Добавление связки0 Философия перед лингвистикой

ЕСЛИ бы, исходя из наивно принятого противопоставления языка и речи, языка и дискурса, мы попытались бы разработать теорию философского дискурса, было бы сложно обойти классический вопрос: управляется ли философский дискурс — в какой мере и в какой именно модальности — ограничениями языка? Другими словами, если мы рассматриваем историю философии в качестве большого дискурса, сильной дискурсивной цепочки, не погружается ли она в определенный запас языка, систематический запас определенной лексикологии, грамматики, совокупности знаков и значений? И, в таком случае, не ограничена ли она ресурсами и организацией этого запаса?

Как определить язык философии? Является ли он «естественным языком» или семейством естественных языков (греческим, латынью, немецким, индоевропейским и т.

С другой стороны, эти вопросы, которые долгое время оставались частными и скрытыми, в данный момент становятся господствующими и навязчивыми. И это, конечно, немаловажно в плане «исторического» отношения истории философии к своему собственному пределу и особой форме этой закрытости. Эта особость регулярно проявляется в соответствии со следующим оборотом: тот, кто утверждает принадлежность философского дискурса закрытому объему некоторого языка, все еще должен оперировать в этом языке, причем именно с теми противопоставлениями, которые дает ему этот язык.

0 Первая версия опубликована в: Langages, 24 d6cembre 1971.

Наконец, хотя вопрос о лингвистических ограничениях в некотором отношении постоянно присутствует в философии, форма, в которой мы его сегодня выдвигаем, несомненно, была образована в весьма специфичной и сложной историко-теоретиче- 5 ской конфигурации. Она связывает вместе многие критические поля и, что главное, остается неотделимой от развития исторической лингвистики в XIX в. Напоминая философу, что он остается замурованным в языке, Ницше, несомненно, поступает прямее и сильнее, чем кто-либо другой, но он также использует воз- ю можность, которая проявлялась почти повсюду вот уже полвека, даже если чаще всего она присваивалась философским интересом. В этой ситуации дискурс Ницше, как и любой иной, просто не мог избежать закона этого повторного присвоения. Например, Ницше определяет как освобождение (или свободу мысли) дви- 15 жение, в котором мы наконец-то освободились бы от языка и грамматики, которые до сего момента управляли порядком философии. Поступая вполне традиционно, он приходит к тому, чтобы определить закон языка или означающего как «рабство», от которого надо освободиться, и в самый критический или 20 «опровергающий» момент своего пути он остается философом, пусть даже, скажем, временно. «Логика — это только рабство в путах языка (die Sklaverei in den Banden der Sprache). Последний, однако, обладает в самом себе нелогическим элементом, метафорой. Первая сила осуществляет (bewirkt) отождествление нетож- 25 дественного (Gleichsetzen des Ungleichen), т. е. она является действием воображения (Wirkung der Phantasie). Именно на этом покоится существование понятий, форм и т. д.» Такой ход повторяется постоянно, и в первую очередь тогда, когда Ницше анализирует философскую иллюзию «истины» — порабощение позо рядком знаков, которые, как забывают, совершенно произвольны (willkiirlich).

Отметим здесь в качестве вешки следующее: диагностированная иллюзия относится к значению слова «есть», функция которого состоит в преобразовании «субъективного возбуждения» в is объективное суждение, в претензию на истину. Грамматическая функция? Лексикологическая? Этот вопрос будет определен позднее.

Добавление связки.

Пример камня и змеи иллюстрировал семантическую или лек-сикологическую произвольность. Но чаще всего Ницше выдвига- 20 ет обвинения против грамматики или синтаксиса. Последние, как предполагается, поддерживают своей структурой все здание метафизики: «Нашими наиболее древними метафизическими средствами являются те, от которых мы избавляемся в последнюю очередь, если предположить, что нам это вообще удается, — это 25 средства, которые встроены в язык и в грамматические категории, которые стали в такой мере необходимыми, что кажется, будто мы должны были бы перестать мыслить, откажись мы от этой метафизики.

Следовательно, в определенный момент Ницше должен обра- 35 титься к философским схемам (например, произвольности знака или освобождению мысли от языка) в своей критической операции против метафизики. Это не какое-то рассогласование, логическое решение которого стоило бы искать, это текстуальная стратегия и текстуальная стратификация, анализ которых надо 40 практиковать. Это можно было бы сделать, проследовав и за

движением Хайдеггера, столкнувшегося с аналогичными трудностями. Последние в явном виде сформулированы в «Письме о гуманизме»: «...эта метафизика, которая в виде западной “логики” и западной “грамматики” давно завладела истолкованием языка.

5 Скрываемое этим событием мы едва ли даже можем почувствовать сейчас. Освобождение языка от пут “грамматического” ограничения, с целью более изначального согласования его элементов, уготовано мысли и поэзии» . И в другом месте он напоминает, что «Sein und Zeit» остался незавершенным: «И в этой точке ю все переворачивается. Этот раздел не был опубликован, поскольку мысли не удалось выразить достаточным образом это перевер-тывание, она не смогла достичь успеха при помощи языка метафизики » .

15 Рапсодии

Жак Деррида flB Поля философии

Вместо того чтобы следовать за этой проблематикой во всем ее, если так можно сказать, гигантском объеме, быть может, лучше, учитывая требования и ограничения этого эссе, начать здесь с го тезисов одного современного лингвиста. Известно, что Бенве- нист проанализировал в «Категориях мысли и категориях языка » условия, посредством которых греческий язык должен ограничивать систему аристотелевских категорий.

Его тезисы составляют часть хорошо выстроенной системы; 25 она не ограничивается текстом, который напрямую высказывает тот или иной тезис.

35 ОН МЫСЛИТ» (р. 66).

Каковы посылки этого тезиса? Бенвенист исходит из определенного числа обычно признаваемых (по крайней мере, начиная с Соссюра) характеристик языка. Во-первых, «реальность языка»

является «бессознательной», что смыкается с положениями Сос- сюра, относящимися к тому факту, что «язык не является функцией говорящего субъекта». Мы не будем останавливаться на этой предпосылке, создающей, однако, не одну трудность — не только из-за своей эмпирической формы («В своем разнообра- 5 зии эти использования [языка] обладают, однако, двумя общими характеристиками. Одна состоит в том, что реальность языка остается, как правило, бессознательной»). Что значит здесь «реальность языка»? Как обстоит дело с реальностью в выражении «реальность языка »? Почему только «как правило »? Является ли ю существенным предикатом упомянутой реальности то, что она остается бессознательной? Сложность разделения между сознательным и бессознательным становится как никогда весомой, если речь заходит о языке или речи (использовании языка). И она вовсе не смягчается, а наоборот усугубляется, когда бессознатель- 15 ное рискует стать ослабленным сознанием («...реальность языка остается, как правило, бессознательной; если исключить случай собственно лингвистического исследования, мы обладаем самое большее слабым и мимолетным сознанием операций, которые мы выполняем, чтобы говорить») или когда деятельность лингвиста 20 в его отношении к языку определяется как осознание или рост осознанности.

ІВЛЄНИЄ связки.

язык наделен определенной формой в своей совокупности и как 8^

целостность. Он, кроме того, организован как упорядочение различных и различительных “знаков”, которые сами способны разлагаться На более МеЛКИе еДИНИЦЫ ИЛИ ЖЄ ГруППИрОВаТЬСЯ В более 35 сложные. Эта большая структура, включающая в себя более мелкие структуры и структуры многих уровней, наделяет своей формой содержание мысли...»). Но понятие лингвистической систе- :

мы, пусть оно и противопоставлено понятию логической системы или системы категорий (и даже если бы мы захотели свести по- 40 следние к нему), никогда не стало бы возможным вне истории (и) понятий метафизики как теории, epistdme и т. д. Каковы бы ни были смещения, разрывы, вторичные расхождения разного толка (и, несомненно, их следует учитывать самым строгим образом), эта цепочка преемственности никогда окончательно не преры- 45

валась. Бенвенист сам признает это в другом тексте ; но и здесь он признает, что ему сразу же необходимо разоблачить как метафору или «образ» большое классическое противопоставление, унаследованное от философии и находящееся, однако, в центре 5 процитированного нами отрывка: «Говорить о содержащем и содержании — это упрощение. Этот образ не должен вводить нас в заблуждение. Строго говоря, мысль не является материей, которой язык одалживал бы форму, поскольку ни в один момент это “содержащее” не может быть представлено свободным от своего ю “содержания”, как и “содержание” не может быть представлено независимым от своего “содержащего”» . Подобные предостережения могли бы высказываться по поводу каждого понятия; на этих нескольких примерах мы отмечаем только необходимость, свойственную структуре определенного дискурса или проекта, а is вовсе не просто инициативу отдельного автора.

Оставим здесь пропедевтическое начало текста Бенвениста и перейдем к главной проблеме. Она ставится так:

Жак Деррида ЯН Поля философии

«Вопрос ставится следующим образом. Допуская, что мысль может схватываться, только если она сформулирована и актуа- 20 лизирована в языке, есть ли у нас средство распознать в мысли характеристики, которые свойственны ей и которые ничем не обязаны лингвистическому выражению? Мы можем описать язык сам по себе. Следовало бы таким же образом напрямую достичь и мышления. Если бы было возможным определить последнее чер- 25 тами, которые принадлежат исключительно ему, мы бы одновременно увидели, как оно сочленяется с языком и какова природа их отношений.

Кажется полезным подойти сначала к этой проблеме через “категории”, которые выступают в качестве посредующего мо- зо мента . Они выступают в разных аспектах — в зависимости от того, являются ли они категориями языка или же категориями мышления. Само это расхождение могло бы прояснить природу и тех, и других. Например, мы непосредственно замечаем, что мышление может свободно задавать свои категории, 35 устанавливать новые, тогда как лингвистические категории, атрибуты системы, которую каждый говорящий получает и поддерживает, не могут изменяться по желанию каждого; мы видим и то различие, что мысль может претендовать на задание всеобщих категорий, тогда как лингвистические категории всегда являются 40 категориями частного языка. На первый взгляд, это должно под-

твердить высшее и независимое положение мышления по отношению к языку.

