дело ю с главной метафорой, с метафорическим удвоением, с эллипсом самого себя. Но отсутствующий термин требует имени, которое именует нечто в собственном смысле. Наличные термины (солнце, лучи, акт посева, зерно) сами по себе, по мысли Аристотеля, не являются тропами. Метафора здесь состоит в замене соб- 15 ственных имен, обладающих четкими смыслами и референтами, особенно когда речь идет о солнце, чей референт оригинален тем, что он всегда оригинален, уникален, незаменим — по край-ней мере, в представлении, которое о нем составляют. В этой системе существует только одно солнце. Собственное имя явля- 20 ется здесь неметафорическим перводвигателем метафоры, отцом всех фигур. Все вращается вокруг него и все поворачивается _0_ к нему.

8 Однако одной фразой, в тотчас закрытой скобке, Аристотель

§ нерешительно упоминает случай lexis, который был бы метафо- ~©“ 25 рическим от начала до конца. По крайней мере, ни одно собст- | венное имя в нем не представлено, не явлено в качестве такового, с Тотчас после солнечного посева идет «кубок без вина»: «Этим видом метафоры можно пользоваться и иначе; обозначив вещь именем, которое принадлежит другой вещи, затем отрицают зо одно из свойств, присущих последней; например, вместо того 8: чтобы назвать меч “кубком Ареса”, его называют “кубком без

g вина”».

Но этот метод, хотя Аристотель и не говорит об этом, может g развиваться и усложняться до бесконечности. Поскольку в по- X 35 добной метафоре никакая референция уже не именуется в ее собственном смысле, фигура устремляется в приключение длинной скрытой фразы, тайного повествования, ничто из которого не может уверить нас в том, что оно снова приведет нас к собственному имени. Метафоризация метафоры, ее бездонная сверх- 40 детерминированность кажутся вписанными в структуру метафоры, но как ее негативность. Как только допускается, что в анало-гическом отношении все термины уже захвачены — один вслед за другим — метафорическим отношением, все начинает функционировать не в свете солнца, а в свете звезды, точечного источника 45 истины или собственности, остающегося невидимым или ночным.

Отсылая, в любом случае, в тексте Аристотеля к проблеме собственного имени и аналогии бытия .

Солнце может «сеять» только потому, что его имя вписано в систему отношений, его задающих. Это имя уже не является собственным именем уникальной вещи, к которому добавляется ъ извне метафора; оно уже начало высказывать множественное, разделенное начало всякого семени, глаза, невидимости, смерти, отца, «собственного имени» и т. д. Аристотель не открывает эту линию, несомненно, потому, что она противоречит философскому значению alitheia, собственного явления собственного свой- ю ства того, что есть, всей системе понятий, которые вкладываются в философему «метафора», которые нагружают ее, ее отграничивая. Преграждая свое движение — как выскабливают написанное или же рулят продлеваемым в бесконечность движением корабля ПО поверхности, чтобы получить ВОЗМОЖНОСТЬ где угодно 15 бросить якорь. Весь ономатизм, управляющий теорией метафоры, все аристотелевское учение о простых именах («Поэтика»,

1457а) сделаны для сохранения гаваней истины и собственности .

Как и mimesis, метафора возвращается к physis1 у, к его истине го и присутствию. Природа всегда находит в ней свою собственную аналогию, свое собственное сходство с собой, и возрастает в ней только от себя самой. Она дается себе в ней. Вот почему, с другой стороны, метафорическая сила является естественным даром.

В этом смысле она дана всем («Риторика» III, гл. II, р. 313). Но, в 25 соответствии со схемой, которую мы постоянно замечали, природа дает(ся) больше одним, чем другим. Больше людям, чем животным, больше философам, чем другим людям. Поскольку изобретение метафор является врожденным, естественным, прирожденным даром, оно также будет и чертой гения. Понятие природы зо делает это противоречие вполне терпимым. В природе у каждого &1 своя природа. У некоторых природы больше, чем у других, у не- §

которых больше гения, богатства, семени. Если «важно совер- ?

шенствоваться в метафорах», то некоторые обладают гением ме- -0- тафоры, умеют лучше других замечать сходства и открывать ис- 35 g тину природы. Неотъемлемый ресурс. «Совершенствоваться в х

метафорах — это единственная вещь, которую нельзя взять у ;

другого, это признак естественных дарований (euphuias te semeion estin)» («Поэтика», 1459a, см. также «Риторика» III, гл. II). Умеешь или не умеешь, можешь или не можешь. Неотъемлемое — это, конечно, гений восприятия скрытого подобия, но также, следовательно, возможности заменять один термин другим. То есть гений mimesis' а должен предоставлять место языку, коду упорядоченных замещений, таланту и приемам риторики, подражанию гения (гению), овладению неотъемлемым. Но тогда уверен ли я в том, что у меня могут забрать все, кроме возможности замещать? А если, например, у меня отберут что-то под видом другого? При каких условиях у нас всегда был бы дополнительный трюк — как туз в рукаве или лишнее зерно в мешке? И могло бы солнце сеять всегда, a physis высеиваться?

Цветы риторики: гелиотроп

Я возвращаюсь к тону философии, которой нужны основания, а не сравнения.

Дидро. Письмо о глухих и немых

Мадемуазель де Леспинас. Но я думаю, это моя голова.

Борде. Вся Ваша голова?

Мадемуазель де Леспинас. Нет, но знаете, доктор, я объясню вам сравнением; сравнения — почти единственный способ обоснования у женщин и поэтов. Представьте паука...

Д’Аламбер. Кто там?.. Это Вы, мадемуазель де Леспинас?

Дидро. Сон Д’ Аламбера

Все это однажды будет иметь столь же и не больше значения, чем имеет уже сейчас верование в мужской или женский пол солнца.

Ницше. Аврора

Сновидение не могло бы выразить альтернативу «или — или». Оно преуспевает в объединении противоположностей или в их представлении в одном предмете... Одна и та же белизна цветов («цвет девы» в «Предательстве мельничихи [Der Mtillerin Verrat]» Гете) представляет как сексуальную невинность, так и ее противоположность... Только одно из логических отношений принимается механизмом сновидения. Это отношение подобия (Ahnlichkeit), соот-ветствия (Ubereinstimmung), соприкосновения (Beriihrung), «так же как» (Gleichwie) — для их представления сновидение располагает бесчисленными средствами111.

[1] См. примечание Аристотеля относительно способностей, необходимых для толкования, ср. р. 74, примечание 2.

Фрейд. Толкование сновидений (фр. пер. P.U.F., р. 236-238, слегка изменен)

По Аристотелю, лучшим толкователем сновидений яв-ляется тот, кто лучше других схватывает сходства.

Ibid., р. 74, примечание 2

Здесь также выражение «expensive flowers, one has to pay for them* <«дорогие цветы, за которые надо заплатить)» имело бы значение, причем вполне реальное, т. е. финансовое. Символика цветов в сновидении включает, следовательно, символ девушки и женщины (jungfraulichweibliche), символ мужчины и символ насильственной дефлорации... Она тем сильнее подчеркивает ценный характер «центра» (в другой момент она называет его a centre piece of flowers < «центральная деталь цветов») своей девственности... Позже она вносит добавление (Nachtrag) в сновидение: «there is a gap, a little space in the flowers...* <«есть зазор, небольшое пространство в цветах»>.

Ibid., p. 280-281

Метафора как будто является собственным человека. И в более собственном смысле — собственным каждого человека по мере его гения — природы, которая господствует в нем. Что это за господство? И что здесь значит «собственное человека», если речь идет о подобной возможности?

Перед нами открылась необходимость исследовать историю и систему этого значения «собственности». Огромная задача, которая предполагает разработку стратегии деконструкции оп-ределенного протокола чтения. Можно предсказать, что такая работа, сколь бы обширной она ни была, должна будет так или иначе рассмотреть то, что переводят как «собственное» в аристотелевском тексте. То есть, по крайней мере, три отдельных значения.

Аристотелевская проблематика метафоры не использует весьма простое, ясное и даже центральное противопоставление того, что будут называть собственным смыслом и фигуральным. Ничто не исключает того, что метафорический лексис может быть собственным, т. е. надлежащим (ргероп), удачным, пристойным, пропорциональным, подходящим к сюжету, к ситуации, к вещам . Верно, что это значение собственности остается достаточно внешним по отношению к метафорической или неметафорической форме дискурса. Но совсем иначе обстоит дело со значениями kurion и idion, которые также обычно переводят как «собственный». Хотя различие между kurion и idion никогда не излагается в качестве отдельной темы, кажется, что первое понятие, чаще встречающееся в «Поэтике» и в «Риторике», указывает на собственный характер имени, используемого в его наиболее устойчивом смысле, в его главном, заглавном смысле. Не будем

забывать, что этот смысл суверенности также является наставительным смыслом kurion. Благодаря расширению kurion толкуется как первоначальный смысл (в противоположность производному) и иногда приравнивается к распространенному смыслу, 5 буквальному, хорошо знакомому (to de kurion kai to oikeion — «Риторика», III, гл. II, p. 313). «Я называю распространенным именем (kurion) то, которым пользуется каждый из нас» («Поэтика», 145 7Ь). Здесь оно отличается, с одной стороны, от «редкого» (glotta), идиоматического имени, а с другой — от метафоры, ю Что касается idion, не столь частого в этом контексте, кажется, что это значение причастно двум другим. Если говорить более точно, по «Риторике» (III, гл. V, р. 329), использовать собственные имена — значит избегать окольного пути перифразы (tois idiois onomasi legein, kai me tois periekousin), что следует делать, is Взаимное смешение этих трех значений кажется выполненным уже в цицероновском понятии verba propria, противопоставляемом verba translata (De Oratore 2.4).

