ГЛАВА 48

В Небхе, где планировалась наша следующая стоянка, было

много воды и достаточно подножного корма для верблюдов.

Ауда сделал его нашим сборным пунктом из-за близости

Блейдата, так называемых "соляных селений".

шерифом Насиром целыми днями сидели над планами набора

новобранцев, а также занимались подготовкой маршрута, по

которому нам предстояло двигаться. Они вступали в

переговоры с племенами и шейхами, жившими в районах нашего

следования. Насиб, Зеки и я бездельничали. Как обычно,

нестабильное мышление сирийцев, неспособное сосредоточиться

на какой-то конкретной задаче, циркулировало по широкому

кругу. В пьянящей атмосфере первого порыва энтузиазма они

не принимали в расчет Акабу и игнорировали ясную цель

нашего похода туда. Несиб хорошо знал шааланов и друзов. Он

предпочитал вербовать их, а не ховейтатов, ударить по

Маану, а не по Дераа и занять Дамаск, а не Акабу. При этом

он подчеркивал полную неготовность турок, утверждая, что мы

наверняка достигнем своей первой цели, обеспечив полную

внезапность, и что поэтому нужно поставить перед собой

максимальную цель. Перст неумолимой судьбы указывал на

Дамаск.

Я тщетно пытался напоминать ему о том, что Фейсал был еще в

Ведже, что англичане все еще не взяли Сайду, что в Алеппо

стягивается новая турецкая армия для возвращения туркам

Месопотамии. Я доказывал ему, что в Дамаске мы останемся

без поддержки, без снабжения, что у нас не будет ни базы,

ни даже линии связи с друзьями. Но Несиб пребывал вне

реальности, и спустить его с небес на землю могли бы только

грубые приемы. Тогда я пошел к Ауде и сказал ему, что в

случае принятия этой новой тактики деньги и кредит

достанутся не ему, а Нури Шаалану, затем отправился к

Насиру и использовал все свое влияние и нашу симпатию друг

к другу, чтобы склонить его к принятию моего плана, к тому,

чтобы раздуть легковоспламеняющуюся ревность между шерифом

и дамаскинцем, между истинным шиитом, прямым потомком Али и

мученика Хусейна и пользовавшимся весьма сомнительной

репутацией потомком "преемника" Абу Бекра.

Это был вопрос жизни или смерти для нашего движения.

убежден, что если бы мы и взяли Дамаск, то не удержали бы

его и на полгода, потому что Мюррей не смог бы ни

немедленно атаковать турок, ни мгновенно обеспечить морской

транспорт в момент объявления о высадке британской армии в

Бейруте. Я заметил, что, оставляя Дамаск, мы были бы

вынуждены оставить и своих сторонников (результативен

только первый порыв: восстание, которое останавливается или

отступает, обречено), не взяв при этом Акабы, последней

безопасной базы на побережье, по моему мнению,

представлявшей собою единственную, исключая Средний Евфрат,

дверь, ведущую к верному успеху вторжения в Сирию.

Особое значение Акабы для турок состояло в том, что они в

любой момент могли превратить ее в источник угрозы для

правого фланга британской армии. В конце 1914 года турецкое

верховное командование подумывало о том, чтобы сделать ее

своей главной дорогой к Каналу, но из-за серьезных

трудностей с обеспечением продовольствием и водой

отказалось от этого плана в пользу беэршебской дороги.

Однако теперь британцы оставили позиции на Канале и

прорвались к Газе и Беэр Шебе. Это облегчило снабжение

турецкой армии в результате сокращения пути транспортировки

грузов, и, следовательно, в распоряжении турок оказались

дополнительные транспортные средства. Кроме того, Акаба

приобрела еще большее стратегическое значение, чем прежде,

поскольку теперь она была позади правого фланга англичан, и

даже небольшие силы, базировавшиеся в ней, могли серьезно

угрожать либо Эль-Аришу, либо Суэцу.

Арабам Акаба была необходима, во-первых, для расширения их

фронта, что было принципом их тактики, и, во-вторых, для

связи с англичанами. Если бы они ее взяли, в их руках

оказался бы и Синай, а также была бы обеспечена надежная

связь между ними и сэром Арчибальдом Мюрреем. Став таким

образом практически полезными, они получили бы материальную

помощь.