Однако мы не можем, следуя столь многим авторам, продолжать ставить эту проблему в столь общих терминах. Нам следует войти в конкретное содержание определенной исторической СИ- 5 туации, обследовать категории определенного мышления и определенного языка. Только при этом условии мы избежим произвольного выбора позиций и спекулятивных решений. К нашему счастью, мы располагаем данными, которые, как можно сказать, уже приготовлены для нашего исследования, которые разработа- ю ны и представлены объективным образом, сведены в единое целое, хорошо всем известное, — это категории Аристотеля. Мы позволим себе рассматривать эти категории без излишнего углубления в технические философские моменты, т. е. просто в качестве перечня свойств, которые, как считал греческий мыслитель, is могут быть предикатами того или иного объекта, и, следовательно, в качестве списка априорных понятий, которые, по его мнению, организуют опыт. Для наших целей этот документ представляет большую ценность».

В таком определении эта проблематика, как представляется, 20 включает по крайней мере три предпосылки. Все они касаются некой «историчности» понятий.

Оказалось необходимым использовать, пусть и временно, в качестве отправного пункта, который затем можно было бы подвергнуть критике, различие или противопоставление языка и 25 мышления («Мы можем описать язык сам по себе. Следовало бы таким же образом напрямую достичь и мышления. Если бы было возможным определить последнее чертами, которые принадлежат исключительно ему, мы бы одновременно увидели, как оно сочленяется с языком и какова природа их отношений»). Несом- зо ненно, Бенвенист исходит из этого разрыва только для того, что- ^

бы потом его устранить, чтобы свести черты, которые, как утверж- о4

дают, принадлежат исключительно мышлению, к структурам ^

языка. Но на протяжении всего этого анализа не ставится ника- і

связки.

КОГО вопроса относительно происхождения И ВОЗМОЖНОСТИ ЭТОГО 35 Ф начального различия, о том, что сделало исторически возможным по крайней мере предположение этого несовпадения, иначе говоря, что сделало возможным само появление проблемы. Что, : хотя бы в структуре языка (поскольку все должно быть дано в

ней: «Мы можем описать язык сам по себе»), раскрыло это зия- 40 ние и определило его как различие мышления и языка?

Во втором процитированном абзаце ставится поэтому вопрос о вероятном или предполагаемом противопоставлении «категорий мышления» и «категорий языка». Но что никогда не подвергается исследованию — так это сама общая категория категории, сама эта 45

всеобщая категориальность, на основе которой можно развести категории языка и категории мышления. Но понятие или категория категории систематически вступает в игру в истории философии и науки (в «Органоне» и «Категориях» Аристотеля) тогда, когда 5 противопоставление языка и мышления оказывается невозможным или же обладает весьма производным значением. Не сводя, конечно, мышление к языку в том смысле, в котором намеревается это сделать Бенвенист, Аристотель попытался довести свой анализ до исходного пункта, т. е. до общего корня пары язык/мышление. Это ю место — место «бытия ». Категории Аристотеля являются одновременно категориями языка и мышления — языка, поскольку определены как ответ на вопрос о том, как сказывается (legetai) бытие; но именно как сказывается бытие, как высказывается то, что есть как оно есть и поскольку оно есть: вопрос мышления, мысль, слово 15 «мышление», которое Бенвенист использует так, словно бы его значение и история подразумевались сами собой, в любом случае никогда не означало ничего вне своего отношения к бытию, к истине бытия как оно есть, потому что оно есть (высказанное). «Мышление » — то, что под этим именем живет на Западе, — никогда не мог- 20 ло возникнуть или заявить о себе, если бы не было определенной конфигурации noein, legein, einai и если бы не было того странного тождества noein и einai, о котором говорит поэма Парменида. Следовательно, не продолжая здесь это направление, следует по крайней мере подчеркнуть, что тогда, когда Аристотель вводит свои ка- 25 тегории, категорию категории (а это учреждающий жест для самой идеи логики, т. е. науки науки, а затем и определенной науки, рациональной грамматики, науки о лингвистической системе и т. д.), он намеревается ответить на вопрос, который в том месте, где он задается, не допускает различия между языком и мышлением. Катего- зо рия — это один из способов «бытия » высказывать себя и себя обозначать, т. е. открывать язык его внешнему, тому, что есть, поскольку оно есть и как оно есть, истине. «Бытие» как раз дается в языке как то, что открывает его не-языку, по ту сторону того, что было бы только внутри («субъективное», «эмпирическое» в анахрониче- 35 ском значении этих слов) определенного языка. Очевидно — и Бенвенист формулирует это явным образом, — что сводить категории мышления к категориям языка — значит утверждать, что претензии языка на «мышление», т. е. на истину, на универсальность, на онтологическое, являются неоправданными претензиями. Но оказыва- 40 ется, что категория категории является лишь систематическим оформлением этой претензии на внешнее языка, одновременно языком и мышлением, поскольку язык вопрошается в месте, где производится значение «бытие».

Жак Деррида шШШ Поля философии

Среди различных представлений категорий наиболее полным 45 списком является, несомненно, тот, что цитирует Бенвенист

(«Категории», гл. IV, 1, Ь25). Но текст из «Метафизики» (Е 2 1026 аЗЗ) предваряет его неким принципиальным определением. Категории отвечают на вопрос о том, в каких смыслах высказывается бытие, поскольку последнее высказывается pollakds, множест-венным образом: 5

«Она [первая философия] является общей, потому что первой. Ее задача — рассмотреть сущее как сущее (kai peri tou ontos hdi on tautds an eie thdordsai), т. e. одновременно его сущность (ti esti) и атрибуты, которые принадлежат ему как сущему (kai ta uparkhonta hdi on). Сущее собственно говоря [таков известный ю перевод для to haplos legomenon. Haplos — т. e. «просто», «открыто», «одним словом», «без обиняков»] сказывается множественным образом (pollakds legetai)', мы видели, что имелось сущее через привходящее (kata sumbebdkos), затем сущее как истинное (os alethes) и не-сущее как ложное (kai to тё on os to pseudos)\ кроме is того, существуют фигуры предикации (ta skhёmata tёs catdgorias), например что (//), какой (poion), сколько (poson), где (рои), когда (pote) и другие термины, которые означают (sАристотель, следовательно, знает, что он исследует способы 20 сказать сущее, поскольку оно pollakds legetai. Категории являются фигурами (skhdmata), согласно которым сказывается сущее собственно говоря, поскольку оно высказывается многими оборотами, многими тропами. Система категорий является системой оборотов сущего. Проблематику аналогии бытия, его много- 25 значности или его однозначности необходимо связать с проблематикой метафоры вообще. Аристотель открыто их связывает, утверждая, что лучшая метафора согласуется с аналогией про-порциональности. Этого было бы достаточно, чтобы доказать, что вопрос метафоры точно так же не является для метафизики зо маргинальным, как и метафорический стиль с использованием ^

фигур не является всего лишь дополнительным украшением ИЛИ Q4

же второстепенным инструментом философского дискурса. g

Следовательно, нельзя пользоваться словом «категория», і

СВЯЗКИ.

СЛОВНО бы ОНО не имело истории. И Трудно противопоставлять 35 Ф категорию языка и категорию мышления, как будто бы идея категории вообще (и идея категории языка в частности — как понятие, которое никогда не будет критиковаться Бенвенистом) была 1

в каком-то смысле естественной. Не нужно ли сначала спросить

себя, откуда она берется? Не нужно ли учитывать тот факт, что она была произведена именно на той почве, на которой простое противопоставление языка и мышления было поставлено под вопрос? Знать, что такое категория, что такое язык, что такое 5 теория языка как системы, что такое наука о языке вообще — ничто из всего этого не могло бы быть возможным без возникновения определенного значения категории вообще, главное воздействие которого состоит в том, что оно как раз проблематизи- рует простое столкновение неких двух сущностей, коими должны ю быть язык и мышление. Когда Бенвенист напоминает, что не существует простой внеположности «содержащего» и «содержания», языка и мысли и т. д., когда он направляет этот тезис против Аристотеля, в какой мере он отдает должное тому факту, что этот тезис удерживается в аристотелевском движении — по край- is ней мере, пока мы не поставили радикально нового вопроса отно-сительно функции «бытия » как того, что работает как представление открытости языка и мысли друг для друга?

Эта историческая поспешность проявляет себя и иначе. Задав таким образом проблему, Бенвенист, стремясь изучить ее в 2о общем виде, и в самом деле приходит к замечанию, согласно ко- s торому «к нашему счастью, мы располагаем данными, которые, _9_ как можно сказать, уже приготовлены для нашего исследова- 8 ния», «документом большой ценности для наших целей», а имен- § но текстом Аристотеля о «Категориях». Все происходит, следо- 25 вательно, так, словно бы общая проблема не несла в себе ничего специфически аристотелевского, не была по существу связана с с историей, которая обозначается именем Аристотеля или его «наследием». Все происходит так, словно бы та же проблема могла быть сформулирована в тех же самых терминах при полном от- зо сутствии какой бы то ни было ссылки на аристотелевский дис- § курс, который в таком случае предоставлял бы лишь счастливый, g но случайный пример, весьма удобную иллюстрацию, которую нам повезло найти в собственной библиотеке. Объявляя затем о g «документе большей ценности для наших целей» и удобно па- X 35 рафразируя его, лингвист переставил его термины, как будто бы в представленной анахронической понятийности не было бы ничего специфически кантианского, в том числе и в тех сопоставлениях, к которым мы еще вынуждены будем вернуться: «Мы позволим себе рассматривать эти категории без излишнего углубле- 40 ния в технические философские моменты, т. е. просто в качестве перечня свойств, которые, как считал греческий мыслитель, могут быть предикатами того или иного объекта, и, следовательно, в качестве списка априорных понятий, которые, по его мнению, организуют опыт. Для наших целей этот документ представляет 45 большую ценность» (курсив мой. — Ж. Д.).