Жак Деррида flB Поля философии

Однако, кажется, именно idion поддерживает, не занимая авансцены, всю эту метафорологию. Например, известно, что в го «Топике» это значение стоит в центре теории собственного качества, сущности и акцидента. Но если метафора (как и mimesis вообще) нацелена на познавательные эффекты, нельзя ее рассматривать, не ставя в отношение со знанием, относящимся к определению, — со знанием того, чем вещь, о которой говорят, яв- 25 ляется в собственном смысле, в существенном и в привходящем, акцидентальном. Конечно, можно говорить в собственном и несобственном смысле о том, что для вещи не-собственно, — например, о ее привходящем свойстве. Эти два значения собственности/ несобственности разнесены по своей значимости. Тем не зо менее, поскольку идеал любого языка, и особенно метафоры, со-стоит в том, чтобы предоставить познанию саму вещь, лучше всего, если этот язык приближает нас больше к ее существенной или собственной истине. Пространство языка, поле его отклонения открыто именно различием между сущностью, собственным и 35 привходящим. Три реперных точки, скорее предварительных.

Имя является собственным, когда оно обладает только одним смыслом. Более того, только в этом случае оно является именем в собственном смысле слова. Однозначность — это сущность или даже tilos языка. От этого аристотелевского идеала никакая 40 философия как таковая никогда не отказывалась. Он и есть философия. Аристотель признает, что определенное слово может иметь много смыслов. Это факт. Но этот факт имеет право на язык только в той мере, в какой полисемия является конечной, в какой различные значения ограничены и, главное, достаточно 45 различны — так что каждое из них должно оставаться одним и

точно определимым. Язык есть то, что он есть, т. е. язык, — только пока он может управлять этой полисемией и анализировать ее. Неуправляемая диссеминация не является даже полисемией, она относится ко внешнему языка. «Впрочем, безразлично, что одному и тому же слову приписывают многие смыслы, если ТОЛЬКО 5 число их ограничено, поскольку каждому определению можно было бы сопоставить отдельное слово: например, если сказать, что слово человек представляет не один, а несколько смыслов, оп-ределение одного из которых было бы “двуногое животное”, тогда имелось бы еще много других определений, лишь бы ИХ ЧИСЛО 10 было ограниченным, поскольку некоторое частное имя могло бы относиться к каждому из определений [То, что Трико переводит как “частное имя”, является именно “собственным именем”, idion опота, а определение — это logos]. Но если не положить границы и представить, что существует бесконечность значений (ei de me is (tetheii), all9apeira simainein phaie), получится, что никакое рас-суждение [речь, определение, logos] не будет уже возможным.

В самом деле, не означать одну вещь — значит вообще ничего не означать (to gar те hen simainein outhen simainein estin), а если бы имена ничего не означали, был бы разрушен весь обмен мыс- 20 лями (dialegesthai) между людьми и, на самом деле, с самим собой; поскольку невозможно мыслить, если не мыслишь что-то одно (outhen gar endekhetai noiein me noounta hen); а если это возможно, этой вещи можно приписать одно имя. Поэтому пусть будет принято, как мы уже сказали в начале, что имя обладает опре- 25 деленным смыслом и единственным значением (semainon ti to опота kai semainon hen)» («Метафизика», T 1006 a 30-b 15) .

Каждый раз, когда полисемия оказывается неустранимой, когда ей даже не обещано какого-то единства смысла, мы оказываемся вне языка. И, следовательно, вне человечества. Собствен- зо ное человека — это, несомненно, возможность составлять мета- S1

форы, но для того, чтобы высказать что-то, одну вещь и только §

одну. В этом смысле философ, которому всегда нужно сказать ?

только одну вещь, является человеком человека. Тот, кто не под- -9- ЧИНЯЄТ двусмысленность этому закону, уже является чем-то не- 35 §

многим меньшим человека — софистом, который в итоге ничего X

не говорит, т. е. ничего, что могло бы свестись к одному смыслу . ;

На пределе этого «не-желания-ничего-сказать» оказываешься уже не животным, а скорее растением, тростником, который к тому же не мыслит: «Однако возможно благодаря опровержению установить невозможность того, чтобы одна и та же вещь 5 была и не была, лишь бы противник сказал что-то. Если он ничего не говорит, смешно пытаться спорить с тем, кто не может ни о чем говорить, — подобный человек в таком случае подобен растению (homoiosgarphuto)» (1006а 10). Подобное метафорическое растение (phytos) не принадлежит уже даже и physis, поскольку пос- 10 ледняя представляется в истине благодаря mimesis' у, logos' у и голосу человека.

Собственное, хотя и неотделимо от сущности, не смешивается с ней. Именно этот зазор вводит игру метафоры. Последняя может проявлять собственные свойства, соотносить друг с дру- 15 гом свойства отвлеченных от сущности разных вещей, обеспечивать их познание на основе их сходства, не высказывая при этом прямо, полностью, собственно сущность, не показывая саму истину самой вещи.

Жак Деррида ABB Поля философии

Перенесенные значения — это значения приписанных свойств, го а не значения самой вещи, подлежащего или субстанции. В этом метафора остается опосредующей и абстрактной. Чтобы она была возможна, необходимо, чтобы, не вовлекая саму вещь в игру замен, мы могли заменить одни свойства на другие независимо от того, принадлежат ли эти свойства одной и той же сущности 25 одной и той же вещи или же они выбраны из различных сущностей. Необходимым условием этой выборки и этих обменов является то, что сущность определенного подлежащего способна на многие собственные свойства, поскольку между сущностью и ее свойствами (которые от нее неотделимы) возможна особая пе- зо рестановка, выполняемая за счет некой квазисинонимии. Это то, что Аристотель называет antikategoreisthai: предикат сущности и предикат собственного свойства могут меняться, не делая высказывание ложным: «Собственным является то, что, не выражая существенное сущности своего подлежащего , принадлежит, однако, только ему и может обмениваться (antikategoreitai) с существенным в положении предиката конкретного подлежащего» . Например, мы могли сказать, что

метафора, метафорическая сила является собственным человека. Возьмем и правда конкретное подлежащее, Сократа, сущность которого — человечность; собственное качество будет выражаться в каждом высказывании вида «Если Сократ человек, он обладает логосом» и обратно — «Если Сократ обладает логосом, это 5 человек»; или «Если Сократ способен на mimesis, это человек» и обратно; или «Если Сократ умеет составлять метафоры, это человек» и наоборот, и т. д. Первый пример antikategoreisthai, приводимый в «Топике», — это грамматика: собственное человека — это грамматика, т. е. способность научиться писать и читать. Это ю собственное принадлежит цепочке собственных качеств человека (logos, phone semantike, mimesis, metaphora и т. д.). «Например, быть способным к чтению и письму — это собственное человека (Oion idion anthropou to grammatikes einai dektikon); в самом деле, если это подлежащее — человек, оно способно научиться is читать и писать, а если оно способно научиться читать и писать, оно человек»1.

Чем является собственное солнца? Вопрос приводится в «Топике» в качестве примера. Случайно ли это? Было ли это незначащим и в «Поэтике»? Хотим мы этого или нет, нас беспре- 20 станно увлекало это движение, которое заставляет солнце вращаться в метафоре; нас постоянно притягивало то, что поворачивало философскую метафору к солнцу. Не существует ли этот цветок риторики — (как) подсолнечник? И даже — но это не совсем синоним — как аналог гелиотропа? 25

Сначала в аристотелевском примере выявляется именно то, что гелиотропные метафоры могут быть плохими. В самом деле, сложно сказать, что является собственным солнца в собственном смысле — чувственного солнца. Отсюда следует, что всякая метафора, включающая солнце (в качестве содержания метафоры зо или средства перестановки терминов), не дает ясного и досто- її

верного знания: «...любое чувственное свойство, как только оно §

оказывается вне ощущения, становится тем самым недостовер- ?

ным, поскольку тогда мы не понимаем, принадлежит ли оно все -©

із

еще подлежащему, поскольку познавать его можно только через 35 g ощущение. Это будет верно и для качеств, которые не всегда по необходимости следуют за подлежащим. Например, когда гово-

рится, что собственным Солнца является свойство быть самым ярким светилом, которое движется над Землей, пользуются как собственным таким выражением, как “двигаться над Землей”, что познается ощущением, и, следовательно, собственное Солнца не 5 могло через него даваться правильным образом, поскольку мы не увидим, продолжает ли Солнце, когда оно заходит за горизонт, двигаться над Землей, ведь в этом случае у нас нет никакого ощущения» .

Это, как кажется, влечет два следствия, которые могут пока- 10 заться противоречивыми, хотя их противопоставление выстраивает определенным образом философское понятие метафоры, разделяет его в соответствии с законом двусмысленности, который постоянно подтверждается.