опосредования нашего успеха, не смог бы убедить членов

этого штаба Мюррея в значительности нашего дела. Мюррей был

настроен к арабскому движению дружелюбно, и если бы мы

стали его правым флангом, он экипировал бы нас должным

образом, вероятно, даже без специальных обращений по этому

поводу. Соответственно, окажись Акаба в руках арабов, были

бы полностью удовлетворены ее потребности в продовольствии,

деньгах, артиллерийских орудиях, советниках. Я хотел

контакта с британцами. Хотел, чтобы мы действовали как

правый фланг союзников при захвате Палестины и Сирии, хотел

заявить о наличии воли арабоязычных народов пустыни к

свободе и самоуправлению. Я считал, что, если восстание не

примет участия в генеральном сражении с Турцией, оно будет

вынуждено признать свое поражение и остаться в истории

всего лишь исполнителем отвлекающего удара. Еще при моей

первой встрече с Фейсалом я говорил ему, что свобода

завоевывается, а не даруется.

К счастью, Ауда и Насир прислушались к моим словам, и после

взаимных упреков Несиб распрощался с нами и уехал вместе с

Зеки в Друз Маунтин, чтобы проделать предварительную

работу, необходимую для начала осуществления своего

великого дамасского плана. Мне было известно об отсутствии

у него созидательных способностей, но в мои расчеты

совершенно не входило позволить возникнуть там какому-то

новоиспеченному восстанию, способному лишь испортить нам

все дело. Поэтому я, проявив достаточную осторожность,

прежде чем он успел уехать, забрал у него большую часть

денег, выделенных ему Фейсалом. Этот глупец облегчил мне

задачу, так как понимал, что того, что у него было,

совершенно недостаточно для осуществления всего им

задуманного, и, оценивая нравственность Англии по мерке

собственной низости, пообещал мне больше, если поднимет в

Сирии движение, независимое от Фейсала, и станет его

вождем.

перспектива, и вместо того, чтобы обозвать его трусом, я с

готовностью заверил его в своей помощи, если он сразу же

передаст мне оставшиеся у него деньги, необходимые для

того, чтобы мы смогли дойти до Акабы, где я смогу сколотить

средства, нужные для нашего с ним общего дела. Он принял

мое условие с заметным неудовольствием; Насир же был в

восторге от неожиданно оказавшихся в его распоряжении двух

мешков золота.

И все же оптимизм Несиба оказал на меня некоторое влияние.

Хотя я по-прежнему считал, что освобождение Сирии должно

происходить постепенно и первым шагом было бы совершенно

необходимое взятие Акабы, но теперь полагал, что эти шаги

должны сочетаться. И как только Несиб сошел с намеченного

пути, я решил сам, отчасти в его духе, отправиться в

длинное путешествие по северным областям. Я чувствовал, что

еще один взгляд на Сирию расставит по местам стратегические

идеи, позаимствованные мною у крестоносцев и руководителей

первого арабского завоевания, и приспособит их к обоим

новым факторам -- железным дорогам и присутствию Мюррея в

Синае.

Кроме того, любая непродуманная авантюра в тот момент

отвечала моему подавленному настроению. Это должно было

быть восхитительно -- чувствовать себя свободным, как

воздух, наблюдать, как жизнь пытается обеспечить всем самым

лучшим выбранный мною путь, но сознание того, что я тайно

подтачивал некую важную ось, разрушало мою убежденность.

Арабское восстание началось под фальшивым предлогом

получения шерифом предложенной Англией через сэра Генри

Макмагона помощи для поддержки формирования местных

правительств в частях Сирии и Месопотамии "при сохранении

интересов нашей союзницы Франции". За этим последним

скромным условием стоял договор (хранившийся до совсем

недавнего времени втайне от Макмагона, а значит, и от

шерифа), по которому Франция, Англия и Россия соглашались

аннексировать некоторые из обещанных арабам зон и поделить

всю остальную территорию на сферы влияния.

Слухи об этом обмане дошли до ушей арабов через Турцию.

Востоке отдельным людям доверяют больше, чем официальным

учреждениям. Поэтому арабы, проверившие мое дружелюбие и

искренность в огне сражений, попросили меня как

независимого посредника своим поручительством подтвердить

обещания британского правительства. Мне ничего не было

известно ни об обязательствах Макмагона, ни о договоре

Сайкса -- Пико, которые были сформулированы

предусмотренными для военного времени отделами Форин офиса.