Пока мы находимся в преамбуле. Вопрос поставлен, но ответ еще не разработан. Вот он:

«Напомним сначала основополагающий текст, который дает наиболее полный список этих свойств, которых в сумме десять (“Категории”, гл. IV): 5

“Каждое из выражений, не входящее в сочетание, означает: или субстанцию, или сколько, или какое, или относительно чего, или где, или когда, или быть в положении, или быть в состоянии, или делать, или претерпевать. ‘Субстанция’ вообще — например, ‘человек’, ‘конь’; ‘сколько’ — например, ‘в два локтя’, ‘в три ю локтя’; ‘какой’ — например, ‘белый’, ‘образованный’; ‘относительно чего’ — например, ‘двойной’, ‘в половину’, ‘больший’;

‘где’ — например, ‘в Лицее’, ‘на рынке’; ‘когда’ — например, ‘вчера’, ‘в прошлом году’; ‘быть в положении’ — например, ‘он лежит’,

‘он сидит’; ‘быть в состоянии’ — например, ‘он обут’, ‘он воору- is жен’; ‘делать’ — например, ‘он режет’, ‘он жжет’; ‘претерпевать’ — например, ‘он отрезан’, ‘он сожжен’.”

Аристотель таким образом задает всю совокупность предикатов, которые можно утверждать о бытии, и он стремится определить логический статус каждого из них. Итак, нам представляет- 20 ся — и мы попытаемся это доказать — что эти различия первоначально являются категориями языка и что в действительности Аристотель, рассуждая безотносительным образом, просто заново обнаруживает некоторые из фундаментальных категорий языка, в котором он мыслит. Стоит только обратить внимание на 25 выражение этих категорий и на примеры, иллюстрирующие их, и эта интерпретация, в явном виде еще не предложенная, подтверждается без долгих комментариев. Мы последовательно рассмотрим все десять терминов».

«.. .Эта интерпретация, в явном виде еще не предложенная », — зо в самом деле, осторожность была необходима. Аристотеля очень часто упрекали в том, что он не знает о происхождении катего- сГ

рий, в том, что он собрал их чисто эмпирически (Бенвенист, как |

мы увидим, тоже об этом скажет: «Бессознательно в качестве і

связки.

критерия ОН Принял эмпирическую необходимость ОТЛИЧНОГО вы- 35 Ф ражения для каждого из предикатов» — р. 70), и даже в том, что он удовлетворился отражением грамматических структур греческого языка. Среди тех, кто обвинял Аристотеля в эмпириче- : ском формировании того, что Лейбниц называл Musterrolle (каталога парадигм, подобного списку военных дежурств), следует 40 первым делом вспомнить Канта. И процитировать классический текст, который уже заявляет о цели Бенвениста, предоставляя последнему его словарь, если не понятия. Конечно, здесь речь идет не о грамматике или языке, а только об эмпирическом подборе категорий, — но именно тех категорий в том виде, как они 45

представляются, а где им представляться, если не в языке? Этот текст извлечен из представления таблицы категорий в «Аналитике понятий»:

«Таким образом, существует именно столько чистых понятий 5 рассудка, которые априорно прилагаются к объектам созерцания вообще, сколько имелось логических функций во всех возможных суждениях в предшествующей таблице; ибо эти функции полностью исчерпывают рассудок и дают меру всей его силы в целом. Следуя за Аристотелем, мы назовем эти понятия категория- ю ми, поскольку наш план в своем основании полностью тождественен плану Аристотеля, хотя в своем исполнении он значительно с ним расходится.

Таблица категорий

Жак Деррида ИВ Поля философии

...Следовательно, таков список первоначальных чистых понятий синтеза, которые рассудок содержит в себе a priori и только в силу которых он и является чистым рассудком, поскольку только благодаря им он может понимать что-то в многообразии созерца- 20 ния, т. е. мыслить определенный объект. Это деление систематически извлечено из общего принципа, а именно из способности суждения (которая является тем же, что и способность мышле-ния); оно не берется, наподобие рапсодии, из предпринимаемого наудачу исследования чистых понятий, перечисление которых ни- 25 когда не может быть достоверным, поскольку заключают о нем только по индукции и, действуя так, никогда не задумываются о том, почему именно такие понятия, а не другие, присущи чистому рассудку. Этот план поиска таких фундаментальных понятий был достоин столь проницательного мыслителя, каковым был Аристо- зо тель. Но, поскольку он не следовал никакому принципу, он собрал их в спешке, как они представлялись ему, и сначала он собрал десять таких понятий, которые назвал категориями (предикамента- ми). Впоследствии он решил, что нашел еще пять других, которые добавил к первым, назвав их постпредикаментами. Тем не менее 35 его таблица все равно осталась ущербной » .

Это обвинение в эмпиризме потом было подхвачено Гегелем , Прантлом , Гамеленом и т. д. Напоминать об этом — это не значит стремиться отметить, что Бенвенист разрабатывает свою проблематику на основании мотивов, история ко- 40 торых остается от него скрытой. Скорее, следующее: поскольку

после Аристотеля много раз пытались составить таблицу категорий, которые не были бы следствием или эмпирическим отражением языка, не на этих ли попытках должно было бы основываться доказательство лингвиста? В противном случае получается так, словно бы после Аристотеля вообще ничего не произошло, — 5 что, конечно, не немыслимо, но требует доказательства, и такая задача не была бы столь уж простой. Поскольку в этом случае понадобилось бы доказать, например, что кантовские категории являются эффектами языка. Такая проблематика была бы, по крайней мере, усложнена, и она бы потребовала — не вынося за- ю ранее суждения о результатах — полностью преобразовать понятия языка и мышления, используемые Бенвенистом. Когда Кант предлагает систему категорий, которая выстроена по «способности суждения», остается ли все еще грамматика путеводной нитью его исследования? Это далеко не исключено; но тогда в ка- is кой исторический лабиринт заведет нас эта нить? Какой клубок лингвистических и философских структур придется тогда учитывать! Отношение кантовских категорий к языку было бы в действительности опосредовано определенной философской стратификацией (например, всем наследием Аристотеля, т. е. весьма 20 многими вещами) и определенной совокупностью лингвистических смещений, сложность которых легко угадывается. Непомерность этой задачи не отменяет ее необходимости. Вот почему речь здесь ни в коем случае идет не о том, чтобы отклонить пред-ложенный Бенвенистом вопрос, — напротив, о том, чтобы скорее 25 попытаться проанализировать некоторые из его предпосылок и, быть может, продолжить, насколько это возможно, его разработку.

Эмпиризм Аристотеля был не только снят — или, по крайней мере, так думали. Дело как раз в том, что уже давно в его катего- зо риях были распознаны продукты языка. Наиболее точная и наи- ^

более систематическая попытка двигаться в этом направлении о4

принадлежала Тренделенбургу (1846) . Как напоминает и Обанк , |

у Бенвениста есть непосредственный предшественник, которого і

СВЯЗКИ.

он иногда, кажется, почти парафразирует, в лице Брюнсвика, ко- 35 Ф торый в работе «Эпохи интеллекта» (Les Ages de Iіintelligence,

1939) также обвинял Аристотеля в том, что тот принял «универсум дискурса» за «универсум разума», и считал возможным : разоблачить «совершенно вербальный характер его онтологии...

И, несомненно, ВСЯКОЙ ОНТОЛОГИИ», поскольку «бытие как бытие 40 является типом слова, которое не может быть более чем словом».

«Он [Аристотель] требует познания вещей только от чувственного восприятия... и от языка, т. е., если точнее, от языка, на котором он говорил и чьи частные качества он бессознательно [курсив мой. — Ж. Д.] возводит в необходимые и универсальные 5 условия мышления». Но поступая так, Аристотель, как говорит в другом месте Брюнсвик, цитируя Серруса , просто «вы-явил некую спонтанную метафизику греческого языка». Обанк также цитирует тезис Ружье : «Бергсон сказал, что метафизика Аристотеля является спонтанной метафизикой че- 10 ловеческого духа. Справедливее было бы сказать, что это спонтанная метафизика индоевропейских языков и греческого языка в частности».

Жак Деррида ABB Поля философии

Кассирер, который ни разу не цитировался в этом споре, несомненно, является самым заметным и самым непосредственным is предшественником Бенвениста. Во «Влиянии языка на развитие мысли в науках о природе» он также напоминает о предшествующих попытках, и именно о попытке Тренделенбурга: «Когда в исследованиях своей теории категорий Аристотель следует за языком и доверятся его движению, с современной точки зрения 20 нам нет смысла обсуждать этот метод. Но мы бы потребовали, чтобы он тщательно проводил различие между “универсальным” и “частным” и чтобы он не превращал некоторые определения, которые в определенном языке или в определенной группе язы-ков обладают своей законностью и своим основанием, в качества 25 языка и мышления вообще. Если мы рассуждаем как историки, мы понимаем, конечно, почему и в каком смысле выполнить это условие Аристотелю было невозможно. У него еще не было никакой возможности сравнения и верного отграничения. Он не мог мыслить вне греческого языка или вопреки ему, но только в нем и зо вместе с ним».

После же длинной ссылки на работы В. фон Гумбольдта Кассирер продолжает: «В том, что касается Аристотеля, давно признано, что частные категории, выделяемые им в бытии, находятся в тесном отношении с категориями языка и грамматики. Теория 35 категорий Аристотеля задается целью описать и определить бытие в той мере, в какой оно каким-то образом эксплицируется и анализируется в различных формах высказывания. Но любое высказывание первоначально требует субъекта, к которому оно могло бы привязаться, т. е. вещи, предикат которой высказывают. 40 Следовательно, на вершине теории категорий размещается категория бытия. Это бытие (ousia) определяется Аристотелем одновременно в онтологическом и лингвистическом смысле... Един-

ство physis и logos, следовательно, проявляется в системе Аристотеля не как случайное, а как необходимое».