х

Q_

CL

и

О

с;

х

-0-

к

с;

О

d

Первое следствие. Гелиотропные метафоры всегда являются is несовершенными метафорами. Они дают нам слишком мало знаний, поскольку один из терминов, явно или неявно включенных в замену (чувственное солнце), не может быть познан в его собственном. Что также означает, что чувственное солнце всегда по-знается не-собственно и, соответственно, не-собственно имену- 20 ется. Чувственное вообще ограничивает познание не по причинам, внутренне присущим форме присутствия чувственной вещи, а в первую очередь, поскольку aistheton всегда может не представляться, может скрываться, отсутствовать. Оно не дается по команде, а его присутствие не поддается управлению. Поэтому 25 Солнце с этой точки зрения является чувственным объектом как таковым. Такова парадигма чувственного и метафоры — они постоянно поворачивают(ся) и скрывают(ся). Поскольку метафорический троп всегда включает чувственное ядро или, скорее, нечто, что как чувственное всегда может не присутствовать акту- зо ально и лично, а поскольку солнце в этом отношении является § наиболее значительным чувственным означающим чувственного, чувственным образцом чувственного (Идеей, парадигмой или иносказанием чувственного), оборот Солнца всегда будет траек- g торией метафоры. Конечно, плохой метафоры, которая дает 35 только несобственное знание. Но, поскольку даже лучшая метафора никогда не является абсолютно удачной, иначе она не была бы метафорой, не дает ли именно плохая метафора лучший пример? Следовательно, метафора может означать гелиотроп — одновременно движение, повернутое к солнцу, и движение, враща- 40 ющее солнце.

Но не спешим ли мы с тем, чтобы превратить его в истину метафоры? Уверены ли вы в том, что знаете, что такое гелиотроп?

Солнце не только дает пример, пусть и наиболее замечательный изо всех остальных, чувственного бытия как того, что всегда может исчезнуть, скрыться из вида, не быть присутствующим. 5 Само противопоставление появления и исчезновения, вся лексика phainesthai, aldtheia и т. д., дня и ночи, видимого и невидимого, присутствующего и отсутствующего, — все это возможно только под солнцем. Последнее, поскольку оно структурирует метафо-рическое пространство философии, представляет саму естествен- ю ность <1е naturel> философского языка. Оно оказывается тем, что в любом философском языке может быть удержано естественным языком. В метафизической альтернативе, которая противопоставляет формальный или искусственный язык языку естественному, «естественное» должно было бы всегда возвращать нас к 15 physis'у как солнечной системе или, более точно, к определенной истории отношения земля /солнце в системе восприятия.

Второе следствие. Нечто в нашем рассуждении оказалось перевернутым. Выше мы говорили: солнце является тем единственным, незаменимым, естественным референтом, вокруг которого 20 все должно вращаться и к которому все должно поворачиваться. Теперь мы должны, следуя при этом той же самой теме, перевернуть тезис: солнце в собственном смысле, чувственное солнце не только обеспечивает плохими знаниями, давая плохие метафоры, но и само является лишь метафорическим. Поскольку, говорит 25 нам Аристотель, мы не можем удостовериться в его чувственных качествах как его «собственных» качествах, солнце никогда не присутствует в собственном смысле в речи. Каждый раз, когда наличествует метафора, где-то, несомненно, есть и солнце; но каждый раз, когда есть немного солнца, метафора уже началась, зо Если солнце всегда уже является метафорическим, оно не совершенно естественно. Оно всегда уже является светилом, т. е., так сказать, некоторой искусственной конструкцией, если только такое значение можно было бы принять, когда природа исчезла. Ведь, если солнце уже не является совершенно естественным, ЧТО 35 естественного остается в природе? Самое естественное в природе содержит в себе то, из-за чего оно может выйти из себя; оно совмещено с «искусственным» светом, оно затмевается, выступает в виде эллипса, оно всегда было другим, т. е. самим собой — отцом, семенем, огнем, глазом, яйцом и т. д., т. е. множеством каких-то 40 других вещей, дающих дополнительную меру плохим и хорошим, ясным и темным метафорам — ив пределе тому, что лучше или хуже метафоры:

«Следовательно, первое общее место (topos) относительно темноты определения требует увидеть, не является ЛИ ИСПОЛЬЗу- 45

емый термин омонимом какого-то другого... Другое место требует видеть, не говорил ли противник метафорически, если он, например, определил науку как непоколебимую (ametaptdton), Землю — как кормилицу (tithinin) или умеренность — как созву- 5 чиє (sumphdnian), поскольку все, что говорится метафорически, является темным (iasaphes — метафора для характеристики метафоры). Возможно также приструнить того, кто пользуется мета-форическим выражением так, словно бы он использовал его в буквальном смысле (hos kurios), поскольку указанное определение не ю будет применяться к определяемому термину, например, в случае умеренности, поскольку созвучие всегда существует между звуками... Кроме того, необходимо видеть, не пользуется ли противник необычными терминами — как, например, тогда, когда Платон описывает глаз, говоря о нем, что он “затенен ресницами”... Дей- 15 ствительно, необычный термин всегда темен. Существуют некоторые выражения, которые употребляются ни омонимически, ни метафорически, ни даже в буквальном смысле (oute kurios), как, например, говорят, что закон является мерой или образом (metron ё eikon) вещей, которые естественным образом справедливы. Такие го выражения еще хуже метафор. Действительно, метафора не обходится без предоставления определенного знания об обозначаемой вещи (to simainomenon) на основе подобия (dia tin homoiotita), которое она устанавливает, поскольку каждый раз, когда пользуются метафорой, это делается в отношении некоторого подобия. 25 Напротив, этот другой тип выражений не позволяет ничего узнать, поскольку нет никакого подобия, на основе которого закон был бы мерой или образом, и поэтому обычно закон так и не называют. Следовательно, если говорят, что закон в собственном смысле является мерой или образом, совершается ошибка, поскольку зо образ — это вещь, производимая подражанием (dia mimeseds), а это качество не принадлежит закону. С другой стороны, если термин не используется в собственном смысле, очевидно, что было использовано выражение, которое темно и многим уступает любому метафорическому выражению. Кроме того, необходимо видеть, не 35 отсутствует ли ясность в определении противоположного по отношению к данному определению, поскольку правильно данные определения объясняют также свое противоположное. А также нужно видеть, насколько ясно указывает определение, взятое само по себе, на определяемую вещь, поскольку оно может быть похоже 40 на те работы древних живописцев, на которых без помощи надписи (ei mi tis epigrapsai) невозможно было распознать, какой образ представляла каждая из картин» («Топика» VI, 2,139Ь—140а, пер. Tricot; см. также IV, 3,123а, 30).

Жак Деррида шШЛ Поля философии

Обращения к критериям ясности и темноты было бы доста- 45 точно для подтверждения того, что мы заявили выше: все это фи-

лософское отграничение метафоры уже выстраивается и прорабатывается «метафорами». Как познание или язык могли бы быть в собственном смысле ясными или темными? Поэтому понятия, которые были задействованы в определении метафоры, всегда обладают именно «метафорическим» происхождением и дейст- 5 венностью — если еще раз использовать здесь это слово, которое уже не может строго применяться для обозначения как определяющих тропов, так и определяемых . Если бы мы снова взяли каждый из терминов определения, предложенного в «Поэтике», мы признали бы в них мету фигуры (metaphora или epiphora — это ю также движение пространственного переноса; eidos — это еще и видимая фигура, контур, форма, пространство аспекта или вида; genos — это также происхождение, род рождения, родителей, семьи и т. д.). Здесь видно все то, что эти тропы поддерживают и седиментируют в спутанности своих корней. Речь, однако, не is идет о том, чтобы, двигаясь по прямой линии, вернуть функцию понятия к этимологии имени. Именно для того, чтобы уклониться от этого этимологизма, мы уделили внимание внутренней, систематической и синхронической артикуляции аристотелев-ских ПОНЯТИЙ. Тем не менее, ПОСКОЛЬКУ НИ ОДНО ИЗ ИХ имен не 20 является неким условным и произвольным X, историческая или генеалогическая (не будем говорить — «этимологическая») привязка, которая связывает означаемое понятие с его значением (и с языком), не является устранимой эмпирической подробностью.

Это включение определяемого В определение, ЭТО удвоение 25 метафоры в самой себе никогда не перестанет стратифициро-ваться, т. е. одновременно выщербляться и упрочиваться, — образуя (искусственный) свет и (смещенное) обиталище классической риторики.

Дюмарсе так иллюстрирует свое определение метафоры: зо «Когда говорят “свет разума”, слово “свет” используется мета- &1 форически, поскольку, как свет в собственном смысле дает нам §

видеть телесные предметы, так и способность познания и узна- ?

