ГЛАВА 71

Выступление было, как всегда, трудным. Я выбрал себе в

качестве телохранителей шестерых новобранцев. Махмуд был

уроженцем Ярмука. Это был бдительный и горячий

девятнадцатилетний парень, раздражительный, что присуще

людям с вьющимися волосами.

старше Махмуда; три года он прожил с бедуинами, скрываясь

от воинской службы. Прекрасно управлявшийся с верблюдами,

этот человек с заячьей губой был недалекого ума, однако

держался независимо и гордо. Третьим был Мустафа, кроткий

парень из Дераа, из крестьян среднего достатка, очень

честный, всегда как бы раздосадованный самим собою, потому

что был глухим и стыдился своего недостатка. Однажды на

пляже он немногими словами высказал свое желание стать моим

телохранителем. Он так явно ждал отказа, что я взял его к

себе, и это был хороший выбор для остальных, поскольку они

заставляли его, как слугу, выполнять их мелкие поручения. И

все же он тоже был счастлив находиться среди отчаянных

парней и надеялся, что окружающие сочтут его таким же

сорвиголовой. Чтобы уравновесить его бесполезность в

походе, я зачислил к себе на службу Шовака и Салема, двоих

пастухов верблюдов из племени шерари, а также Абдель

Рахмана, невольника, бежавшего от племени рьядт.

Своих старых телохранителей Мухаммеда и Али я оставил дома.

Они устали от приключений на железной дороге и, подобно

своим верблюдам, нуждались на короткое время, если можно

так выразиться, в тихом пастбище. Это неизбежно делало

Ахмеда главным в компании. Его яростная энергичность

заслуживала продвижения по службе, но очевидный на первый

взгляд выбор всегда оказывается ошибочным. Он злоупотреблял

своей властью и становился деспотичным, и этот поход со

мной стал для него последним. Для ухода за верблюдами я

взял Крейма, а также Рахайля, крепкого, самоуверенного

парня из племени хауран, для которого чрезмерная работа

являлась благословением, позволяющим ему оставаться для нас

очень нужным.

присоединился к нам по собственной инициативе. Его жирные

крестьянские ягодицы плотно заполняли вместительное

верблюжье седло и служили основным и постоянным предметом

похотливого и даже зловещего юмора, который на марше

помогал моим телохранителям коротать досуг. Мы могли

оказаться на территории бени хасан, где он пользовался

некоторым влиянием. Его нескрываемая алчность позволяла нам

быть уверенными в нем, пока его ожидания не пошли прахом.

Служба у меня теперь была выгодной, потому что я, понимая

свою ценность для арабского движения, свободно тратил

деньги на тех, кто обеспечивал мою безопасность. Молва, в

кои-то веки игравшая положительную роль, золотила мою

открытую руку. Фаррадж и Дауд с двумя земляками из племени

биаша -- Кидром и Миджбилем завершали состав группы.

Фаррадж и Дауд были сообразительны и веселы в дороге,

которую они любили так, как все бойкие агейлы, но в лагере

избыток остроумия постоянно доводил их до стычек. На этот

раз они превзошли сами себя, исчезнув утром в день нашего

выступления. В полдень пришла записка от шейха Юсуфа, что

они находятся в его тюрьме. Юсуф спрашивал, не хочу ли я с

ним об этом поговорить. Я направился к его дому, около

которого увидел большую толпу любопытных. Шейх только что

купил верховую верблюдицу чистых кровей кремовой масти.

Животное вечером заблудилось в пальмовой роще, в которой

расположились лагерем мои агейлы. Они не подозревали, что

верблюдица принадлежала губернатору, и, прежде чем

отпустить ее на все четыре стороны, до рассвета трудились,

окрашивая ее голову хной, а ноги -- индиго.

Акаба мгновенно невероятно зашумела по поводу этого

циркового животного с ярко-желтой головой и синими ногами.

Юсуф узнал свою верблюдицу с трудом и поднял всю полицию,

чтобы схватить преступников. Обоих приятелей, по локоть

измазанных краской и яростно утверждавших, что они ни в чем

не виноваты, привели в суд.

слишком серьезны, и Юсуф, сделав все возможное, чтобы

пронять их хорошей поркой пальмовыми прутьями, бросил их в

кандалах в кутузку для того, чтобы они могли недельку

поразмыслить о своем поведении. Я предложил ему на время

свою верблюдицу, пока его собственная не вернется в

первоначальный вид. Потом объяснил, что нам настоятельно

нужны эти преступники, и пообещал всыпать им дополнительную

порцию прутьев, когда у них заживут зады от прежней

экзекуции. Только после этого шейх приказал отпустить их.

Фаррадж и Далу были по-настоящему рады тому, что избежали

завшивленной тюрьмы, и с радостным пением присоединились к

нам.

Эта история нас задержала. Мы в последний раз поужинали в

роскоши лагеря и вечером пустились в путь. Четыре часа мы

двигались медленно. Первый переход всегда бывал медленным:

как люди, так и верблюды, с большой настороженностью и

тревогой выходили навстречу новым опасностям. Вьюки

съезжали, приходилось дополнительно подтягивать подпруги и

менять всадников. Кроме моих собственных верблюдиц (Газели,

теперь уже почтенной бабушки, приставленной к верблюжатам,

и Римы, ухоженной верблюдицы, которую Сухур украл у племени

руалла) и верблюдов моих телохранителей, я ездил на

индийских и уступил одного из них Вуду (отлично сидевшему в

седле и почти каждый день менявшему животных), а другого

йеменцу-кавалеристу Торну. Торн сидел в седле как араб: на

нем был головной платок и полосатый халат поверх формы

хаки. Сам Ллойд восседал на чистокровной верблюдице,

предоставленной ему Фейсалом. Это было красивое,

быстроглазое животное, но похудевшее и обстриженное после

чесотки.