Это короткое напоминание должно было лишь показать, что интерпретация Бенвениста была «предложена» более чем один раз и что ее «подтверждение» потребовало по крайней мере до- 5 статочно «долгих комментариев». Часто и справедливо упрекают некоторых философов в том, что они выдергивают некоторые научные тезисы из их контекста или из их продуктивной работы, дабы произвольно манипулировать ими в ненаучных целях. Но является ли философский текст в большей степени открытым И 10 данным? Можно ли из него выдергивать определенный отрывок или некий «документ», которым, «к нашему счастью, мы располагаем»? Ошибочно было бы верить в непосредственную и неисторическую читаемость определенного философского аргумента, так же как ошибочно было бы верить в то, что можно без вся- is кой предварительной и весьма сложной разработки подчинить метафизический текст некой научной решетке расшифровки, будь она лингвистической, психоаналитической или любой другой. Одно из первых предостережений касается происхождения и метафизической принадлежности понятий, которые часто со- 20 ставляют подобную «научную» решетку. В данном случае, например, ни одно из используемых Бенвенистом понятий никогда бы не появилось на свет — как и лингвистика в качестве науки или само понятие языка — без этого небольшого «документа » о категориях. Философия не ТОЛЬКО находится перед ЛИНГВИСТИКОЙ В 25 том смысле, в каком можно находиться напротив определенной новой науки, взгляда или объекта, но и в том смысле, что она перед ней, поскольку предваряет ее во всех ее понятиях, которые все еще предоставляет ей, независимо от того, плохо это или хорошо, вмешиваясь порой в наиболее критические, порой — в най- зо более догматические, наименее научные действия лингвиста. ^

Естественно, хотя существует некритическая поспешность фило- Q4

софа в работе с научными понятиями, действительное произвол- g

ство которых остается от него скрытым, и хотя, наоборот, суще- і

связки.

ствует торопливое стремление ученого поскорее овладеть фило- 35 Ф софским текстом, пальма первенства принадлежит рапсодам, которые обесценивают части философского текста, внутренняя связность которого им неизвестна, ссылкой на научное алиби, в : котором они никогда ничего не смыслили.

40

Перенос

Переписывание, перенесение, проекция категорий языка в категории мышления — так Бенвенист определяет бессознательное ДеЙСТВИе АрИСТОТеЛЯ И, НаоборОТ, СИММеТрИЧНОе ДеКОДИрОВаНИе, 45

которому сам он предается сознательно: «Теперь список десяти категорий можно переписать в термины языка. Каждая из категорий представлена своим обозначением, а за ним идет ее эквивалент: ousia (“субстанция”) — имя существительное; poson, poion 5 (“какой, в каком числе”) — прилагательные, производные от местоимений, по типу латинского qualis и quantus', pros ti (“относительно чего”) — сравнительное прилагательное; рои (“где”), pote (“когда”) — наречия места и времени; keisthai (“быть расположенным”) — средний залог; ekein (“быть в состоянии”) — пер- 10 фект; poiein (“делать”) — действительный залог; paskhein (“претерпевать”) — пассивный залог».

Жак Деррида wgR Поля философии

Итак, лингвист переписывает в языковые термины то, что философ до этого «бессознательно» перенес, спроецировал из языка в термины мышления: is «Таким образом, мы получаем ответ на поставленный вначале вопрос, который привел нас к этому анализу. Мы спрашивали себя, какова природа отношений между категориями мышления и категориями языка. Когда категории Аристотеля признаются в качестве значимых для мышления, они обнаруживают себя в ка- 20 честве переноса категорий языка. Именно то, что можно сказать, ограничивает и организует то, что можно мыслить. Язык предоставляет фундаментальную конфигурацию свойств, признаваемых разумом как свойства вещей. Следовательно, эта таблица предикатов прежде всего информирует нас о структуре классов 25 частного языка.

Отсюда следует, что таблица общих и постоянных условий, представляемая нам Аристотелем, является лишь понятийной проекцией данного лингвистического состояния».

Переписывание не равняется здесь переводу, т. е. внутрилин- зо гвистическому движению, обеспечивающему перенос означаемого из одного языка в другой, из одной системы означающих в другую. Следовательно, нельзя назвать переводом переход из одной категориальной (нелингвистической) структуры, называемой структурой «мышления», в лингвистическую категориальную 35 структуру, называемую структурой «языка». Значение «переписывания» отсылает нас, таким образом, к тому, что ниже названо «перенесением» или «проекцией». Переписывание же лингвиста движется в обратном направлении, оно якобы возвращает в язык то, что стремилось от него убежать за счет перенесения и проек-

40 ЦИИ.

В чем заключается такой странный перенос? Как он мог случиться? В соответствии с каким законом? Бенвенист признает это уникальное соответствие, которое с трудом — и по понятным причинам — можно было бы назвать гомологией, но он не иссле- 45 дует ни статуса этой операции, ни условия заблуждения, ни про-

странства или среды, в которых осуществляются проекция, а затем и переписывание; например, поле категориальное™ вообще. Несомненно, именно чтобы избежать углубления в «технические философские моменты», которые он исходно отбрасывает, он не спрашивает себя, благодаря какому отклонению можно было 5 дойти до того, чтобы давать имена категорий мышления тому, что было (только) именами категорий языка. (Здесь, следовательно, используется и омонимия, и синонимия: Аристотель дал одно и то же имя разным вещам, мышлению и языку, и разные имена — «мышление» и «язык» — тому, что на фундаментальном уровне ю является одним и тем же, т. е. языком. Как можно дать одно и то же имя различимым понятиям и вещам? Как можно дать различные имена тождественным понятиям и вещам? Этот вопрос, отметим мимоходом, в явном виде ставится Аристотелем в «Органоне», в начале текста о «Категориях». А когда этот вопрос is начинает соотноситься со своей собственной средой, т. е. с языком вообще, он приобретает совершенно особую форму. В числе прочего он предполагает, что мы способны достичь определенной ясности относительно того, чем могут быть и что могут означать (сама эта альтернатива концентрирует в себе и отражает 20 всю проблему целиком) язык и мышление.)

На протяжении всего анализа Бенвениста только одна фраза, как кажется, предлагается в качестве объяснения и связывается с нашими последними вопросами: «Бессознательно в качестве критерия он [Аристотель] принял эмпирическую необходимость ОТ- 25 личного выражения для каждого из предикатов» (р. 70).

Что значит здесь слово «эмпирическую»? Если принять это объяснение буквально, получается, что Аристотель, располагая каким-то образом, вне языка, мыслимыми предикатами или классами предикатов и сталкиваясь с эмпирической необходимостью зо выразить их содержание (слово «выражение» выделяется Бенве- ^

нистом), смешал различие предикатов и различие выражений. То о4

есть он якобы принял цепочку единиц выражений за цепочку еди- |

ниц выражаемого. «Бессознательно» и не желая того, он якобы і

связки.

принял «класс форм», предлагаемый системой языка, за систему 35 0

выражаемого и выразимого. (Если только вообще предполагать, что все именно так, нет ли уже в практике языка, в принадлежности к определенному языку, структурной необходимости про- :

изводства этой «бессознательности» — так что фиксируемое у Аристотеля было бы ЛИШЬ подтверждением ЭТОЙ общей законо- 40 мерности бессознательности, о которой было напомнено в преамбуле?)

Мы должны обратить особое внимание на это прилагательное — «эмпирический». Хотя грамматически «эмпирический» характеризует тут, конечно, «необходимость», благодаря послед- 45

нему слову, благодаря конструкции фразы, значение «эмпирического» может сдвигаться к слову «выражение» или к «отличному выражению» («эмпирическую необходимость отличного выражения»). Эти две возможности выводят на две разные гипотезы.

5 Согласно первой гипотезе, наиболее правдоподобной, именно необходимость выражения (каждого из предикатов) остается эмпирической. То есть эмпирическим оказывается не только по-ложение внутри языка вообще, а затем и естественного языка, но и связь между структурой предиката, мыслимого вне языка, и его ю «выражением» в языке. Языковая деятельность и язык должны стать в соответствии с более чем традиционным мотивом случайной внешностью мысли, мыслимого и означиваемого смысла. Несомненно, можно было бы различить логос (или язык вообще) и частный естественный язык и выдвинуть утверждение, гласящее, is что эмпирическая необходимость относится вовсе не к связи мышления и языка вообще, а к связи некоего универсального логоса и некоторого частного языка. Хотя две этих возможности не являются тождественными, они связаны отношением весьма строгой аналогии. Обе они приводят к полаганию языка в качест- 20 ве эмпирической оболочки смысла вообще, сущностных, универсальных и т. п. мышления и языка . В этой первой гипотезе Бенве- нист может лишь повторить ту операцию, которую он приписывает Аристотелю, — различить говорение и мышление (это его собственные термины) и усмотреть между ними 25 только эмпирическое отношение. За одним отличием: Аристотель поддерживал это различение, чтобы удерживаться в зазоре, полагая, что он имеет дело с мышлением там, где в действительности речь лишь о говорении; Бенвенист же должен поддерживать различение, чтобы посредством замены доказать, что арти- зо куляции языка были приняты за артикуляции мышления.

§ Это первое прочтение «эмпирической необходимости выра-

g жения » находит свое подтверждение в многочисленных положе-

^ ниях того же самого текста, и особенно в заключении: «Несом-

g ненно, неслучайно, что современная эпистемология не пытается

% 35 составить таблицу категорий. Более плодотворно понимать ра

зум как потенциальность, а не как рамку, как динамику, а не как структуру. Фактом является то, что мышление, будучи подчиненным требованиям научных методов, повсюду осваивает одни и те же ходы, в каком бы языке оно не решило описывать опыт. В этом 40 смысле оно становится независимым не от языка, но от частных языковых структур. Конечно, китайское мышление могло изоб-

рести такие специфические категории, как дао, инь и ян, но тем не менее оно способно принять понятия диалектического материализма или квантовой механики, для чего структура китайского языка не представляет никакого препятствия. Ни один тип языка не может сам по себе и только за счет самого себя ни способство- 5 вать, ни мешать деятельности разума. Подъем мышления более тесно связан со способностями людей, с общими условиями культуры, с организацией общества, чем с частной природой языка. Однако возможность мышления связана со способностью к языковой деятельности, поскольку язык является оформленной 10 структурой значения, а мышление представляет собой работу со знаками языка».

«Подъем мышления» и «деятельность разума», неотделимые, конечно же, от языковой деятельности вообще, по своему существу, следовательно, не должны быть связаны с частным языком, is Это возвращает нас к признанию, что могут существовать «содержания» частного мышления без всякой существенной связи с «формами» частного языка. В этих условиях ни Аристотель, ни любой другой из философов, кто пытался составить таблицу категорий мышления, принципиально независимых от категорий 20 языка, по существу, получается, не заблуждались. Мышление не является языком, одним языком, — вот что, как кажется, допускает здесь Бенвенист. Однако Аристотель впал в иллюзию на практике — поскольку он поверил в одну таблицу, и особенно потому, что из-за бессознательности и эмпиризма он смешал то, 25 что должен был бы различить.