вания освещает разум и приводит его в состояние возможности -©вынесения правильных суждений. Следовательно, метафора яв- 35 g ляется разновидностью Тропа; слово, используемое в метафоре, 3

принимается в смысле, отличном от собственного, — оно оказы- \

бается, так сказать, в заемном жилище, как говорит один древний; а это является общим и существенным для всех Тропов»

(ГЛ. II, X). 40

У этих двух примеров — света и дома — разная функция. Дюмарсе считает, что первую метафору можно представить как просто один пример из многих, как одну метафору из многих. Но теперь у нас уже есть некоторое основание считать, что этот при- 5 мер необходим для общей системы, в которую вписывается понятие метафоры. Другая фигура — заемное жилье — не представляется Дюмарсе как одна метафора из многих; напротив, здесь она нужна для того, чтобы обозначить саму метафору, т. е. это метафора метафоры; метафора — это экспроприация, бытие- 10 вне-своего-дома, но еще в жилище, вне своего дома, но в каком- то доме, где все же обретаешь себя, признаешь себя, собираешь себя или уподобляешься себе, вне себя в себе. Это философская метафора как обход на пути повторного присвоения, парусии, присутствия для себя идеи в ее свете — или в виду них. Метафо- 15 рический ход от платоновского eidos'а до гегелевской Идеи.

х

X

-е-

О

Это использование метафоры может дать «идею» метафоры — такой ход запрещает определение, но при этом метафорически обозначает остановку, предел, закрепленное место: метафору/ жилище. То, что эти примеры оказались важными — слу- 20 чайно или нет — для Дюмарсе, не исключает того, что каждая метафора всегда может расшифровываться одновременно как частная фигура и как парадигма самого процесса метафориза- ции — идеализации и повторного присвоения. Все то, что в рассуждении о метафоре проходит через знак eidos — со всей его 25 системой, — сочленяется с аналогией между взглядом noos И чувственным взглядом, между интеллигибельным солнцем и чув- CZ ственным. Определение истины бытия в присутствии проходит через обходной путь этой тропики. Присутствие ousia как eidos (бытие, поставленное перед метафорическим взглядом) или как зо upokeimenon (бытие, под-лежащее под видимыми феноменами 8: или производными качествами) стоит против теоретического ор-

Q_

¦Sfc

g гана, который, как нам напоминает «Эстетика» Гегеля, обладает способностью не потреблять то, что он воспринимает, и позво- g лять объекту желания существовать. Философия как теория ме- X 35 тафоры всегда будет оставаться, прежде всего, метафорой теории. Этот кругооборот не только не исключил, но и обеспечил, вызвал преобразование присутствия в присутствие для себя, в близость или собственность субъективности самой себе. Как мы говорили ранее, именно обходной путь и возврат истории смысла 40 «собственного » следовало бы проследить.

«Идеализирующая» метафора, конститутивная для философемы в целом, открывает «Фигуры речи» Фонтанье, сразу же обеспечивая его теоретическое пространство наибольшей степенью общности. В действительности весь трактат погружается в 45 зазор между означаемым и означающим, смыслом и чувствен-

ным, мыслью и языком и, прежде всего, — между идеей и словом.

И Фонтанье, как ни в чем не бывало, напоминает этимологию и вытесненное начало слова «идея» в тот самый момент, когда открывается его книга и когда он предлагает свое общее различие между словами и идеями: «Мысль слагается из идей, а выражение 5 мысли речью слагается из слов. Посмотрим сначала на то, чем являются сами идеи, а затем мы увидим, чем являются слова по отношению к идеям или, если угодно, чем являются идеи, когда они представлены словами. А. Идеи. Слово Идея (от греческого eido, видеть) относительно предметов, видимых разумом, означает то ю же, что образ; а относительно разума, который видит, то же, что видение или восприятие. Но предметы, которые видит наш разум, являются или физическими и материальными предметами, воздействующими на наши чувства, или же чисто интеллектуальными и метафизическими предметами, полностью недоступными is чувствам». После этого Фонтанье классифицирует все идеи на идеи физические и метафизические (и моральные), на простые и сложные и т. д. Следовательно, целая стратификация метафор и философских интерпретаций поддерживает понятие того, что, как предполагается, должно предшествовать языку или словам, 20 того, что должно быть старше языка, внешним ему и высшим для него — как смысл для выражения, представляемое для представления, dianoia для lexis. Метафорический lexis, если угодно, вмешивается в определение dianoia. Он дал идею.

Когда мы напоминаем здесь этимологию «идеи », это не значит, 25 что мы собираемся уступить этимологизму, который выше отклонили. Признавая специфическую функцию некоторого термина внутри его системы, мы, однако, не должны считать означающее абсолютно условным. Несомненно, та же Идея Гегеля не является Идеей Платона; несомненно, эффекты системы неустранимы зо и должны обязательно считываться. Но слово Идея не является произвольным X, оно несет с собой груз традиции, который g

продлевает систему Платона в систему Гегеля, поэтому оно тоже ?

должно быть исследовано в соответствующем стратифицирован- -©ном прочтении — это не чистая этимология и не чистое начало, 35 §

X

XI

не гомогенный континуум, не абсолютный синхронизм или про- ~~

стая имманентность системы самой себе. Это предполагает, что критике подвергается одновременно модель трансцендентальной истории философии и модель системных структур, абсолютно закрытых В своем техническом И синхроническом устройстве (ко- 40 торые до сего момента всегда распознавались только в корпусах, отождествляемых при помощи «имени собственного» подписи).

Но можно ли, спрашивали мы себя раньше, продолжать называть метафорами эти определяющие тропы, предшествующие любой философской риторике и производящие философемы? Этот 45

вопрос мог бы руководить отдельным чтением исследований, которые Фонтанье посвящает катахрезе в «Добавлении к теории тропов»1. Ограничимся здесь только одним указанием. Это «До-бавление» сначала касается вписывания — насильственного, вы- 5 нужденного, чрезмерного — знака, навязывания знака смыслу, который еще не имел собственного знака в языке. Так что здесь нет замены, переноса собственных знаков, а есть только насильственное расширение, распространение собственного знака на идею, смысл, лишенные своего означающего. «Второе происхож- 10 дение»:

«Однако, поскольку наши принципы, относящиеся к Катахрезе, служат основанием для всей нашей тропологической системы, мы можем лишь страстно стремиться прояснить их, насколько это вообще возможно. Вот почему мы добавим здесь несколь- 15 ко новых наблюдений к тем, что уже в столь большом числе содержатся в “Комментарии”.

х

х

-©

О

и

О

с;

х

-0-

к

О С=

Катахреза вообще состоит в том, что определенный знак, связанный уже с первой идеей, связывается также и с новой идеей, которая сама вовсе не имеет знака или больше не имеет соб- 20 ственного знака в языке. Следовательно, она является любым Тропом вынужденного или обусловленного нуждой использования; этот собственный, второй по происхождению, смысл, стоящий в промежутке между первичным собственным смыслом и фигуральным смыслом, по своей природе, однако, больше сбли- 25 жается с первым, чем со вторым, хотя в принципе он сам мог быть и фигуральным. Итак, Тропы, из которых следует чисто расширительный смысл, не только насчитывают три вида, как и Тропы, из которых следует фигуральный смысл, но и определены они теми же отношениями, что и последние — соответствием, связью или зо сходством между идеями; и осуществляются они тем же самым Я способом: посредством метонимии, синекдохи или метафоры»2.

о.

О- 1 «Figures du discours», troisieme partie, p. 207 sq. «В этом добавлении чита

тель найдет новые и, несомненно, достаточно поучительные тезисы относительно * важного и серьезного вопроса, а именно расширительного смысла или катахрезы,

чх темы столь многих обсуждений, направленных против Дюмарсе в “Комментарии”

на его трактат. Тут также будет выяснено, чем Тропы отличаются от других форм речи, называемых фигурами, и, следовательно, читатель научится лучше отличать эти формы одни от других. Но главное же в том, что это добавление дает то, о чем “Трактат” Дюмарсе и “Комментарий” не дают даже никакого представления, а именно искусство распознавать и оценивать Тропы, сведенное к своим основаниям и к практике» (р. 211).

2 Р. 213-214. Эти определения прояснены и дополнены определениями трех смыслов (объективного, буквального, духовного или интеллектуального), предложенными в первой части. Буквальный, кажется, соответствует аристотелевскому kurion, который может быть или собственным, или тропологическим и который часто неверно переводят именно как «собственное». Вот определение Фонтанье: «Буквальный смысл — это тот, что связан с буквально понимаемыми словами, т. е. со словами, понимаемыми в их обычном употреблении. Следовательно, это смысл, который непосредственно представляется уму тех, кто понимают данный язык. Буквальный

Следовательно, Фонтанье предлагает теоретическую классификацию всех этих вторгающихся тропов, всех этих «не-ис- тинных фигур», которым не предшествует никакой код семантической замены. Но эта классификация будет заимствовать типологию у больших известных форм. Откуда двойной жест — 5 поставить катахрезу совершенно отдельно, признать за ней совершенно оригинальное место, и в то же время ввести ее в общую таксономию, увидеть в ней феномен именно узуса (либо злоупотребления), но не кода. Что вполне ожидаемо, поскольку код здесь нарушен, но странно, поскольку злоупотребление не в ю большей степени является употреблением, нежели приложением кода: «Существует Троп, который мы, подобно Дюмарсе, приняли и которому мы, однако, не выделили место и не посвятили отдельной статьи в нашей “Теории”, — это Катахреза. В самом деле, мы не считали нужным отдельно рассматривать этот Троп, is поскольку, не делая из него, в отличие от Дюмарсе, отдельный вид, причем вид не только Тропа, но и фигуры вообще, мы представляем его только как использование, если и не всегда первоначально, то по крайней мере актуально вынужденное использование ТОГО ИЛИ ИНОГО ИЗ трех Крупных ВИДОВ, которые МЫ При- 20

знали» (р. 213).