Однако, не будучи последним идиотом, я отдавал себе отчет в

том, что если мы выиграем войну, то принятые перед арабами

обязательства превратятся в простую бумагу. Будь я

порядочным советником, я распустил бы своих людей по домам,

не позволив им рисковать своими жизнями ради такого блефа.

Но арабская воодушевленность была главным инструментом

нашей победы в Восточной войне. Поэтому я заверил арабов,

что Англия будет следовать духу и букве своих обязательств.

Уверенные в этом, они совершали свои подвиги, что же

касается меня, то я, разумеется, вместо того чтобы

гордиться нашим общим делом, постоянно испытывал горький

стыд.

Ясное понимание положения, в котором я оказался, пришло ко

мне однажды ночью, когда старый Нури Шаалан принес в своей

шатер пачку документов и спросил, какому из обещаний

британцев следует верить. От моего ответа и от его

последующей реакции зависел успех или провал Фейсала. После

мучительного раздумья я посоветовал ему положиться на самый

последний по времени из противоречивых документов.

Благодаря этому ответу, по существу отговорке, я за шесть

месяцев стал самым доверенным его советником. Шерифы в

Хиджазе были носителями истины в последней инстанции, и я

успокоил свою совесть, дав Фейсалу понять, насколько

ненадежна его опора. В Сирии всемогущими были англичане,

шериф же не решал ничего. И, таким образом, я стал главной

фигурой.

Но я дал себе обет превратить арабское восстание как в

двигатель его собственного успеха, так и в инструмент для

нашей египетской кампании и вести дело к его окончательной

победе так самозабвенно, чтобы простая целесообразность

подсказала заинтересованным державам необходимость

удовлетворить справедливые нравственные требования арабов.

Это предполагало, что я (что само по себе было довольно

проблематично) должен был выжить в этой войне, чтобы

выиграть самое последнее сражение -- в Палате и поставить

последнюю точку*.

[* Двумя годами позднее наш утомленный кабинет министров

поручил мистеру Уинстону Черчиллю урегулирование на Ближнем

Востоке, и тот за несколько недель на Каирской конференции

развязал весь узел, найдя решения, обеспечивавшие

соблюдение (по крайней мере я так полагаю) буквы и духа

наших обещаний в такой степени, в какой это было в

человеческих силах и не требовавшие жертв никакими

интересами нашей империи и ни одним из интересов других

народов. Таким образом, мы вышли из военного аспекта

ближневосточной авантюры с чистыми руками, но три года были

слишком большим сроком, чтобы завоевать благодарность

народов, если не государств.

Однако не могло быть и речи о том, чтобы разоблачить этот

обман.

Разумеется, я не мог даже помыслить о том, чтобы втянуть

ничего не подозревавших арабов в игру, ставкой в которой

была жизнь. Неизбежно, но по справедливости, нам предстояло

испытать горечь, печальный плод героических усилий.

Поэтому, затаив обиду, я в своем ложном положении (какому

другому младшему лейтенанту когда-либо приходилось так

лгать из лучших побуждений?) и предпринял этот долгий и

опасный рейд, чтобы повидаться с наиболее значительными из

тайных друзей Фейсала и изучить ключевые позиции

предстоявших нам кампаний. Но результаты были несоизмеримы

с риском, а сам по себе этот акт, как и его мотивы, с

профессиональной точки зрения был неоправдан. "Пошли мне

удачу сейчас, пока мы еще не начали", -- молитвенно

просил я судьбу, ясно понимая, что это последний шанс и что

после успешного захвата Акабы я уже никогда больше не смогу

свободно, в безопасности располагать собою, пытаясь

оставаться в тени.

Мне грозила перспектива командования и ответственности, что

претило моей критичной, созерцательной натуре. Я чувствовал

себя неподходящим для того, чтобы занять место человека

прямого действия, потому что моя шкала ценностей по самой

своей сути была противоположна ей, и я презирал то, что

приносило другим удовлетворение. Моя душа всегда алкала

меньше того, что имела, а мои чувства были слишком инертны

в сравнении с чувствами большинства.

Когда я вернулся, было уже шестнадцатое июня. Насир и

Абдулла уже слишком надоели друг другу, и в последнее время

дело дошло до ссоры, но она была легко улажена. Уже через

день старый вождь снова был, как обычно, добр и невыносим.