Добавление связки.

Мы все еще придерживаемся первой гипотезы. Разве не странно определять в качестве эмпирической необходимость выражения, необходимость перенести мыслимое в высказываемое на определенном языке? В конечном счете значение эмпиричности 30 всегда могло соотноситься только с изменчивостью чувственных и индивидуальных данных, а при расширении этого представления — с любой пассивностью или активностью без понятия, например, если процитировать Лейбница, с «простой практикой без теории» . Но если кто-то когда-то и мог допускать, что в 35 практике языка имеется чистая эмпиричность, то это могло отно-ситься, строго говоря, только к чувственному и уникальному событию материального (фонического или графического) означающего — если только предполагать, что такое чистое, не повторяемое событие, уклоняющееся ОТ любой формальной всеобщности, 40 когда-либо вмешивается в лингвистическую или семиотическую практику. И главное, как определить эмпиричность движения, которое сводится к означиванию вообще и к означиванию внутри

определенного языка, т. е. к использованию определенной организации форм, распределения классов и т. п.? И наконец, в какой системе, в каком именно историческом контексте мы можем понять и принять само значение эмпиричности, прежде чем предпо- 5 лагать эмпиричность значения? Ни один анализ этого вопроса не сможет обойти позиции, заданной Аристотелем, или исключить ее. Это не предполагает, что он является автором или истоком понятия эмпиричности, даже если противопоставление эмпирического и теоретического (априорного, научного, объективного, ю систематического и т. д.) так или иначе покрывает всю метафизику Аристотеля. Даже если такое понятие не привязано раз и на-всегда к некоему «истоку», невозможно понять историю его мутаций и изменений, не принимая в расчет общий код метафизики, а в нем — решающую мету аристотелизма. Хайдеггер во «Време- 15 ни картины мира» (1938) отмечает, что «именно Аристотель первым понял то, что означает етреігіа». Если бы мы захотели использовать слово «эмпирический» в смысле, абсолютно чуждом смыслу, в котором оно используется Аристотелем и историей философии, следовало бы специально провести работу по такой го трансформации смысла. Ничто в тексте Бенвениста не указывает на такое смещение и не предвещает его.

Жак Деррида ШшЛ Поля философии

Но тогда, скажут нам, нельзя вообще без оговорок использовать маленькое и невинное слово «эмпирический», всем вполне понятное в обыденном смысле, в доказательстве, которое целит 25 дальше и выше. Я бы ответил на это следующим: учитывая ставку доказательства, его решающий в стратегическом отношении характер, если некоторые термины и могли во второстепенных моментах движения вводиться без бесконечных обсуждений, то к числу таких терминов, несомненно, не относится этот термин, зо поскольку в действительности он несет на себе весь груз критического аргумента.

Вторая гипотеза: «эмпирическая необходимость» определяет не столько «выражение», сколько выражение, которое «отлично для каждого из предикатов». В этом случае Аристотель, получа- 35 ется, не только по существу уступил так называемой эмпирической необходимости выражать предикаты; но и скорее, уступая ей, устанавливая список классов, действовал эмпирически. Не только проект, но и его исполнение, процедуры его практики должны оставаться эмпирическими.

40 В этом случае аргумент оказывается весьма хрупким. С одной стороны, он смыкается с наиболее традиционным философским возражением; с другой стороны, он входит в противоречие с тем, что в анализе Бенвениста наиболее убедительно и наибо-

лее оригинально. Этот анализ, как хорошо отметил Ж. Вюйемен 1, в действительности доказывает, что (1) таблица ка-

1 Op. cit.j р. 76-77. Здесь требуется привести длинную цитату: «Это доказательство [Бенвениста] полезно вдвойне.

Во-первых, оно заставляет заметить организацию таблицы категорий, которую всегда упрекали в ее рапсодном характере. Шесть первых категорий ссылаются на именные формы, а четыре последние — на глагольные. Внутри этого разделения перечисление ведется, за исключением одного случая, путем парных противопоставлений. Кажется, что категория имен существительных является исключением из этого правила; но она сама подразделяется на собственные имена (первые субстанции) и общие имена (вторичные субстанции). Прилагательные poson и poion соответствуют друг другу (osos/oios, tosos/toios), как соответствуют друг другу и наречия рои и pote (ои/ote, tou/tote). Pros ti, представляемый без пары, лишь выражает фундаментальное свойство греческих прилагательных, т. е. то, что заключается в предоставлении сравнения. Что касается четырех глагольных форм, если рогегп и paskhein (делать/ претерпевать), по видимости, задают противопоставление, которое соответствует противопоставлению активного и пассивного залога, то keisthai (быть расположенным) и ekhein (быть в состоянии) равным образом формируют пару, когда их интерпретируют в качестве категорий языка: “В самом деле, между перфектом и средним залогом в греческом языке существуют различные одновременно формальные и функциональные отношения, которые, будучи заимствованными из индоевропейского, образовали сложную систему; например, форма gegona, активный перфект, образует пару с средним залогом gignomaV\

Во-вторых, делается заключение, что Аристотель, веря в то, что он классифицирует понятия, в действительности классифицировал категории языка, так что частные особенности греческого языка стали управлять судьбой философии на Западе.

Однако это второе заключение выходит за пределы того, что было доказано аргументацией. В самом деле, из того, что философия заимствует из противопоставлений определенного языка понятия и противопоставления, признаваемые в качестве фундаментальных для мышления, никоим образом не следует не только то, язык дает свои указания мышлению, но и то, что невозможно мыслить то, что в нем не выражено; во всяком случае, не следует то, что таблица категорий мышления отражает таблицу категорий языка. Чтобы получить возможность прийти к такому заключению, следовало бы доказать, что таблица заимствованных у языка категорий также является полной таблицей этих категорий в области именно языка. В противном случае имеет место отбор, и если философ выбирает из лингвистических категорий, значит, его выбор не полностью продиктован только лишь изучением языка. Но именно так и получается, поскольку нельзя было бы утверждать, что структура категорий греческого языка исчерпывающим образом представлена в таблице Аристотеля.

В самом деле, последний следует за логической аргументацией, которая в то же самое время обладает онтологическим значением...»

Два принципиальных аргумента (систематичность и отбор), под которыми трудно не подписаться, разрабатываются здесь на территории, которая кажется нам весьма проблематичной. Например: действительно ли философия «заимствует» у языка? Что здесь означает «заимствовать»? Заимствуются ли «из противопоставлений определенного языка понятия и противопоставления, признаваемые в качестве фундамен-тальных для мышления» так, как заимствуется некий инструмент, значение которого, с другой стороны, было бы признано «мышлением»? Как понимать, что «язык дает свои указания мышлению»? Эта формулировка повторяется в более развернутой форме в другом месте: «Объединенные таким образом морфология и синтаксис образуют определенный язык, но этот философский язык, насколько ему необходимо, отстраняется от указаний, которые ему первоначально навязывает греческий язык» (р. 225). Общая предпосылка всего этого тезиса кажется обратно симметричной по отношению к тому, что поддерживается анализом Бенвениста (по крайней мере, когда тот действует как лингвист, а не как философ «деятельности разума» и «подъема мышления»): содержания мышления по своей сущности принципиально и структурно независимы от языка, несмотря на «заимствования» и «указания». Как уже сказано, «логическое» и «онтологическое» не имеют никакой внутренней связи с линг-

тегорий является систематической и не рапсодной; (2) производя отбор категорий языка, она не является их простой калькой или эмпирическим отражением.

5 Трансцендентальное и язык

Мы пока еще не достигли главного места проблемы. Последнее полностью обнаруживает себя, когда Бенвенист предлагает «расширить это замечание». На последних страницах (р. 70), когда об- 10 щий тезис кажется подтвержденным, а доказательство — выполненным: «Следовательно, эта таблица предикатов прежде всего информирует нас о структуре классов частного языка. Отсюда следует, что таблица общих и постоянных условий, представляемая нам Аристотелем, является лишь понятийной проекцией дан- is ного лингвистического состояния. Это замечание можно даже расширить. За пределами аристотелевских терминов, выше этой категоризации развертывается понятие “бытия”, которое включает в себя все. “Бытие”, само не будучи предикатом, является условием всех предикатов. Все варианты “бытия-таким”, “состояния”, 20 все возможные взгляды на “время” и т. д. зависят от понятия “бытия”. И здесь снова можно сказать, что именно весьма специфическое лингвистическое свойство отражается в этом понятии».

Легко оценить значимость этого своеобразного постскриптума. Наконец мы прикасаемся к возможности поля категорий, к самому 25 началу аристотелевского проекта, требующего составить таблицу фигур предикации, дающих оборот простому сущему («собственно говоря»), которое сказывается множественным образом. На этот раз мы уже не имеем дела с некой категорией — по крайней мере, с одной категорией из других — в определенной системе; речь боль- зо ше не может идти о «проецировании» или «переписывании» одной определенной категории в другую, даже о более или менее эмпири-

ческом исполнении этой процедуры. Расширение «замечания» совершает прыжок — оно разом выходит за пределы поля, обрисованного названием и начальной формулировкой проблемы. То, что Бенвенист поспешно называет «понятием бытия», уже не является просто категорией, однородной остальным, — это само транскате- 5 гориальное условие категорий. Бенвенист признает это: «За пределами аристотелевских терминов, выше этой категоризации развертывается понятие “бытия”, которое включает в себя все. “Бытие”, само не будучи предикатом, является условием всех предикатов».

Это напоминание следует прочесть внутри огромной связки про- ю блем, которая идет от «Софиста» (которому фраза Бенвениста подражает почти буквально: «множественность форм, отличных взаимно друг от друга, которые охватывает извне одна-единствен- ная форма; единственная форма, распростертая на множественность совокупностей и не разорвавшая своего единства», 253 d, 15 французский перевод Bude) и утверждения Аристотеля, согласно которому бытие не является родом, до тезиса «Критики чистого разума» («Бытие, очевидно, не является реальным предикатом, т. е. понятием той или иной вещи, которое могло бы добавляться к понятию другой вещи. Это лишь полагание вещи или некоторых опре- 20 делений самих по себе») и до вопросов, которые ставит Хайдеггер, особенно в «Тезисе Канта о бытии» .