В добавлении наиболее длинные разъяснения посвящены метафорической катахрезе. В частности, потому что на этот раз порядок имени значительно расширен: «Здесь примеры были бы беСЧИСЛеННЫМИ, И НЄ ТОЛЬКО Имена МОГЛИ бы ИХ ПреДОСТаВИТЬ, НО 25

все виды слов, представляющих идеи. Метафора-фигура едва до-ходит до наречия; метафора-катахреза включает в свой объем даже междометие. В каждом виде существует весьма незначительное количество слов, которые она себе не подчинила» (р. 215).

Тем не менее интерпретация метафор-катахрез предлогов (на- зо пример, «к») всегда заключается в определении смысла через су- S1

ществительное категорем (расположение, место или положение, §

|

смысл, связанный только с одним-единственным словом, является либо первичным, -0-

естественным и собственным, либо производным, т. е., как следует сказать, тро- §

пологическим. Последний обязан существованием Тропам, которые встречаются во О

многих видах и родах. Но Тропы осуществляются или благодаря необходимости, ^

или благодаря расширению, т. е. чтобы восполнить отсутствующие в языке слова :

для некоторых идей. Отсюда два разных типа тропологического смысла — расширительный тропо логический смысл и фигуральный тропологический смысл. Первый, как мы видим, занимает место между первичным смыслом и фигуральным смыслом и может рассматриваться только как новый тип собственного смысла» (р. 57-58).

Здесь нас интересует именно это производство собственного смысла, нового типа собственного смысла посредством насильственного действия катахрезы, промежуточный статус которой стремится уклониться от противопоставления первичного и фигурального, держа между ними «середину». Когда середина противопоставления не оказывается переходом опосредования, есть большая вероятность того, что противопоставление окажется незначимым. Вытекающие отсюда следствия трудно даже представить.

время, поза, жест, способ, движущая причина, назначение и т. д. — см. р. 219) и даже смысла одного-единственного именного значения, «тенденции», «как весьма удачно показал Кондильяк в своей Грамматике».

Жак Деррида шШЛ Поля философии

5 Что же до имен и глаголов, примеры, представляемые Фонтанье, в первую очередь — и исключительно — являются примерами метафор-катахрез, чье философское значение ощутимее (свет, ослепление; иметь, быть, делать, брать, понимать). Живое тело предоставляет «средство передвижения» для всех номи- 10 нальных примеров в физической области. Свет — это первый и единственный пример, выбранный, когда осуществляется переход к порядку морали: «...и вот мы в порядке морали: Свет для ясности ума, для понимания и для прояснения; Ослепление для помутнения и затемнения разума. Первый свет, с которым is мы знакомимся, — это, несомненно, свет дня, и именно для него было создано это слово. Но разве разум не подобен факелу, который Автор природы поместил в нас, чтобы осветить нашу душу, и разве этот факел не является для нас именно тем, чем факел дня — для физического мира? Следовательно, было необ- 20 ходимо приписать ему свет и сказать “Свет разума”, как мы говорим “Свет дня”» (р. 216).

Распространив этот анализ и на слово «ослепление», Фонтанье спрашивает: «И как без этих вынужденных метафор, без этих катахрез, удалось бы отследить эти идеи?» 25 (р. 217). Эти «идеи», как, кажется, думает Фонтанье, уже существовали, уже присутствовали в уме как след без слова; но их нельзя было отследить, выследить, вытянуть на свет без переворота принуждения, которое идет против обыкновения, без вторжения катахрезы. Последняя не выходит из языка, не со- зо здает новых знаков, не обогащает код; и, однако, она преобразует его функционирование, из того же самого материала она производит новые правила обмена, новые значения. Философский язык, система катахрез, капитал «вынужденных метафор» должен обладать подобным отношением к буквальности естест- 35 венного языка, если бы нечто подобное вообще существовало, во что верит Фонтанье. И когда он полагает, все равно предполагает предшествование смысла или идеи катахрезы (которая только соединяется с уже наличным понятием), он интерпретирует эту ситуацию в философских терминах; именно так фило- 40 софия всегда интерпретировала свою могущественную катахрезу — как искажение возвращения к уже-присутствию смысла, производству (знаков или, скорее, значений), но именно как откровению, открытию, проявлению, истине. Вот почему «вынужденные метафоры» должны быть «справедливыми и естествен- 45 НЫМИ» (р. 216).

Метафизика — снятие метафоры

10

Но, однако ж, хотя я уделяю немало места любимому мной употреблению метафоры (а эта риторическая фигура оказывает тяге человека к бесконечности гораздо больше услуг, чем представляется умам, пропитанных предрассудками или ложными мнениями, что по существу одно и то же), абсолютной истиной остается то, что потешно раскрытые крестьянские рты легко могли бы разом проглотить не менее чем по три кашалота. Но сократим нашу мысль, будем серьезными, и тогда можно довольствоваться тремя новорожденными слонятами.

Песни Мальдорора, IV

15

Вообще говоря, достойно удивления, как тянет нас искать (чтоб затем их выразить) различие и сходство, что скрывают в своих естественных качествах самые разнородные предметы, казалось бы, малопригодные для таких любопытнейших сопоставлений, но, право же, эти сопоставления, которыми писатель удовлетворяет свою личную страсть, весьма украшают его стиль и придают ему невозможный и незабвенный вид вечно серьезной совы.

Песни Мальдорора, V

20

Итак, классическая риторика не может управлять той массой, из которой выкраивается философский текст, поскольку она сама ею захвачена. Не столько сама метафора в философском тексте (или в риторическом тексте, который согласуется с ним), СКОЛЬКО философский текст — В метафоре. Но последняя вряд ЛИ 25 способна принимать это имя от метафизики — разве что, если угодно, благодаря катахрезе, которая отслеживает ее через философский призрак метафоры — «не-истинную метафору».

Но тогда можно еще мечтать о некоторой мета-философии, о более общем, но все же философском дискурсе о метафорах зо «первого порядка », об этих не-истинных метафорах, которые от- &1

крыли философию? Работа, которая помещала бы себя в рубрику §

такой мета-метафорики, была бы небезынтересна. В целом она ?

сводилась бы к тому, чтобы перенести в область философии баш- -9-

ляровскую программу «метапоэтики» (Bachelard, Lautreamont, 35 g p. 55). Какими границами обусловлен подобный перенос? 3

В этом пункте Башляр остается верен традиции — метафора, і

как ему кажется, не создает всего лишь препятствие или необходимое препятствие для научного или философского познания.

Она может работать над критическим исправлением понятия, 40 обнаружить в нем плохую метафору, наконец, «проиллюстрировать» новое понятие. Несомненно, «вербальное препятствие» в процессе научного познания часто обладает формой метафоры

(«метафорическая оснастка», «обобщенный образ», «ущербный метафорический характер объяснения»1 и т. д.). Несомненно, царство метафоры простирается за пределы языка, понимаемого в узком смысле вербального «выражения»: «метафоры соблаз- 5 няют разум»2. Но, с одной стороны, психоанализ объективного познания должен прилагать особые усилия к разоблачению «непосредственных метафор» («Опасность непосредственных метафор для формирования научного разума состоит в том, что они не всегда являются преходящими образами; они подталкивают ю автономную мысль; они стремятся найти завершение, осуществление в царстве образа»3, поэтому, как мы увидим, именно система метафор прежде всего интересует Башляра); с другой сто-роны, не непосредственная, сконструированная метафора полезна, когда она «иллюстрирует» знание, полученное через плохую is метафору. В этом случае ее ценность оказывается по существу педагогической: «Психоанализ объективного познания должен, следовательно, применяться для того, чтобы обесцветить, если не полностью стереть, эти наивные образы. Когда абстрагирование пройдет через этот этап, будет время, чтобы проиллюстри- 20 ровать [курсив Башляра] рациональные схемы. В целом первичная интуиция является препятствием для научной мысли; только иллюстрация, работающая за пределами понятия, привносящая

х

X -08 немного краски в существенные черты, может помочь научному

с;

X

мышлению»4. В конце «Формирования научного духа» можно

g 1 La Formation de Vesprit scientifique, p. 74-75. См. также p. 15, 194, 195.

О 2 Ibid., p. 78. Башляр цитирует ван Свиндена : «“Это выраже

О

ние — «железо есть губка магнитного флюида» — является, таким образом, метафорой, которая отклоняется от истины, однако же все объяснения основаны на этом выражении, используемом в собственном смысле. Но, что касается меня, я не считаю противоречивым... думать, что разум указывает на эти выражения как на заблуждения, и одновременно использовать их для объяснения Опытов” (1785). Скрываясь за cj несколько вычурной формой, мысль ван Свиндена остается тем не менее прозрачной:

Q_ невозможно столь легко, как это обычно предполагают, ограничить метафоры одним

g лишь царством выражения. Хотим мы того или нет, метафоры соблазняют разум».

^ Башляр сразу после этого пассажа показывает, что «самые великие умы оказывают-

О

^ ся зажаты, если так можно сказать, в первичных образах». Так, «метафизика про

странства у Декарта» оказывается всего лишь метафорикой губки, «метафизикой губки» (р. 79).