Когда он входил, мы всегда вставали, и не столько из

почтения к шейхскому достоинству, так как принимали сидя

шейхов и намного более высокого ранга, а потому, что он был

Ауда, а Ауда -- слишком яркое явление, чтобы могло быть

иначе. Старику это нравилось, и как бы он постоянно не

ворчал, все понимали, что он всегда считал нас своими

друзьями.

Теперь мы были в пяти неделях пути от Веджа и израсходовали

почти все взятые с собой деньги. Мы съели у ховейтатов всех

овец, дали отдых одним верблюдам и заменили других, и

нашему выступлению больше ничто не мешало. Новизна

предприятия компенсировала нам все огорчения, и Ауда,

приказавший привезти еще баранины, накануне нашего

отправления устроил в своем громадном шатре прощальный пир

-- величайший из всех на нашей памяти. На нем

присутствовали сотни гостей, и содержимое пяти полных

громадных подносов съедалось так же быстро, как их успевали

приносить.

В восхитительном багряном зареве зашло солнце; по окончании

трапезы весь отряд разлегся вокруг кофейного очага,

мерцавшего под звездным небом, и Ауда, а также некоторые

другие занимали нас поучительными рассказами. Во время

одной из пауз я мимоходом произнес, что вечером пытался

найти Мухаммеда эль-Зейлана, чтобы поблагодарить за

верблюжье молоко, которым он меня лечил, но не застал его в

палатке. Ауда громким радостным криком привлек к себе

всеобщее внимание, все повернулись к нему, и в наступившей

тишине, которая могла предвещать веселую шутку, указал

пальцем на Мухаммеда, уныло сидевшего рядом с кофейной

ступкой, и проговорил громоподобным голосом:

"Ха! Хотите, я расскажу вам, почему Мухаммед пятнадцать

ночей не спал в своей палатке?" Гости захихикали в

предвкушении смешной истории, разговоры замерли, и все

растянулись на земле, опершись подбородками на ладони,

готовые слушать пикантные подробности истории, слышанной,

вероятно, уже раз двадцать. Женщины -- три жены Ауды, жена

Зааля и несколько жен Мухаммеда, занятые угощением, подошли

раскачивающейся походкой, порожденной привычкой переносить

грузы на голове, поближе к занавеске, служившей

перегородкой, и вместе со всеми остальными слушали длинный

рассказ о том, как Мухаммед на глазах у всех купил на

базаре в Ведже дорогую нитку жемчуга, однако не отдал ее ни

одной из своих жен, и поэтому все они, имевшие каждая свои

претензии к мужу, были едины в своей неприязни к нему.

История эта, разумеется, была вымыслом чистой воды, плодом

озорного юмора Ауды, и незадачливый Мухаммед две недели

скитался по чужим палаткам, ночуя то у одного, то у другого

соплеменника, призывая Аллаха к милосердию, а меня -- в

свидетели того, что Ауда лжет.

Я торжественно прочистил горло. Ауда потребовал тишины и

попросил меня подтвердить его слова, но я рассказал другую

историю. "Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, --

начал я традиционным вступлением ко всякому рассказу. --

Нас было в Ведже шестеро: Ауда, Мухаммед, Зааль, Касим

аль-Шимт, Муфадди и ваш покорный слуга. Однажды ночью,

перед самым рассветом, Ауда сказал: "Давайте сделаем набег

на базар". "Во имя Аллаха", -- согласились мы. И пошли:

Ауда в белом плаще и в красном головном платке, в касимских

сандалиях из переплетенных ремешков, Мухаммед босой, но в

шелковой тунике, Зааль... я забыл, в чем был Зааль. Касим в

хлопчатобумажном плаще, а на Муфадди был шелк в голубую

полоску и вышитый головной платок. Ваш покорный слуга был

одет как всегда, как сейчас".

Выдержанная мною пауза погрузила всех в удивленное

молчание. Видно, мне удалось точно передать эпический стиль

Ауды, удачно имитировать волнообразное движение его рук,

его мягкий голос с какой-то волнообразной интонацией,

подчеркивавшей наиболее значительные детали или то, что он

считал такими деталями в общем довольно пустых рассказов.