Следовательно, «бытие» не лежит на таблице. Ни в другом месте. Лингвист или логик, который хочет установить правило перевода или соответствия категорий языка и категорий мышле- 25 ния, никогда не встретит в них нечто, что он назвал бы просто «бытием».

Итак, в результате такого «расширения » Бенвенист открывает абсолютно уникальное отношение между трансцендентальным и языком. Слово «трансцендентальное» мы используем здесь в зо его наиболее строгом значении, во всех его наиболее выверенных Ї?

ІВЛЄНИЄ СВЯЗКИ.

«технических моментах», как оно было зафиксировано как раз в Q

процессе развития аристотелевской проблематики категорий и того, что удерживается за их пределами. «Трансцендентальное» означает «транскатегориальное». Буквально: «то, что трансцен- 35 дирует любой род». (Это определение слова, изобретенного, не-сомненно, канцлером Филиппом (1128), также подходит, несмотря на контекстуальные различия, кантовскому и гуссерлевскому :

понятиям трансцендентального.)

Как же обстоит дело с трансцендентальным значением «бы- 40 тия» с точки зрения языка? Таков теперь вопрос.

Чтобы утвердить фундаментальную укорененность «бытия » в естественном частном языке, Бенвенист подчеркивает, что не все

языки располагают глаголом «быть»: «Греческий язык не только обладает глаголом “быть” (что вовсе не является необходимым качеством каждого языка), но и задает весьма уникальные формы употребления этого глагола». Эта уникальность описывается в 5 абзаце, который мы должны прочесть, дабы отметить в нем несколько очагов проблем:

Жак Деррида Д| Поля философии

«Он нагрузил его [этот глагол] определенной логической функцией, функцией связки (Аристотель уже сам отмечал, что в этой функции глагол собственно ничего не значит, что он просто выпол- 10 няет synthesis), и в силу этого факта этот глагол приобрел расширение более значительное, чем у любого другого глагола. Кроме того, “быть” может стать благодаря артиклю именным понятием, рассматриваемым в качестве некой вещи; оно может дать место разным вариантам — например, своему причастию настоящего времени, is которое само субстантивируется, причем в разных формах (to on; oi ontes; ta onto); оно может служить предикатом для самого себя, как в выражении to ti en einai, обозначающем понятийную сущность вещи, не говоря уже об удивительном многообразии частных предикатов, с которыми оно может конструироваться при посредстве го залоговых форм и предлогов... Мы могли бы вечно перечислять эти употребления во всем их богатстве, но речь все равно идет о данных языка, синтаксиса, деривации. Подчеркнем это, поскольку именно в так охарактеризованной лингвистической ситуации могла родиться и развиваться вся греческая метафизика “бытия” — как вели- 25 колепные образы поэмы Парменида, так и диалектика “Софиста”. Очевидно, греческий язык не направлял метафизическое определение “бытия” — у каждого греческого мыслителя оно свое, — но он позволил сделать из “бытия” объективируемое понятие, которое философская рефлексия могла преобразовывать, анализировать, зо использовать как ни одно другое понятие».

Если «бытие» — по крайней мере, как связка — «собственно ничего не значит», поскольку оно разворачивается в своем расширении до бесконечности, оно больше не связано с определенной формой одного слова или, скорее, одного имени

35 (в аристотелевском смысле, который включает в себя и существительные, и глаголы), т. е. единицы phone semantiki\ наделенного смысловым содержанием. Следовательно, не является ли невозможной операцией определение присутствия в одном языке и отсутствия в другом? Или противоречивой? Мы к этому еще 40 вернемся.

Как удостовериться в том, что «речь все равно идет о данных языка, синтаксиса, деривации»? Никакого определения языка еще не дано, как и внутренней имманентности системы языка

вообще. Как обстоит дело с этой имманентностью, с включением в язык структуры или операции, действие которых — пусть и лингвистическое — заключается в раскрытии языка внешнему, в артикуляции лингвистического с нелингвистическим? И это в случае «бытия » и всего, что от него зависит, происходит по определе- 5 нию и преимущественно.

Как называть «образами» (т. е. философским именем, весьма производным и нагруженным историей) «пути», «перекресток», «развилку», «палинтроп», «сферу», «занавес», «ось», «колесо», «солнце», «луну» и т. д. из «поэмы» Парменида, т. е., если ю ограничиться одной чертой, из текста, который, полагая опре-деленное тождество «мышления» и «бытия», отметил в языке открытость, раскрытое™ присутствию бытия, истине, тому, что всегда образовывало проем в наглухо закрытой ограде языка?

Ф

«Очевидно, греческий язык не направлял метафизическое is определение “бытия” — у каждого греческого мыслителя оно свое...» Как согласовать это высказывание со всеми теми, которые сводят категории мышления к категориям языка? Что в данном случае означает слово «направлять»? Оказывается ли здесь «МетафиЗИЧеСКОе Определение быТИЯ » СОВерШеННО СВОбоДНЫМ ОТ 20 языка? Если лингвистическое ограничение не давило на «метафизическое определение бытия» (весьма смутное понятие), на что же оно действовало? На формальную функцию без семантического содержания? Но тогда как сохранить исключительность этого определения только лишь за греческой грамматикой или 25 лексикологией? Какое-то время назад мы отметили, что эта проблема нас еще ждет. Наконец, если язык в столь незначительной степени «направлял» «метафизическое определение» «бытия», что «у каждого греческого мыслителя оно свое», чем же он вообще управлял в философии? Где же в таком случае заблуждение зо философа, который принял язык за мышление? И можно ли сказать (но что тогда будет сказано?), что «у каждого греческого мыслителя оно свое»? Никогда ограничение, налагаемое языком, 3

не было столь легковесным. А как обстоит дело с наследниками “

связки.

«греческой метафизики», которые думали-говорили-писали по- 35 латыни или по-немецки? Все это, конечно, вовсе не доказывает отсутствие лингвистического ограничения философии, показывая лишь, несомненно, необходимость переработки обычно используемого понятия лингвистического ограничения. Эта спутанность и эти противоречия сгущаются тогда, когда Бенвенист 40 пользуется понятиями «предрасположенности» и «назначения», подобно тому как Вюйемен говорил о «заимствованиях» и «указаниях»: «Здесь мы желаем доказать только то, что лингвистическая структура греческого языка предрасполагала понятие “бытие” к его философскому назначению» (р. 73). 45

Наконец, если «“бытие”, само не будучи предикатом, является условием всех предикатов» (что верно), тогда невозможно больше считать, что «философская рефлексия могла [его] преобразовывать, анализировать, использовать как ни одно другое по- 5 нятие».

«Расширяя это замечание», следовало бы, таким образом, не просто расширить область доказательства, но и перевернуть саму структуру достигнутых результатов. Без транскатегориальности «бытия», которое «включает все», переход между категориями ю языка и категориями мышления не был бы возможен ни в том, ни в другом направлении, ни для Аристотеля, ни для Бенвениста.

Остаток в добавление. О третьем лице единственного числа изъявительного наклонения настоящего времени глагола «быть» is Эти трудности распространяют свое влияние; они помечают и альтернативное доказательство, предлагаемое Бенвенистом. Если греческая метафизика со своей претензией на истину, универсальность и т. д., зависит от частного лингвистического факта, оставшегося незамеченным для философов, исследование какого- 20 нибудь иного языка должно было бы подтвердить доказательство.

Жак Деррида шВШ Поля философии

«То, что речь идет в первую очередь о факте языка, легче объяснить, рассматривая поведение того же понятия в другом языке. Есть выгода в выборе для противопоставления греческому языку языка совсем иного типа, поскольку именно внутренней органи- 25 зацией этих категорий различные лингвистические типы отличаются в наибольшей степени. Уточним только, что здесь мы сравниваем только факты лингвистического выражения, а не понятийное развитие.

В языке эве (на нем говорят в Того), который мы выбираем зо для этого сопоставления, понятие “бытия” или то, что мы назвали бы так, распределяется между разными глаголами» (р. 71).

Отметим сразу же, что этот анализ (который странным образом намеревается ограничиться «фактами лингвистического выражения», не рассматривая «понятийное развитие») касается 35 вовсе не простого и чистого отсутствия глагола «быть», как можно было бы подумать, — «Греческий язык не только обладает глаголом “быть” (что вовсе не является необходимым качеством каждого языка)», — но иного распределения, другой раскладки этой функции «между разными глаголами». Но и в индоевропей- 40 ских языках «онтологическая» функция тоже не доверена одно- му-единственному глаголу или единственной глагольной форме .

Анализ языка эве будет состоять в том, чтобы найти в языке без «глагола “быть” » множество аналогичных и иначе распреде-

ленных функций. Каков же в таком случае задействованный ресурс перевода? Этот вопрос ставит и сам Бенвенист, но, разоблачая при этом в своем собственном описании «определенную долю искусственности», он не спрашивает, как возможна такая искусственность и почему она не является совершенно абсурдной или 5 бездейственной:

«Это описание положения дел в языке эве содержит определенную долю искусственности. Оно сделано с точки зрения нашего языка, а не в рамках самого этого описываемого языка, как должно было бы быть. Внутри морфологии или синтаксиса эве ю ничто не сближает пять этих глаголов друг с другом. Только по отношению к нашим собственным лингвистическим употреблениям мы открываем в них нечто общее. Но в этом как раз и состоит преимущество этого “эгоцентрического” сравнения; оно просвещает нас относительно нас самих, в этом многообразии употреб- is лений “быть” в греческом языке оно демонстрирует нам факт, присущий индоевропейским языкам, а ни в коей мере не универсальную ситуацию или же необходимое условие. Конечно, греческие мыслители в свою очередь сами воздействовали на язык, обогатили значения, создали новые формы. Именно из философ- 20 ского размышления над “быть” произошло абстрактное произ-водное существительное einai; мы видим, как оно постепенно создается по ходу истории, — сначала как essia в дорическом пифагореизме и у Платона, затем как ousia, что и утвердилось в итоге.

Здесь мы желаем доказать только то, что лингвистическая струк- 25 тура греческого языка предрасполагала понятие “бытие” к его философскому назначению. И наоборот, язык эве предлагает нам только узкое понятие, частные употребления. Мы не смогли бы сказать, какое место занимает “быть” в метафизике эве, но это понятие априори должно артикулироваться там совершенно ина- зо че». ?