Ibid., р. 81. Зато «Предварительное рассуждение» этой работы принимает сконструированные и конструктивные метафоры, придавая им промежуточный статус, поскольку такие метафоры уходят от чувственной непосредственности и наивного реализма. Они относятся к порядку «фигурального количества, стоят на полпути между конкретным и абстрактным, в промежуточной зоне...». «Тогда научная мысль больше стремится к скорее метафорическим, а не реальным “конструкциям”, к “про-странствам конфигурации”, лишь бледным примером которых оказывается чувственное пространство» (р. 5).

Ibid., р. 78. «...Современная наука пользуется аналогией насоса для того, чтобы проиллюстрировать [курсив Башляра] некоторые качества электрогенераторов; но это делается для того, чтобы прояснить абстрактные идеи... Здесь мы замечаем яркий контраст двух ментальностей: в научной ментальности гидравлическая метафора работает после теории. А в донаучной ментальности она работает до » (р. 80).

будет прочитать наиболее просветляющие примеры, которыми иллюстрируется это значение иллюстрации, — не только пример круга, яйца и овала , но также пример солнца и очага, центра, круга и эллипса. И вот заключение:

«Даже в простом царстве образов мы часто с пользой приме- 5 няли переоценку значений. Так, в нашем преподавании мы разви-вали следующую антитезу. Для аристотелевской науки эллипс является плохо сделанным кругом, уплощенным кругом. Для ньютоновской науки круг является обедненным эллипсом — эллипсом, чьи центры слились друг с другом. Я защищал эллипс: ю центр эллипсу бесполезен, поскольку у него два фокуса; для круга правило площадей является банальностью, для эллипса — открытием. Я постоянно старался безболезненно отучить разум от его привязанности к привилегированным образам... Поэтому я нисколько не колеблюсь, представляя строгость как психоанализ is интуиции, а алгебраическое мышление — как психоанализ геометрического мышления. Даже в царстве точных наук наше воображение остается сублимацией. Она полезна, однако может обманывать, если не знать, что сублимируешь и как происходит сублимация. Она значима только настолько, насколько ее принцип 20 был подвергнут психоанализу. Интуиция никогда не должна быть данным. Она всегда должна быть иллюстрацией» (р. 237).

Белая мифология.

Эта эпистемологическая амбивалентность метафоры, которая провоцирует, задерживает, всегда следует за движением понятия, быть может, с наибольшим удобством располагается в на- 25 уках о жизни, к которым следует постоянно применять критику телеологического суждения. Анимистская или антропоморфическая (техническая, социальная, культурная) аналогия чувствует себя в них как у себя дома. Где еще мы могли бы испытывать такое искушение принять метафору за само понятие? И есть ли зо для эпистемологии или критической истории наук задача более

неотложная, нежели проведение различия между словом, метафорическим транспортным средством, вещью и понятием? Рассмотрим два примера из всех тех, что были проанализированы Жоржем Кангийемом. Первый касается «развития клеточной 5 теории», над которой «более или менее заметно витают аффективные и социальные значения сотрудничества и ассоциации»1.

«Говоря о клетке, часто слишком большие почести воздают Гуку. Конечно, именно он открыл объект, в какой-то степени слу-чайно и благодаря игре любопытства, забавляющегося первыми ю опытами с микроскопом. Сделав тонкий срез куска пробки, Гук наблюдает ее разделенную перегородками структуру. Он изобретает и само слово под влиянием самого образа — уподобляя растительный объект сотам, произведению животного, которое в свою очередь уподобляется произведению человеческому, ПО- 15 скольку келья является маленькой комнатой. Но открытие Гука не открывает никакого направления исследования, не становится точкой отсчета. Даже само слово теряется и пере- открывается только век спустя.

Жак Деррида щШЯ Поля философии

Это открытие объекта и это изобретение требуют теперь уже 20 некоторых размышлений. В случае клетки мы имеем дело с биологическим объектом, чья аффективная сверхдетерминация несомненна и весьма значительна. Психоанализ познания уже насчитывает несколько успешных результатов, чтобы претендовать на статус жанра, в который можно внести определенный вклад 25 даже без систематической работы. Каждый в своих воспоминаниях об уроках естественной истории обнаружит образ клеточной структуры живых существ. Этот образ обладает почти каноническим постоянством. Схематическое представление эпителия — это образ сот. Ячейка — это слово, которое зо заставляет нас думать не о монахе или заключенном, а о пчеле. Геккель отметил, что восковые ячейки, наполненные медом, являются точным соответствием растительных клеток, наполненных клеточным соком. Однако влияние этого понятия клетки на умы не кажется нам полностью обусловленным этим точным со- 35 ответствием. Ведь кто знает, не позаимствовал ли человеческий разум, сознательно заимствуя у пчелиного улья термин “клетка” для обозначения элемента живого организма, также — почти бессознательно — и понятие совместной работы, результатохМ которой являются соты. Поскольку ячейка является элементом

строения, пчелы, говоря словами Метерлинка, являются индивидами, полностью поглощенными республикой. На самом деле, клетка является понятием одновременно анатомическим и функ-циональным, понятием элементарного материала и индивидуального, частичного и подчиненного труда» (р. 48-49). 5

Эту животную метафору улья, чье воздействие на развитие некоторой теории здесь анализируется, Ницше, как известно, в каком-то отношении повторяет внутри нее самой, — чтобы изобразить метафоричность понятия, метафору метафоры, метафору самой метафорической производительности: ю

«Только на основе устойчивого сохранения этих исходных форм объясняется возможность, в соответствии с которой затем может задаваться конструирование понятий из самих метафор.

Такое конструирование является подражанием отношениям времени, пространства и числа на территории метафор. 15

При конструировании понятий, как мы видели, изначально работает язык, а несколько позже — наука. Как пчела одновременно работает над созданием ячеек и над их наполнением, так и наука постоянно работает над огромным колумбарием понятий, над гробницей интуиций И ПОСТОЯННО строит новые И все более 20 высокие этажи, обрабатывает, подчищает, обновляет старые ячейки, главное же — она старается заполнить эту гигантскую структуру надстроек, делая ее чудовищной, и выстроить по ней весь эмпирический мир, т. е. антропоморфный мир. Если человек действия привязывает свою жизнь к разуму и к понятиям, что- 25 бы не дать потоку увлечь себя и чтобы не затеряться, то ученый строит свою хижину в непосредственной близости от башни науки, чтобы иметь возможность работать над ней и самому получать защиту от уже существующего бастиона. И ему и в самом деле нужна эта защита, поскольку существуют ужасные силы, зо которые постоянно давят на него и выставляют против научной S

“истины” “истины” совсем другого рода под самыми разными §

флагами»1. ?

Эта операция Ницше (обобщение метафоричности посред- -g-

ством повторения в определенной метафоре ее самой) возможна 35 g только при принятии риска, связанного с непрерывностью пере- 3

хода от метафоры к понятию — подобного переходу от животного к человеку, от инстинкта к знанию . Чтобы не прийти при этом

к эмпиристской редукции знания и к фантастической идеологии истины, следовало бы, несомненно, заменить классическое противопоставление (поддерживаемое или устраняемое) метафоры и понятия другой артикуляцией. Последняя, не приводя за собой 5 всю метафизику классического противопоставления, должна была бы объяснить специфические разрывы, которыми не может пренебрегать эпистемология, — разрывы между тем, что называют метафорическими эффектами, и эффектами научными. Нет никакого сомнения, что необходимость этой новой артикуляции ю была ясно высказана дискурсом Ницше. Она должна была бы вызвать смещение всей системы определения значений истины и науки, т. е. и кое-каких других значений.

Подобное перераспределение позволило бы определить «фи-гуру », которая по необходимости продолжает давать свой «знак » is «понятию» после его исправления, после отбрасывания модели, «которая, возможно, и судя по всему, была простой метафорой» .

Жак Деррида ЯМ Поля философии

Так — возьмем второй пример — когда биологическое понятие кровообращения ccirculation du sang>* заменяет техническое понятие орошения , такое исправление не устраняет фигуру в це- 20 лом. Хотя это уже и не орошение сада — то, что описывалось в «Тимее» или в «Частях животных», — «кругообращение» крови

все равно не проходит собственно круг. Поскольку от круга оставляют только один предикат (например, возвращение в отправную точку, замкнутость контура), его значение дается в позиции тропа, метонимии, если не метафоры.

Но, в таком случае, исправляется ли метафора именно поня- 5 тием? Не являются ли все метафоры, строго говоря, понятиями и есть ли смысл их противопоставлять? Не идет ли исправление, выполняемое научной критикой, скорее от неэффективного, плохо сконструированного понятия-тропа к операционному понятию-тропу, более тонкому и более действенному в данном поле И 10 на определенной стадии научного процесса? Критерий этого прогресса или этого изменения («разрыва», «переплавки» — здесь можно использовать множество других различимых форм) тем самым еще, конечно, не определен, однако проблематичными теперь представляются именно два пункта предполагаемого крите- is рия: 1) то, что этот критерий по необходимости должен использовать риторическую оценку («от метафоры к понятию», например); 2) то, что тропы по необходимости должны относиться к до-научной стадии знания.

Иначе говоря, существует также и понятие метафоры — оно 20 также имеет определенную историю, дает место определенному знанию, требует со стороны эпистемологии конструирования, исправлений, критических правил импортирования и экспортирования.