Притихшие тучные ховейтаты в предвкушении радости

поеживались в своих задубевших от пота одеждах, с жадным

ожиданием глядя на Ауду: они сразу поняли, кого пародировал

рассказчик, хотя искусство пародии как им, так и самому

Ауде было незнакомо. Кофейщик Муфадди, шаммар, бежавший от

наказания за какую-то кровавую расправу, и сам достойный

отдельной истории, заслушавшись меня, забыл подложить в

костер свежих веток.

Я рассказывал о том, как мы вышли из палаток, сообщив все

подробности о каждой из них, и как шли в деревню, подробно

описав каждого верблюда и каждую лошадь, встреченных по

пути, всех прохожих и кряжи окрестных гор без единой

травинки. "Как, по воле Аллаха, -- продолжал я, -- была

пустынной и вся та местность. Мы прошли столько времени,

что можно было выкурить одну сигарету, когда Ауда

остановился и сказал: "Мне что-то послышалось". И

Мухаммед остановился и сказал: "Мне что-то послышалось".

И Зааль: "Слава Аллаху, вы оба правы". Мы все

остановились и прислушались, и я сказал: "Видит Аллах, я

ничего не слышу". И Зааль сказал: "Видит Аллах, я ничего

не слышу", и Мухаммед сказал: "Видит Аллах, я ничего не

слышу", и тогда Ауда сказал: "Слава Аллаху, вы правы".

Мы шли и шли, и земля была голой, и мы ничего не слышали.

Справа от нас верхом на осле ехал какой-то негр. Осел был

серый, с черными ушами, и одна нога у него была черная, а

на плече у него было выжжено вот такое клеймо (я рукой

показал размеры), и он махал хвостом, и ноги его шагали. И

Ауда сказал: "Велик Аллах, это осел". И Мухаммед сказал:

"Велик Аллах, это осел и раб". И мы шли. И был холм. не

большой холм, но все же холм, как отсюда вон до туда.

И мы подошли к холму и поднялись на холм: он был голый, и

вся та земля была голая. И когда мы поднимались на холм и

были у его вершины, и подошли к самому ее верху, видит

Аллах, мой Аллах, великий Аллах, над нами поднялось

солнце".

Этим история заканчивалась. Каждый слышал рассказ об этом

восходе солнца раз двадцать. По сути это была какая-то

бесконечная вереница нанизанных одна на другую фраз,

которые Ауда обычно любил повторять, задыхаясь от

возбуждения. Он мог часами излагать эту "захватывающую"

историю, в которой ничего не происходило и тривиальное

завершение которой очень напоминало его многочисленные

байки. И тем не менее это был рассказ об одном из тех

походов на базар в Ведже, которые действительно

предпринимали многие из нас. Все племя от смеха валялось по

земле.

Ауда смеялся громче и дольше всех, потому что ему

нравилось, когда над ним подшучивали, а бессодержательность

моего эпического порыва приоткрыла ему особенности его

собственного устного творчества. Он обнял Мухаммеда и

признался, что выдумал историю с жемчужным ожерельем. Тот в

знак благодарности пригласил всех позавтракать с ним вместе

следующим утром во вновь обретенном шатре. За час до нашего

выступления на Акабу нам предстояло полакомиться верблюжьим

теленком-сосунком -- легендарным блюдом, сваренным на

кислом молоке женами Мухаммеда, знаменитыми поварихами.

На следующий день после этого запоминающегося завтрака мы

расселись под стеной дома Нури и смотрели на то, как

женщины разбирали большой шатер, больше, чем аудовский, --

восьмипролетный, на двадцати четырех стояках, который был

длиннее, шире и выше любого другого в племени, и новый, как

и все имущество Мухаммеда. Абу тайи переустраивали свой

лагерь для безопасности после того, как мужчины уйдут в

военный поход. И мы всю вторую половину дня ставили

палатки, которые подвозили на верблюдах. На земле

расстилали длинные полотна с веревками по углам и по

сторонам, поднимали их стояками и растягивали веревками,

привязывая их к вбитым в землю колышкам. Затем внутрь

входили хозяйки с легкими шестами и окончательно натягивали

полотно в нужных местах, пока палатка не принимала

окончательный вид и не приобретала прочность, необходимую

для того, чтобы устоять под сильным ветром.

Когда шел дождь, один ряд шестов удаляли, чтобы крыша

получила наклон для стока воды. В летнее время в палатке из

арабского полотна было не так жарко, как в брезентовой,

потому что тепло от солнца не поглощалось редкой тканью из

волоса и шерсти, свободно пропускавшей воздух.