Существует ли «метафизика » вне индоевропейской организа- о4

ции функции «быть»? Этот вопрос менее всего является этноцен- g

тричным. Он приводит не к утверждению, будто другие ЯЗЫКИ І

связки.

могли бы быть лишены превосходного назначения философии И 35 Ф метафизики, а, напротив, к воздержанию от проецирования за пределы Запада весьма определенных форм «истории» и «культуры». :

Поэтому следует себя спросить, как нужно прочитывать отсутствие глагольной функции — уникальной функции — «быть» 40 в том или ином языке. Возможно ли подобное отсутствие и как его интерпретировать? Это отсутствие — не отсутствие слова в лексике; в первую очередь потому, что функция «быть» реализуется через многие слова в индоевропейских языках. Это также и не отсутствие определенного семантического содержания, про- 45

стого означаемого, поскольку «быть» не означает ничего определенного; следовательно, еще в меньшей степени это отсутствие некой вещи, которая может быть референтом.

Вопрос был задан Хайдеггером: «Предположим, что нет это- 5 го неопределенного значения “быть” и что мы также не понимаем, что означает такое значение. Что тогда произошло бы? Только одним существительным и одним глаголом меньше в нашем языке? Нет. В этом случае не было бы самого языка. Тогда не могло бы и произойти такого, чтобы в словах открывалось сущее как ю таковое, чтобы оно могло называться и обсуждаться. Поскольку высказывание сущего как такового предполагает следующее: заранее понимать сущее как сущее, т. е. его бытие. Если предположить, что мы вовсе не понимаем бытие, что у слова “бытие” нет даже этого исчезающего значения, тогда вообще не было бы ни- 15 какого слова вовсе» .

Жак Деррида ШВЛ Поля философии

Если бы и был этноцентризм в хайдеггеровской мысли, он никогда не был бы столь простецким, чтобы отказывать в звании «языка» (по крайней мере, в смысле, не производном от философской традиции) любой незападной системе значений; данные 20 его утверждения должны иметь другую цель. Если учесть тот факт, что в другом месте Хайдеггер отличает смысл «быть» от слова «быть» и от понятия «быть», значит, он в качестве условия бытия-языком определенного языка полагает уже не присутствие в нем слова или понятия (означаемого) “быть”, но присут- 25 ствие совсем иной возможности, которую еще остается определить. Само понятие «этноцентризма» не дает нам обеспеченной критикой гарантии, пока разработка этой другой возможности остается незавершенной.

Чтобы приблизиться к этой возможности — и поскольку мы зо не можем здесь систематически изучать весь хайдеггеровский текст, — вернемся к Бенвенисту. Но рассмотрим на этот раз другое эссе, не то, которым мы до сего момента были заняты. Речь идет о работе, которая была написана двумя годами позже: «“Быть” и “иметь” в их лингвистических функциях» . Его отправ- 35 ным пунктом как раз является отсутствие или, если взять термин Бенвениста, «нехватка» глагола «быть» — и не только в некоторых неиндоевропейских языках, но, главное, в некоторых типичных операциях «наших» языков . «Изучение фраз с глаголом “быть” затемнено трудностью и даже невозможностью задания 40 удовлетворительного определения природы и функций глагола

“быть”. Во-первых, является ли вообще “быть” глаголом? Если это глагол, почему он так часто отсутствует? А если это не глагол, почему получается так, что он приобретает статус и формы глагола, оставаясь при этом тем, что называют “субстантивным глаголом”?» (р. 187). 5

Тут Бенвенист демонстрирует то, что он называет «противоречием». Нам оно также кажется противоречием — между двумя текстами Бенвениста или, по крайней мере, между утверждением, согласно которому глагол «быть» как будто не принадлежит всем языкам, и утверждением, согласно которому эквивалентность ю фраз с глаголом «быть» является универсальным феноменом. Следовательно, именно эта заместительная эквивалентность концентрирует в себе всю сложность: «Тот факт, что существует “именное предложение”, характеризуемое отсутствием глагола, и что оно является универсальным феноменом, как будто проти- is воречит тому столь же общему факту, что ее эквивалентом является фраза с глаголом “быть”. Данные, похоже, уклоняются от анализа, и вся эта проблема еще столь слабо разработана, что почти не на что опереться. Причина, вероятно, в том, что мы — по крайней мере, неявно — рассуждаем так, словно бы появление 20 глагола “быть” логически и хронологически следовало за лингвистическим состоянием, лишенным такого глагола. Но это линейное рассуждение постоянно сталкивается с опровержениями, приходящими со стороны лингвистической реальности; кроме ТОГО, ОНО не удовлетворяет И никакому теоретическому Требова- 25 нию» (ibid.).

Под этим последним предложением можно только подписаться. Но разве не обесценивает оно некоторые из утверждений текста о категориях? Как теперь представить, что все языки располагают эквивалентом фраз с глаголом «быть»? зо

ІВЛЄНИЄ связки.

Функция «связки» или «грамматической меты тождества» абсолютно отлична от «полноправного» глагола «быть». «Они могли существовать друг с другом и могут по-прежнему существовать и сейчас, оставаясь абсолютно различными. Но во многих языках они слились» (ibid.). Следовательно, «когда говорится о 35 глаголе “быть”, следует уточнить, о чем идет речь, — о грамматическом понятии или о лексическом понятии. Не проводя этого различия, проблему сделали нерешаемой, так что в итоге даже не удалось ее ясно поставить» (р. 188).

Однако, говоря о грамматической функции связки, Бенвенист 40 сам доказывает ее универсальность, приводя большое число примеров. Эта функция принадлежит всем языкам, которые не обладают глаголом «быть» в качестве своей лексической единицы.

Во всех языках определенная функция начинает дополнять лексическое «отсутствие» глагола «быть». По правде говоря, это 45

дополнение закрывает отсутствие только с точки зрения тех, кто, наподобие нас, используют язык, в котором две функции — грамматическая и лексическая — «слились» (по крайней мере, в опре-деленной степени), что повлекло вполне представимые фунда- 5 ментальные исторические последствия. То, что мы воспринимаем за пределами Запада как дополнение к отсутствию или как заместительство, не является ли на деле исходной возможностью, которая начинает добавляться к лексической функции глагола «быть» — и следовательно, в значительной степени обходится ю без него, обходится также без того, чтобы делать на него ссылку? И уже внутри индоевропейского языка?

х

х

-§-

и

О

с;

х

-0-

о;

с;

О

С

Наиболее общая форма этого добавления связки — это именное предложение: «В этом случае наиболее общее выражение не содержит никакого глагола. Это “именно предложение” в той is форме, в какой оно представлено сегодня, например, в русском или венгерском, и в какой нулевая морфема, пауза, подтверждает связывание двух терминов и утверждает их тождество, каковой бы ни была с точки зрения логики модальность этого тождества — формальным равенством (“Рим — столица Италии”), вклю- 20 чением в класс (“собака — млекопитающее”), принадлежностью множеству (“Пьер — француз”) и т. д.

Важно понимать, что не существует никакого — ни естественного, ни необходимого — отношения между глагольным понятием “существовать, реально быть здесь” и функцией “связки”. Не 25 нужно спрашивать, как получилось, что глагол “быть” может отсутствовать или пропускаться в некоторых местах. Рассуждать нужно в противоположном направлении. Подлинный вопрос в следующем: как существует глагол “быть”, дающий глагольное выражение и лексическую устойчивость определенному логиче- зо скому отношению в утвердительном высказывании? » (р. 188-189). 8: То есть случается, что лексическое отсутствие «дополняется »

g просто отсутствием, грамматическая функция «быть» в подобном случае обеспечена пробелом расстановки слов, определен- g ной — в каком-то смысле, стертой — пунктуацией, некой пау- % 35 зой — устным прерыванием, т. е. остановкой голоса (является ли

это все еще оральным явлением?), которая не собирается отмечаться никаким графическим знаком в обычном смысле этого слова, никакой полнотой письма. Отсутствие «быть», отсутствие этой уникальной лексемы является самим отсутствием. Не зави- 40 сит ли семантическое значение отсутствия вообще от лексико-семантического значения «быть »? Именно в горизонте этого вопроса следовало бы, возможно, проанализировать то, что Бенвенист продолжает называть «дополнительной чертой» или даже «вероятной чертой», которая не существует и не состоит ни в 45 чем, кроме подвешивания: «Как известно, в древнееврейском не

было глагола “быть”. Достаточно поставить рядом именные термины высказывания, чтобы получить именное предложение, с дополнительной — вероятной — чертой, лишенной, однако, графического выражения, которая сводится к паузе между двумя терминами. Пример венгерского, русского языка и т. д. придает этой 5 паузе значение элемента высказывания — это сам знак предикации. Вполне правдоподобно, что везде, где структура языка позволяет составлять предикативное высказывание посредством соположения двух именных форм, следует допустить существование разделяющей их паузы» (р. 189). ю

Другая, весьма распространенная, форма этого дополнения связки — синтаксическая игра с местоимением, например его повторение в конце предложения: man у as man — «я молод»

(«я молодой я»), san у as san — «ты молод» («ты молодой ты») в некоторых восточных диалектах (в алтайском: ol bay ol — «он бо- is гат», «он богатый он»). «Эта синтаксическая переоценка местоимения в функции связки является феноменом, чье общее значение следует подчеркнуть» (р. 190).

Процесс объективации соответственно приводит к постоянной привилегии третьего лица единственного числа. Скрытое от- 20 ношение между такой привилегией и законом дополнения связки развертывает проблему, которую лингвистика и онтология как таковые могут лишь косвенно обозначить — в первую очередь потому, что сами они по своему существу, как наука и как философия, подчинены власти ЭТОГО «есть», ВОЗМОЖНОСТЬ которого 25 нужно исследовать. Проиллюстрируем это простым сопоставлением.

Мы должны сослаться на другое эссе Бенвениста — «Именную фразу» . «После памятной статьи, в которой А. Мейе (Memoires de la Societe Linguistique de Paris, 14) определил положение именного зо предложения в индоевропейском языке, придав ему тем самым Ї?