Мы возвращаемся к нашему вопросу: можно ли перенести в 25 философское поле башляровскую программу метапоэтики? Баш- ляр предлагает действовать посредством групп и диаграмм, и сначала мы остановимся именно на этом. Начнем с групп:

«Если подумать над свободой метафор и об их границах, можно заметить, что некоторые поэтические образы проециру- зо ются друг на друга, накладываясь весьма точно, что означает, її что в проективной поэзии они являются одним и тем же образом. §

Изучая “Психоанализ огня”, мы, например, заметили, что все ?

“образы” внутреннего огня, скрытого огня, огня, который таится -0- ПОД пеплом, Т. е. ОГНЯ, которого не ВИДНО И который, следователь- 35 §

но, требует метафор, являются “образами” жизни. Проективная 3

связь в этом случае настолько проста, что без труда можно пере- •;

вести образы жизни в образы огня и наоборот, будучи уверен-ным, что это будет понятным для всех. Деформация образов в таком случае должна строго математически обозначать группу 40 метафор. Как только становится возможным уточнить различные группы метафор определенного поэтического корпуса, мож-

но заметить, что иногда определенные метафоры отсутствуют, поскольку они были присоединены вопреки связности группы. Естественно, чувствительные поэтические души сами собой реагируют на эти ошибочные добавления, не нуждаясь в научном ап- 5 парате, на который мы указываем. Но тем не менее метафорика должна будет заниматься классификацией метафор, и рано или поздно ей понадобится принять единый метод классификации, определения групп» .

А теперь о диаграммах (еще одна математическая или, если ю более точно, геометрическая метафора, на этот раз украшенная цветком, чтобы представить поле мета-метафорики):

х

х

О

ex

О

с

«Если бы настоящая работа могла быть принята в качестве основания физики или химии мечтания, она должна была бы подготовить инструменты для объективной литературной критики в is наиболее строгом смысле этого термина. Она должна была бы показать, что метафоры — это не простые идеализации, которые вылетают подобно шутихам, чтобы осветить небо своей незначительностью, ведь они, напротив, требуют друг друга и согласуются в большей степени, нежели ощущения, так что поэтический 20 разум является просто-напросто исключительно синтаксисом метафор. Каждый поэт тогда должен давать возможность создания диаграммы, которая указывала бы направление и симметрию этих метафорических согласований — точно так, как диаграмма цветка определяет направление и симметрию его цветочного 25 действия. Не существует реального цветка без этого геометри-ческого схождения. И так же не существует поэтического цвете-

Жак Деррида шВШ Поля философии

Жак Деррида НИ Поля философии

?

х

t

У ния без определенного синтеза поэтических образов. Но не стоит усматривать в этом тезисе желание ограничить поэтическую свободу, навязать логику или реальность (что суть одно и то же) поэтическому творению. Только постфактум, объективно, после распускания, мы считаем возможным зафиксировать реализм и 5 внутреннюю логику определенного поэтического произведения. Иногда действительно различные образы, которые считались враждебными друг другу, разнородными, расходящимися, начинают сплавляться в единый обожаемый образ. Самые странные мозаики сюрреалистов внезапно приобретают плавные черты» , ю

Совместимо ли в пределе это столь необходимое внимание к синтаксису, к систематической логике метафорических производств, к «метафорам метафор» (р. 215) с понятием метафоры? Можно ли удовлетворить его, не ставя под вопрос семантическую и даже моносемическую точку зрения на метафору? Башляр и сам is интерпретирует синтаксическое согласование как семантический или тематический пучок. Умножение метафор упорядочено целью «одного и того же образа », расщепление которого является лишь проективной системой. Единство, неразрывность смысла управляют здесь синтаксической игрой. Ранее мы попытались по- 20 казать, что эта подчиненность синтаксического вписана во все наиболее постоянные черты понятия метафоры; а в другом тексте — существенные пределы подобного тематизма.

Итак, не будет ли всегда обнаруживать подобная метафоро- ЛОГИЯ ПрИ СВОеМ Переносе В облаСТЬ фиЛОСОфиИ ТО ЖЄ Самое — 25

Белая мифология.

просто благодаря своему назначению? То есть ту же physis, тот же смысл (смысл бытия как присутствие или, что в конце концов означает то же самое, как присутствие/отсутствие), тот же самый круг, тот же самый огонь того же самого показывающегося/скрывающегося света, тот же самый оборот солнца? Что мож- зо но найти другого, кроме этого возвращения того же самого, когда ищется метафора и когда пытаются определить саму господствующую метафору определенной группы, интересную своей силой уподобления? Что в ней можно найти другого, кроме метафоры господства, возросшего благодаря своей способности к сокры- 35 тию, которая позволяет ему ускользать от присвоения — Богом или Солнцем?

Если бы мы, например, попытались составить диаграмму собственной (или предположительно собственной) метафорики Декарта — даже предполагая, concesso non dato*, что можно чет- 40 ко отграничить метафорический корпус, отсылающий исключительно к этой подписи, — следовало бы, несомненно, выявить под

сдоем казалось бы чисто дидактических метафор (которые были представлены в анализе Споерри — плющ и дерево, путь, дом, город, машина, основание или цепочка) другую стратификацию, менее очевидную, но в не меньшей степени системати- 5 чески организованную, причем она не лежит просто под первым слоем, а тесно сплетается с ним. В ней мы встретили бы воск и перо, одежду и наготу, корабль, башенные часы, семя и поклонника, книгу, палку и т. д. Воссоздать грамматику этих метафор значило бы сочленить их логику с дискурсом, который не пред- 10 ставляет себя в качестве метафорического, т. е. с тем, что называют философской системой, смыслом понятий и порядком умозаключений, но также со схемами непрерывности и постоянства, с системами наиболее длинных цепочек, поскольку «одна и та же» метафора может по-разному функционировать в разных is случаях. Но отдавать дань уважения философской специфике этого синтаксиса — значит уже признавать его подчинение смыслу, желанию-сказать, истине философского понятия, означаемому философии. Именно к этому главному означаемому онтотеологии всегда будет возвращаться содержание господствую- 20 щей метафоры — таков круг гелиотропа. Конечно, метафоры круга и света, столь важные для Декарта, не организуются у него так же, как у Платона или Аристотеля, у Гегеля или Гуссерля. Но если обратиться к наиболее критическому и наиболее картезианскому пункту во всем критическом заходе, к пункту гиперболи- 25 ческого сомнения и гипотезы Злокозненного Гения, т. е. к пункту, где сомнение поражает не только чувственные по своему происхождению идеи, но также «ясные и отчетливые» идеи вместе с математическими очевидностями, мы увидим, что позволяющее рассуждению снова пуститься в путь и продлиться, его последний зо ресурс обозначается как lumen naturale . Естественный свет и все аксиомы, которые он показывает, никогда не ставятся под наиболее радикальное сомнение. Последнее развертывается в свете. «Поскольку я не мог бы поставить под сомнение то, что естественный свет показывает мне как истинное, например, когда он 35 мне только что показал, что из того, что я сомневаюсь, я могу заключить, что я есть» («Третье размышление»). Среди аксиом, которые естественный свет показывает мне в качестве истинных, каждый раз, на каждом этапе есть та, что позволяет выйти из сомнения и продвинуться в строе умозаключений, в частности, 40 доказать существование Бога не-обманщика («Теперь в естественном свете очевидным является, что должно быть по крайней мере столько же реальности в действующей и полной причине, сколько в ее следствии... Так что естественный свет ясно нам по-

казывает, что сохранение и творение отличаются только для нашего способа мышления, а не на самом деле... Откуда вполне очевидно, что он не может быть обманщиком, поскольку естественный свет учит нас тому, что обман по необходимости зависит от какого-то недостатка» и т. д.). Предшествуя любому определен- 5 ному присутствию, любой представляющей что-то идее, естественный свет создает сам эфир мысли и ее собственного дискурса. Будучи естественным, свой источник он получает в Боге, т. е. в Боге, чье существование было сначала подвергнуто сомнению, а потом доказано благодаря ему. «...У меня нет никакого основа- ю ния жаловаться на то, что Бог не дал мне более способного рассудка или же более сильного естественного света, чем тот, что я получаю от него...» («Четвертое размышление»). Ускользая от логического круга, который так его беспокоил, Декарт вписывает цепочку умозаключений в круг естественного света, который ис- 15 ходит из Бога и возвращается к Богу.

Г

ь

Q

X)

Эта метафорика, несомненно, высказывается через специфический синтаксис; но именно как метафорика она принадлежит более общему синтаксису, более развернутой системе, которая налагает ограничения и на платонизм; все проясняется на ее солн- 20 це, солнце присутствия и отсутствия, лишающем зрения и светоносном, слепящем. Вот конец «Третьего размышления», когда существование Бога только что было в первый раз доказано благодаря естественному свету, который он сам нам и даровал, делая вид, что он скрывается и позволяет нам самим искать ослепляю- 25 щий источник ясности: «...Мне представляется весьма уместным остановиться на какое-то время для созерцания этого совершенного Бога, взвесить на досуге его атрибуты, вглядеться в несравнимую красоту этого необъятного света, чтобы восхититься ей и поклониться, насколько сила моего разума, остающаяся в каком- зо то смысле ослепленной им, позволит мне это сделать».