Наш отряд двигался в беспорядке. Вуд отставал, и мои люди,

новые и необученные, которым стоило большого труда держать

индийских верблюдов вместе, теряли с ним связь. Так он

остался вдвоем с Торном и пропустил наш поворот к востоку в

глубокой темноте, всегда царившей ночью в теснинах Итма,

если только луна не стояла прямо над головой.

продолжали двигаться по главной дороге в направлении

Гувейры и ехали так долгие часы. Наконец они решили

дождаться рассвета в одной из боковых долин. Оба были

впервые в этих краях, не слишком доверяли арабам и

постоянно оглядывались по сторонам. Мы догадались о

случившемся, когда они не появились на полуночном привале,

и еще до рассвета Ахмед, Азиз и Абдель Рахман повернули

назад, получив приказ объехать все три из возможных дорог и

привести заблудившуюся пару в Румм.

Я остался с Ллойдом и с основной частью отряда, служа им

проводником на волнистых склонах розовых песчаных и зеленых

тамарисковых долин в Румм. Воздух и освещение были так

восхитительны, что мы ехали совершенно не думая о

завтрашнем дне. Мир вокруг нас становился все благодатнее.

Прошедший накануне вечером слабый дождь, соединив вместе

землю и небо, превратил их в мягкий день. Краски скал,

деревьев и почвы были такими чистыми, такими живыми, что мы

испытывали восторг от реального контакта с ними и боль от

невозможности унести хоть какую-то их часть с собой. Мы

наслаждались своей праздностью. Индийцы оказались скверными

погонщиками верблюдов, а Фаррадж и Дауд жаловались на новую

форму "седельной болезни", которую они называли

"юсуфовской" и которая частенько заставляла их слезать с

верблюдов и милю за милей шагать пешком.

Наконец мы въехали в Румм, в час, когда краски заката

пылали на громадных скалах долины. Вуд с Торном были уже

там, в сложенном из песчаника амфитеатре источников. Вуд

чувствовал себя больным и лежал на площадке моего бывшего

лагеря. Абдель Рахман обнаружил их еще до полуночи и с

трудом убедил следовать за ним: Вуд и Торн долго не

понимали его: те несколько египетских слов, которые они

знали, не слишком помогали разобраться в монотонном

аридском диалекте Рахмана или в сленге ховейтатов, которым

он пытался восполнить пробелы.

через горы, что далось им очень нелегко.

Вуд был голоден, страдал от жары, нервничал и злился до

того, что готов был отказаться от туземного обеда,

приготовленного Абдель Рахманом в придорожной палатке. Он

уже начинал думать, что больше никогда нас не увидит, и

выказал недовольство, когда мы дали понять, что не стоит

ждать от Румма и его нынешних гостей глубокого сочувствия

его страданиям. Мы оставили его лежать, а сами пошли

бродить по долине, восторгаясь ее великолепием. К счастью,

вскоре за ужином дружеские отношения были восстановлены.

На следующий день, когда мы уже седлали верблюдов,

появились Али и Абдель Кадер. Мы с Ллойдом разделили второй

ленч с ними, так как они ссорились, а присутствие гостей

делало их более сдержанными. Ллойд был из тех редких людей,

которые могут есть с кем угодно, что угодно и когда угодно.

Вскоре после ленча мы двинулись вслед за нашим отрядом по

огромной долине.

Спустившись вниз, мы пересекли плоскую долину

Гаа, бархатная поверхность которой вызвала у наших

верблюдов желание посоревноваться в скорости, и скоро

догнали отряд, вынудив его расступиться перёд нашими

шедшими в галоп животными. Индийские вьючные верблюды

заплясали как безумные, пока не сбросили наконец на землю

свой груз. Потом мы, успокоившись, стали подниматься по

Вади Хафире, расселине, появившейся в плато словно удар от

сабли. В ее начале находился крутой проход к вершине Батры,

но в тот день мы остановились, не доходя до него, и

устроили привал в гостеприимной глубине долины. Мы разожгли

большие костры, которые были как нельзя более кстати

холодным вечером. Фаррадж, как обычно, по-своему

приготовила для меня рис. Ллойд, Вуд и Торн принесли мясные

консервы и крекеры из пайка британской армии, и мы устроили

совместный пир.

На следующий день мы поднимались по разбитому

зигзагообразному проходу; под нами травянистый ковер Хафиры

обрамлял конический холм в ее центре, высившийся на фоне

фантастических серых куполов и сверкающих пирамид руммских

гор, панорама которых словно раздвигалась бродившими над

ними облачными массами. Мы наблюдали за нашим длинным,

извивавшимся вместе с тропой, шагавшим наверх караваном,

пока перед самой полуночью верблюды, арабы и индусы, а

также груз без происшествий не достигли вершины.

Удовлетворенные увиденным, мы, перевалив через гребень,

быстро спустились в первую зеленую долину, защищенную от

ветра и нагретую слабым сиянием солнца, умерявшим осенний

холод этого высокого плато. Кое-кто стал снова поговаривать

о том, чтобы поесть.