первостепенный лингвистический статус, многие исследования, о

относящиеся особенно к древним индоевропейским языкам, внес- g

ли вклад в историческое описание этого типа высказывания. Если і

о

характеризовать его в общем, именное предложение включает 35 именной предикат без глагола или связки, оно считается нормаль- S

ным выражением в индоевропейском языке в тех случаях, когда ?

вероятной глагольной формой было бы третье лицо единственно- :

го числа изъявительного наклонения глагола “быть”. Эти определения широко использовались, даже за пределами индоевропей- 40 ской области, не создав при этом повода для параллельного исследования условий, которые сделали возможной эту лингвистическую ситуацию. Теория этого в высшей степени уникального синтакси-

ческого феномена тоже ни в коей мере не соответствовала в своем развитии распространению его проявлений.

Жак Деррида ЛИВ Поля философии

Этот тип фразы не ограничен определенной семьей или несколькими семьями языков. Те языки, где он был зафиксирован, 5 являются лишь первыми в списке, который теперь можно значительно удлинить. Именная фраза встречается не только в индоевропейских языках, еврейском, финно-угорском, банту, но также в других, весьма отличных друг от друга языках: шумерском, еги-петском, кавказских, алтайском, дравидском, индонезийском, ю сибирских, индейских и т. д. ...С какой же необходимостью связано именное предложение, если столько разных языков производят его независимо друг от друга, и как получается — этот вопрос покажется странным, но странность заключена в самих фактах, — что глагол существования — единственный среди всех гла- 15 голов — обладает привилегией присутствовать в высказывании, в котором он не фигурирует? Стоит только немного углубить эту проблему, и оказываешься вынужденным рассматривать всю со-вокупность отношений глагола и существительного, затем особую природу глагола “быть”» (р. 151-152). го Эта настойчивость третьего лица единственного числа изъявительного наклонения настоящего времени глагола «быть» также должна была отметить и историю языков, в которых «быть» присутствует как лексическая единица. Следовательно, функция связки должна была незримо управлять истолковани- 25 ем смысла «быть», поскольку в определенном отношении всегда прорабатывала его.

Хайдеггер: «Глагольное существительное “бытие” мы понимаем из инфинитива, который, в свою очередь, отсылает к “есть” и к множественности его форм, которые мы представили. Част- зо ная глагольная форма “есть”, третье лицо единственного числа изъявительного наклонения настоящего времени, обладает здесь определенной привилегией. Мы не понимаем бытие в отношении к “ты есть”, “вы есть”, “я есть” или “они были бы”, которые все, однако, составляют, наравне с “есть”, формы глагола “быть”. Так 35 мы невольно приходим к тому, чтобы, словно бы другой возможности у нас почти и не было, прояснять инфинитив “быть” на основе “есть”. Отсюда следует, что “бытие” обладает тем значением, которое мы указали и которое напоминает о том, как греки понимали сущностность бытия (Wesen des Sein), а также то, что 40 оно, соответственно, обладает определенным качеством, которое не упало на нас неизвестно откуда, но управляет издавна историческим бытием-здесь (geschichtlichesDasein)» («Введение в метафизику», фр. пер. — р. 103).

Слияние грамматической и лексической функций «быть», 45 хотя и остается всегда тревожным и проработанным изнутри, не-

сомненно, имеет существенное отношение к истории метафизики и ко всему тому, что согласуется с ней на Западе.

Сильно искушение — его и правда едва ли можно подавить — рассматривать возрастающее влияние формальной функции связки как процесс упадка, абстрагирования, вырождения, опус- 5 тошения семантической полноты лексемы «быть» и всех тех лексем, которые подобно ей позволили себя заменить или обескровить. Исследовать эту «историю» (но слово «история» само принадлежит этому процессу смысла) как историю смысла, ставить «вопрос о бытии» как вопрос «смысла бытия» (Хайдеггер) — не ю значит ли это ограничивать деструкцию классической онтологии горизонтом восстановления семантической полноты «быть», реанимации потерянного начала и т. д.? Не значит ли это определять добавление связки в качестве историчного акцидента, даже если его и считают структурно необходимым? Не значит ли is это подозревать в нем некое первоначальное падение — вместе со всем тем, что предполагала бы такая перспектива?

Почему горизонт смысла в конечном счете определяет вопрос лингвиста точно так же, как и вопрос философского мыслителя?

Какое желание толкает их — и того, и другого — стремиться схо- 20 жим друг с другом образом к позиции, которая существовала бы до падения, до добавления связки? В этом отношении их действия и их горизонт остаются, как мы видим, схожими:

«Все разнообразие флексий глагола “быть” происходит из трех различных корней. Два первых являются индоевропейскими 25 и присутствуют также в греческих и латинских словах, обозначающих “быть”.

Наиболее древний, истинный корень — это es, asus на санскрите — жизнь, живое, т. е. то, что из себя и на основе себя дер-жится и идет, покоится в себе... Стоит отметить, что во всех ИНДО- 30 европейских языках “есть” (греческое estin, латинское est, немец- ^

кое ist) присутствует с самого начала. о4

Второй индоевропейский корень — это bhu, bheu. К нему от- g

CD

носится греческое phuo — раскрываться, выстаивать, приходить |

СВЯЗКИ.

к устойчивости и оставаться в выстаивании, исходя из самого 35 себя. Это bhu до настоящего времени понимали как природу и как “рост” в соответствии с обычной поверхностной концепцией physis и phuo. [...]

Третий корень проявляется только в области флексий германского глагола sein — это wes, санскритское vasami, герман- 40 ское wesan — проживать, пребывать, о-ставаться... Существительное Wesen исходно обозначает не чтойность, сущность, а конститутивное о-ставание настоящего (Gegenwart), присутствие (An-Wesen) и от-сутствие (Ab-wesen). Суть латинского prae-sens и ab-sens исчезла... Из этих трех корней выведем 45

три значения, которые ясно проявляются в начале: жить, раскрываться, оставаться. Лингвистика констатирует их. Она также констатирует, что сегодня эти первичные значения исчезли, что сохранилось только “абстрактное” значение — “быть”...

5 8. Может ли сам смысл бытия, который по причине чисто ло-

гической и грамматической интерпретации представляется нам “абстрактным” и, следовательно, производным, быть полным и изначальным?

9. Может ли это показать себя из сущностности ю языка, которая была бы схвачена столь же изначальным образом?.. “Бытие” — это для нас все еще просто звук, затасканный (vemutzter) термин. Если нам остается только это, по крайней мере, мы должны попытаться схватить этот последний остаток (Rest), который принадлежит нам... Вот почему мы спрашиваем: is “Как обстоит дело со словом ‘быть?”

На этот вопрос мы ответили, двигаясь в других направлениях, которые привели нас к грамматике и к этимологии слова. Резюмируем это двойное объяснение слова “быть”.

Жак Деррида шШЛ Поля философии

1. Грамматическое рассмотрение формы слова показало, что 20 в инфинитиве определенные значимые модусы уже не обнаруживаются, они стерты (verwischt). Кроме того, субстантивация усиливает и объективирует это стирание (Verwischung). Слово становится существительным, которое именует что-то неопределенное.

25 2. Этимологическое рассмотрение значения слова показало,

что именуемое нами сейчас и издавна в существительном “бытие” является на уровне значения выравнивающим (ausgleichende) смешением трех радикально разных значений. Ни одно из них более не входит в значение существительного, чтобы выделиться зо отчетливо и обособленно. Это смешение (Vermischung) и это стирание (Verwischung) требуют друг друга» .

Бенвенист: «Остается дополнить эти указания, исследуя положение глагола “быть” в его отношении к именной фразе. Следует настоять на необходимости отбросить всякое включение 35 лексической единицы “быть” в анализ именной фразы и реформировать переводческие привычки, навязанные иной структурой современных европейских языков. Строгая интерпретация именной фразы может начаться только тогда, когда мы освободимся от этого рабства и признаем индоевропейский глагол esti за гла- 40 гол, подобный всем остальным. Он является таковым не только потому, что носит все морфологические признаки своего класса и выполняет ту же синтаксическую функцию, но и потому, что он

должен был иметь определенный лексический смысл, прежде чем пасть — в результате длинного исторического развития — до ранга “связки”. Теперь уже невозможно напрямую достичь этого смысла, но тот факт, что bhu — “прорастать”, “расти” — дало определенную часть форм es-, позволяет угадывать его. В любом 5 случае, даже интерпретируя его как “существовать, иметь реальную устойчивость” (см. смысл “истины”, связанный с глагольными наречиями в исландском — sannr, латинском — sons, санскрите — satya-), достаточно определить его его непереходной функцией, способной использоваться либо абсолютным образом, либо ю в сопровождении добавляемого наречия — так что абсолютное esti или “esti -I- наречие” функционирует как множество иных непереходных глаголов в этой двойной позиции (таких как “казаться”, “обнаруживаться”, “расти”, “держаться”, “пребывать”, “выдаваться”, “падать” и т. д.)... Следует вернуть глаголу “быть” его \ъ полную силу и его подлинную связность, чтобы измерить расстояние между именным утверждением и утверждением с “быть”» .

Возможно, это явится (если, по крайней мере, это доверялось бы некоему явлению) из другого места, которое не столько требует поиска собственного имени, сколько вписывания его разра- 20 ботки. В любом случае это место не могло бы быть некой онтологией, региональной наукой или чем бы то ни было еще, что согласуется с этой иерархией. Последняя и в самом деле может подчинять частные науки региональным онтологиям, а затем и фундаментальной онтологии, лишь предполагая то, что (есть) 25 здесь под вопросом.

ІВЛЄНИЄ связки.

Как же обстоит дело со словом? И с этим противопоставлением лексического (семантического, этимологического) и грамматического, которое, как мы видим, господствует в этих рассуждениях, само никогда не вызывая вопроса? И как оно было зо сформировано? Почему «есть» все еще придает форму всем этим вопросам? Как обстоит дело с отношением между истиной, смыслом (бытия) и третьим лицом единственного числа изъявитель-ного наклонения настоящего времени глагола «быть»? Что такое «оставаться» или не «оставаться»? Что остается в добавлении 35 связки?

Если бы речь все еще шла о слове, которое надо сказать, оно, несомненно, не принадлежало бы ни философии, ни лингвистике как таковым.