Конечно, поклонение является здесь поклонением философа, §

а поскольку естественный свет естественен, Декарт не считает ?

юлогия.

свое рассуждение теологическим, т. е. принадлежащим тому, что -©

довольствуется метафорами. И которому можно это позволить: 35 «Автор может удовлетворительно, следуя своей философии, объяснять сотворение мира, как оно описано в книге “Бытия”... :

Рассказ о сотворении, который мы там находим, возможно, является метафорическим; поэтому его следует оставить теологам... В самом деле, почему говорится, что тьма предшествовала 40 свету?.. Что касается падающих в бездну потоков, это метафора, но смысл ее от нас ускользает» («Беседа с Бурманом» — Entretien avec Burman, ed. A. Bridoux. Pleiade, p. 1387-1388).

Присутствие, исчезающее в своем собственном сиянии, скрытый источник света, истины и смысла, стирание лица бытия — та- 45

ким был бы устойчивый возврат того, что подчиняет метафизику метафоре.

Метафорам. Это слово пишется только во множественном числе. Если бы была только одна возможная метафора, некий сон 5 в основании философии, если бы их игру можно было свести К кругу семьи или определенной группы метафор, даже к одной «центральной», «фундаментальной», «принципиальной» мета-форе, тогда не было бы вообще настоящей метафоры, а имелась бы только гарантия прочитываемости собственного смысла через ю верную метафору. Но именно потому, что с начала игры метафорическое множественно, оно не ускользает от синтаксиса и в самой философии дает место тексту, который не исчерпывается историей своего смысла (означаемого понятия или метафориче-ского содержания — т. е. тезиса), видимым или невидимым при- 15 сутствием своей темы (смысла и истины бытия). Но также именно потому, что метафорическое не сводится к синтаксису, а, напротив, раздергивает его своими расхождениями, оно выходит из себя, может быть тем, чем оно является, только стирая себя, бесконечно долго занимаясь своим собственным разрушением.

20 Это саморазрушение всегда может пойти по двум траекториям, почти касательным друг для друга, и все же различным, повторяющим, изображающим друг друга и расходящимся в соответствии с некоторыми законами. Одна из этих траекторий следует линии сопротивления диссеминации метафорического в 25 синтаксическом, исходно предполагающей в той или иной мере невозместимую потерю смысла, т. е. такая траектория — это метафизическое снятие метафоры в собственном смысле бытия. Обобщение метафоры может означать эту парусию. Метафора в таком случае схватывается метафизикой как то, что должно зо сняться на горизонте или на собственном фоне, обретя в конечном счете исток своей истины. Оборот солнца в таком случае истолковывается как спекулятивный круг, возвращение к себе без потери смысла, без необратимой траты. Это возвращение к себе — эта интериоризация — солнца отметила собой не только 35 платоновский, аристотелевский, картезианский и т. д. дискурс, не только науку логики как круг кругов, но также — ив том же жесте — человека метафизики. Чувственное солнце, встающее на востоке, к вечеру своего бега позволяет себя интериоризировать в глазе и сердце запада. Последний сводит воедино, берет на себя 40 и выполняет сущность человека, «освещенного истинным светом» (phdtizomenos phdti aldthinof.

Философский дискурс — как таковой — описывает метафору, которая смещается и растворяется между двух солнц. Такой конец метафоры истолковывается не как некая смерть или расчленение, а как интериоризирующий анамнез (Erinnerung), собирание смысла, снятие живой метафоричности в живой собственности 5 своего. Неустранимое философское желание свести-снять-ин- териоризировать-диалектизировать-подчинить метафорический зазор между началом и им самим, восточное различие. В мире этого желания метафора рождается на Востоке, как только последний, начиная говорить, работать, писать, подвешивает свое ю наслаждение, отделяется от самого себя и именует отсутствие: есть то, что есть. Таков, по крайней мере, философский тезис этих геотропических и историко-риторических высказываний. «Поскольку первыми побуждениями, заставившими человека говорить, были страсти, его первыми выражениями стали тропы. 15 Первым родился фигуральный язык, а собственный смысл был найден последним». «Гений восточных языков» в том, что они «живые и фигуральные» .

«Не только такие греческие философы, как Платон и Аристотель, или великие историки и ораторы, как Фукидид и Демосфен, но и великие поэты — Гомер, Софокл, хотя им и случается часто использовать сравнения (Gleichnisse), полагаются тем не менее поч- 5 ти всегда лишь на прямые выражения (eigentlichen Ausdriicken). Их пластическая строгость и стойкость не терпит смешения, которое предполагается метафорическим выражением, и не позволяет им произвольно блуждать вне своей однородной стихии, выходя за пределы того, что выполняется и завершается просто, одним ю махом, или собирая откуда ни попадя так называемые цветы риторики (sogenannte Blumen des Ausdrucks aufzulesen). Ведь метафора всегда прерывает ход представления (Vorstellungsganges)... Напротив, именно Восток, в виде поздней мусульманской поэзии и, с другой стороны, современной поэзии, постоянно обращается is к непрямому высказыванию, нуждаясь в нем»1.

X

-0-

Оч

с;

О

х

X

Следовательно, метафора определяется философией как временная потеря смысла, экономия без невосполнимого ущерба собственности, несомненный отход, но и история в виду и в горизонте кругового повторного присвоения собственного смысла. Вот 20 почему ее философская оценка всегда была двусмысленной: метафора угрожает, она чужда созерцанию (видению или контакту), понятию (схватыванию или собственному присутствию означае- 8 мого), сознанию (близости присутствия к себе); но она в сговоре і с тем, чему она угрожает, она необходима ему в той мере, в какой 25 отход является воз-вратом , направляемым функцией уподобления (mimesis и homoiosis) в соответствии с за- с коном тождества. В этом пункте противопоставление созерцания, понятия и сознания теряет всякую значимость. Три эти значения принадлежат порядку и движению смысла. Как и метафора, зо Поэтому вся телеология смысла, которая выстраивает фило- 8: софское понятие метафоры, подчиняет его проявлению истины,

g ее производству как открытому присутствию, восстановлению ^ полного и не имеющего синтаксиса языка, призванию чистой но- g минации — без дифференциального синтаксиса или, во всяком % 35 случае, без собственно неименуемой артикуляции, несводимой к

семантическому снятию или к диалектической интериоризации.

Другое саморазрушение метафоры уподоблялось бы философскому вплоть до неразличимости. Но в этом случае оно бы шло, пере-секая и удваивая первое саморазрушение, через добавок синтакси-

ки, которые сначала отвечали на все вопросы, не позволяли их ставить, и еще не было плохой метафизики. Хорошая метафизика началась до языков; и ей они обязаны всем тем лучшим, что есть в них. Но эта метафизика была тогда не столько наукой, сколько инстинктом. Сама природа вела людей скрытно от них; а метафизика стала наукой только тогда, когда она перестала быть хорошей» (Вторая часть, гл. IV). См. также Фонтанье, op. cit., р. 157.

1 Гегель, «Эстетика», И, 1, гл. Ill b, III а.

ческого сопротивления, через все то, что (например, в современной лингвистике) выводит из игры противопоставление семантического и синтаксического, а главное — философскую иерархию, которая подчиняет второе первому. Это саморазрушение также имело бы форму некоторого обобщения, но на этот раз речь шла бы не о том, 5 чтобы расширить и утвердить философему, а, скорее, о том, чтобы, беспредельно развертывая ее, оторвать от нее ее границы собственности и правильного применения. И следовательно, о том, чтобы взорвать успокоительное противопоставление метафорического и собственного, в котором оба только и делали, что отражались друг ю в друге и посылали друг на друга свои лучи.

Итак, метафора всегда несет в самой себе свою смерть. И эта смерть, несомненно, является и смертью философии. Но родительный падеж здесь двойной. Это либо смерть всей философии, смерть жанра, характеризуемого как философия, который мыс- is лит себя в ней и подводит себе в ней итог, признает себя в ней, в ней выполняясь; либо же смерть некой философии, которая не видит, как она умирает, и уже не обретает себя в смерти.

Белая мифология.

Омонимия, в которой Аристотель сумел распознать — занимаясь чертами софиста — саму фигуру того, что выступает двой- 20 ником философии и угрожает ей: эти две смерти повторяют друг друга и подражают друг другу в гелиотропе. Гелиотроп Платона или Гегеля — с одной стороны, гелиотроп Ницше или Батая — с другой, если пользоваться здесь такими метонимическими сокращениями. Такой цветок всегда несет в самом себе своего двой- 25 ника, будь это зерно или тип, случайность его программы или необходимость его диаграммы. Гелиотроп всегда может подняться — в снятии. И он всегда может стать цветком, засушенным в книге. Всегда есть, отсутствуя в любом саду, цветок, засушенный в книге; и никакой язык, по причине повторения, в котором он зо безвозвратно погрязает, не может вычеркнуть из себя структуру антологии. Это добавление кода, пронзающее все его поле, постоянно смещает его закрытие, портит линию, открывает круг, — и его не сможет устранить никакая онтология.

Если только антология не будет еще и литографией. Ведь ге- 35 лиотроп именует также камень — драгоценный камень, зеленоватый и испещренный красными прожилками, разновидность восточной яшмы.